Похоже, это связано с работой. Кертис Диаз чувствовал себя обязанным делать только то, что касалось работы.

перевод с норвежского Любови Горлиной

В том, что касалось чувств, мистер Неверный никогда не делал того, что должен, с горечью подумала она.



— Если это касается работы, то забудь. Новая секретарша сама со всем разберется. Я не собираюсь возвращаться и помогать ей разбираться в моих документах.

— Бога ради, это не имеет отношения к работе! — Он ударил кулаком по столу, и Тесса встревожено оглянулась.

1

— Тогда в чем дело? Мы уже говорили. Слишком много. Нам больше нечего сказать друг другу.



— Ты никогда не говорила, что любишь меня!

Дорте открыла помойный бачок. В нос ей ударило зловоние. Гнили старые картофельные очистки — было больше двадцати градусов тепла. Соседнему фермеру следовало не откладывая прислать за отходами своего мальчишку, а то накормленная ими скотина может и заболеть. Дорте, как могла, утрамбовала отходы. Крышка в свое время была так помята, что отказывалась плотно закрывать бачок. Большая щель приглашала мух и других насекомых в даровую столовую. Кусты над бачком паук оплел паутиной. Три мухи запутались в ней и теперь неподвижно ожидали, когда он ими полакомится. Но паука там не было. Может, его постигла неожиданная гибель. «Птицам тоже нужно жить», сказал бы отец. От этой мысли Дорте показалось, будто отец прислал ей с небес открытку.

Когда она вернулась в дом, Вера с мрачным лицом вытирала кухонный стол, а мать залила кипятком только что смолотый кофе. На ее бледном лице проступали красные пятна. Блузка распахнулась, как будто на ней не было пуговиц. Но мать никогда не застегивала одежду. Черная, запачканная юбка доставала до щиколоток. Мать уже давно утратила и пышные бедра, и маленький округлый животик. Ее тело словно опустело изнутри, совсем как золотые часы дяди Иосифа, в которых не было механизма. В те вечера, когда мать особенно уставала, ее лицо напоминало яблоко, долго провалявшееся на земле.

Его слова, словно падающие капли, нарушили безмолвную гладь, и каждое последующее было страшней предыдущего. Тесса побледнела. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но не произнесла ни слова.

— Молитва — единственное, на что теперь можно положиться. Она та ниточка, что связывает нас с Богом, — сказала мать и выпрямила спину.

— Я… я… — наконец просипела она и не узнала собственного голоса. — Я не сказала, потому что это смешно. — Чтобы придать весу своим словам, она рассмеялась, но смех получился истеричным. Официант подошел, чтобы забрать посуду, и Кертис велел ему прийти попозже. Тот кивнул. Тесса почувствовала приступ нарастающей паники.

Вера вскинула голову, и ее длинные волосы взлетели, на лице появилось выражение, словно ей хотелось кого–то убить.

— Это не смешно, — сказал Кертис и наклонился вперед, так что расстояние между ними сократилось до минимума. — Ты не из тех женщин, которые спят с мужчинами ради интереса или удовольствия. Такие, как ты, делают это, если что-то чувствуют, если сердце подсказывает им, что делать.

— Молитва! — воскликнула она. — Тогда, значит, нам не на кого надеяться.
Они не подумал подкинуть нам несколько жалких
литов, чтобы мы могли хотя бы обновить одежду или заплатить за квартиру! Зря мы продали дом в Белоруссии и переехали в эту жалкую дыру, где живут только пьяницы и мерзкие бабы! — Она вытирала стол, стараясь, чтобы ее движения попадали в такт словам. Потом сполоснула тряпку в цинковой шайке и стала выжимать с такой силой, что у нее побелели суставы на пальцах; выжав, она демонстративно сложила тряпку вчетверо и хлопнула ею по крану.

— Я думала, мы с этим уже разобрались, — пробормотала Тесса. — Почему я не хотела интрижки с тобой.

— Пожалуйста, вынеси воду! — попросила мать, глядя на Веру с печальным удивлением. Как будто до нее только сейчас дошло, что этот рожденный ею ребенок способен на столь презрительное отношение к Богу.

— С этим мы разобрались, — согласился Кертис. — Это заставило меня задуматься, почему ты спала со мной.

Вера с остервенением выплеснула воду из шайки в ведро и большая часть воды попала на стену. Через минуту она уже стояла за ширмой и расчесывала свои длинные светлые волосы. Потом надела красивую блузку и короткую юбку, которая при ходьбе колыхалась вокруг бедер. Значит, ее и сегодня вечером не будет дома!

Попытка Тессы опровергнуть правду не удалась. И она даже больше не злилась на него. Она не могла понять, чего он добивался, приехав сюда, но ее любопытство уже было не так важно по сравнению с чувством поражения, которое она потерпела.

— Дорогая, заплети косы или как–нибудь подбери волосы, — мягко, но настойчиво сказала мать.

— Ты прав, — кивнула Тесса. — Дело не будет закончено, пока ты не вытащишь из меня всю правду. — Она усмехнулась, но в глазах у нее стояли слезы, и рука ее терзала салфетку на коленях. — А нам бы этого не хотелось, да? Кертис Диаз всегда доводит до конца все дела, да? Даже если это может подождать. Да. Я не собиралась этого делать и знала, что это глупо, но сердцу не прикажешь. Я влюбилась в тебя. Несмотря на все мои попытки этого избежать, я влюбилась, и ты совершенно прав. Я спала с тобой, потому что хотела этого. Меня останавливало только то, что тебе не нужны были постоянные отношения. Я по глупости полагала, что смогу насладиться хотя бы временными. Но мысль о том, что ты мог встречаться с Люси, заставила меня понять, что надеяться не стоит. Вот так, Кертис. Ты счастлив?

Вера не ответила матери, но и не выполнила ее просьбу. Она сняла с вешалки, висевшей у двери, сумочку и куртку и уже хотела идти. Мать положила руку ей на плечо, Вере это не понравилось. Она передернула плечами, словно сгоняя навязчивое насекомое. По лицу матери скользнула тень. Она напомнила о морозном зимнем дне над рекой. Тихая, белая, исполненная тоски, о которой нельзя говорить.

— Потрясающе, необыкновенно счастлив. — Он улыбнулся ей, и она замерла.

Вскоре шаги Веры послышались уже на крыльце. И она не старалась ступать как можно тише.

— Хорошо. Я рада за тебя. А теперь, когда ты вытянул из меня признание, почему бы тебе не сделать мне огромное одолжение и не уйти? Не порти мне встречу Нового года.

— Есть люди, которые больше тоскуют телом, чем головой. И поскольку дела явственнее, чем мысли, Верино горе нам виднее, — сказала мать, когда они с Дорте остались одни. Ее голос потонул во вздохе, но лицо было лишено всякого выражения.

— Похоже, у тебя входит в привычку просить меня уйти тогда, когда я этого не хочу. — Он протянул руку и погладил ее по щеке, прежде чем она успела отпрянуть. Все внутри у нее похолодело — Ты правда считаешь, что я приехал сюда, чтобы услышать, как ты это скажешь?

Дорте всю жизнь слышала, что у нее с Верой разные характеры. Мать говорила, что Дорте тоскует по отцу более сдержанно, чем Вера, но это отнюдь не означает, что горе Дорте меньше, чем горе сестры. Однако для Дорте горе не было ни большим, ни маленьким. Оно было как осколки стекла, застрявшие в горле.

Тесса пожала плечами. На щеке, к которой он прикоснулся, ей словно клеймо выжгли.

— Я приехал сюда, потому что… — Он вспыхнул и неожиданно показался ей ранимым и неуверенным, и это было так на него не похоже.

Вера часто вымещала свою тоску на близких. Или уходила надолго, не говоря матери, куда пошла. Горе Дорте, напротив, напоминало летучую мышь зимой. Оно висело вниз головой, ухватившись за балку цепкими коготками. Можно было подумать, что оно зависит от времени года.

— Потому что?.. — повторила Тесса из любопытства, которое ее мучило, потому что он вдруг замолчал.

Мать пристрастилась к молитвам еще до того, как они переехали в Литву. Сначала Дорте делалось от них жутко. Но теперь эти беседы матери с Богом стали обычными. Они напоминали загадочные псалмы или скрип старой лестницы. Сегодня утром мать просила Пресвятую Богородицу простить Веру, которая накануне слишком поздно вернулась домой. Мать объяснила, что у молодых людей чересчур много соблазнов. Дорте считала, что Богородице уже давно известно об этом. Сама Вера не просила извинения, она лежала с закрытыми глазами и делала вид, что спит.

Он поймал ее взгляд и пожал плечами.

Дорте привыкла толковать молитвы матери, вникая не в произносимые ею слова, а в их глубинный смысл. Таким образом она узнавала, что мать думает о ней и о Вере. Матери, например, был известен их разговор о том, что они обе хотели бы уехать отсюда. Далеко–далеко. На Запад. Собственно, мать должна была понять их желание — ведь она и сама в свое время покинула отчий дом. Но, похоже, поступки, простительные ей, оказывались не простительными для Веры и Дорте.

— Потому что я был таким. Таким, как ты описала. Человеком, который не хотел пускать корни. Единственной моей привязанностью была Анна, к тому же работа не оставляла мне времени. Конечно, если бы я захотел, то нашел бы возможность, но я не хотел! Мне нравилась моя жизнь, или же я думал, что она мне нравится.

У Тессы дыхание перехватило. Она не хотела зря надеяться, но он так смотрел на нее…

Отец научил девочек литовскому еще в раннем детстве, это был его родной язык Мать тоже знала литовский, но молилась она всегда по–русски. К Богородице она обращалась только из вежливости; кончалось все тем, что она читала утром «Отче наш», сидя на табурете возле газовой плиты с кофейной мельницей в руках. Как будто они оба, и мать и Бог, одинаково любили утренний кофе. Он сидел на своих небесах и ждал, когда закипит вода и мать зальет кипятком размолотые кофейные зерна. Если стояла стужа, Богу приходилось ждать. В такие дни мать брала свой старый халат с оторочкой из искусственного меха и, завернувшись в него, ложилась под одеяло на раскладной диван.

— Ты говорил, что сколько людей, столько и мнений, — заметила она. Он накрыл ее руку своей, и она не шелохнулась. Давление его ладони было теплым, уверенным, сильным и таким же приятным, как и прежде. Все было как раньше. — Я действительно так думал. — Тесса открыла рот, чтобы что-то сказать, но он приложил палец к ее губам. — Пару дней назад я говорил себе, что могу вздохнуть с облегчением, потому что сумел избежать серьезных отношений… Нет, позволь мне закончить! Я считал, что могу уйти и вернуться к своей прежней жизни. Я пытался как мог.

— Знаю, что пытался. Я видела твое фото в газете. С блондинкой.

В молитвах она часто повторяла, что они должны быть благодарны дяде Иосифу, давшему им крышу над головой, но никогда не упоминала о том, что она много помогает старику. Особенно, когда подходило время платить за квартиру. Она стирала и чинила ему белье, готовила обед, работала на огороде, расчищала снег. А также кормила кур и даже резала и ощипывала их. Случалось, мать обсуждала с Богом то, чего, строго говоря, она знать не могла. Например, что Дорте однажды стояла у изгороди с сыном пекаря Николаем и делала вид, будто не замечает, как он обнял ее за талию и крепко прижал к себе. Но Дорте–то это знала! Она тогда словно парила в воздухе. Словно ее кожа только и ждала его прикосновения.

Кертис фыркнул.



— Пытался — подходящее слово. Господи, я даже не помню, как ее звали. Она была частью моего «Плана по возвращению к прежней жизни». Она не отказалась со мной сфотографироваться. Это повысит ее рейтинг в мире моды.

Иосиф, дядя отца, был худой, жилистый человек, почти все время проводивший у окна в ожидании сына, который приезжал к родителям из Вильнюса. Деньги с квартирантов получал сын. Старик предпочел бы получать вместо платы помощь, на деньги он смотрел сквозь пальцы.

Он не помнил, как ее зовут! Ее сердце екнуло. Реальность сдалась, не выдержав напора надежды.

— Я преуспел только в выпивке. Метался по офису с больной головой, словно разъяренный зверь, кричал на всех, кто попадался мне под руку. Слава богу, народу было немного. Я пялился в монитор и ничего не мог делать.

— Комнаты в любом случае никуда не денутся, — говорил обычно дядя Иосиф.

Жители городка называли его литвак, то есть еврей. Про него ходило много недобрых историй о том, как он бегал с места на место и пережил концлагерь. Один из учителей, не говоря прямо, намекнул, будто в том, что русские пришли в Литву в 1944 году, виноваты евреи. Он называл их коммунистами. А еще им в школе рассказывали о Ромасе Каланте, молодом герое, который в 1972 году совершил самосожжение, протестуя против присутствия в стране русских. Сжечь себя — какой ужас! Сам дядя Иосиф ничего не рассказывал, и Дорте не понимала, откуда другие так хорошо о нем всё знали.

— О, понимаю, — тихо сказала Тесса.

Анна, дядина жена, не всегда помнила, кем им приходятся мать, Вера и Дорте. У нее в голове что–то помутилось. Она часто злобно набрасывалась на них, когда они приносили выстиранное и выглаженное матерью белье или приготовленную еду. Вера наотрез отказывалась ходить туда, и это стало обязанностью Дорте. Так было и в тот вечер.

— Ты? Правда? Понимаешь? Как я скучал по тебе? Не думаю, что ты можешь это понять. Если бы кто-то сказал мне полгода назад, что я буду искать постоянства так, словно от этого зависит моя жизнь, я бы прилюдно высмеял его.

Она осторожно спустилась по лестнице с кастрюлькой уже остывшего картофельного пюре и помогла дяде разогреть его. Запах соленых огурцов в укропном рассоле, стоявших в глиняном горшке в коридоре, распространялся по всему дому. Мать обычно заполняла синеватую трехлитровую банку, закручивала металлическую крышку и ставила банку в погреб. Но запах укропа все равно встречал всех, кто открывал дверь.

— Ты говорил…

Дядя Иосиф попросил Дорте почитать ему вслух уже зачитанную газету «Lietuvos rytas». Дорте с удовольствием это делала, таким образом она упражнялась в литовском. Говорить на чужом языке — одно, а читать или писать — совсем другое. Она это поняла сразу, как только попала в литовскую школу.

— Я хочу сказать… — Он оглянулся и откашлялся. — Я хочу сказать, что люблю тебя. Не просто жажду тебя, хотя и это тоже, но ты нужна мне, я не могу представить, что буду делать без тебя.

Похожая на яйцо голова старого дяди Иосифа была покрыта седыми влажными кудряшками. Будь у него меньше морщин и будь он не так стар и скован в движениях, он напоминал бы новорожденного. Голова у дяди всегда была немного наклонена, рубашка на груди — в пятнах. Мать считала, что пятна на рубахе оттого, что дядя неаккуратно сплевывает жевательный табак. Очки он носил чуть опустив, чтобы удобно было смотреть и поверх них. Не знай Дорте его так хорошо, она могла бы подумать, что дядя сердится.

Их взгляды встретились, и Тесса ответила на его улыбку, прочитав его мысли.

— Я слышал, что Вера опять ушла и хлопнула дверью! — сказал он, когда они сделали перерыв в чтении.

— Я думаю, никто не заметит, если мы ненадолго отлучимся.

— Да, но…

Они выскользнули из столовой, словно подростки, и Кертис что-то пробормотал хозяину о том, что им нужно что-то захватить и что они скоро вернутся.

— Твоей маме приходится нелегко!

— Скоро? — спросила Тесса, когда они почти бежали по лестнице в ее комнату.

На это Дорте нечего было возразить, поэтому она предложила почитать еще. Дядя кивнул и поставил локти на колени. Потом закрыл глаза и стал слушать.

— Да, помнишь, я как-то сказал, что жажду тебя. Мне кажется, что это длится уже целую вечность, и я не думаю, что способен сейчас контролировать свое тело.

Как только ключ повернулся в замке, Кертис показал ей, что имел в виду. Он со стоном втащил ее в комнату, прижал к двери и стал жадно искать ее рот.

Анна обычно сидела с опущенной головой. Стол служил для нее солидным препятствием, не позволявшим ей упасть, если бы она вздумала прогуляться, но забыла, что для этого сперва необходимо встать на ноги. Время от времени Анна выпрямлялась и открывала рот, словно собиралась что–то сказать. Но чаще она тут же забывала об этом и сидела, втягивая воздух сквозь зубы. Как правило, она теребила в руках свою косу, перекинутую через плечо. Толстую и блестящую, словно смазанную для сохранности воском. Выражение лица у Анны редко менялось, оно всегда предупреждало: берегись, а то ударю! Дорте ни разу не видела, чтобы Анна кого–нибудь ударила, однако смотреть на нее было неприятно.

Она была столь же нетерпелива. Их руки дрожали, когда они срывали с себя ненужную одежду. Кровать им сейчас была не нужна.

— Потом мы проведем там столько времени, сколько захотим, — пообещал он, — но сейчас я хочу тебя прямо здесь и прямо сейчас.

Хорошо, что в руках у Дорте была газета. Пока она читала о том, что президент Паксас должен предстать перед судом, ей показалось несправедливым, что ее отец умер, а вот Анна, с ее больной головой, преспокойно живет. Из–за этого Дорте стала читать слишком быстро.

Тесса обняла его за шею и застонала. Она оплела его ногами и удовлетворенно вздохнула…

— Нет–нет… Что ты сказала? — остановил ее дядя Иосиф: по его голосу было ясно, что он ничего не понял.

Их тела содрогнулись одновременно, и Тесса прижалась к нему, когда он понес ее на кровать.

Дорте пришлось прочесть все сначала, но и она тоже не поняла, надо судить президента или нет.

— В следующий раз, любимая, у нас будет сколько угодно времени. Но сейчас я просто не мог ждать.

— Дядя Иосиф, — сказала она наконец, — это старая газета. Мы ее уже читали.

— Можно подумать, что я этого не знаю! Просто мне нравится по нескольку раз слушать одно и то же! — торжественно заявил дядя.

— Я тоже… — пробормотала она. Она провела ладонью по его груди. Улыбнувшись, он ответил ей тем же, и она тихонько застонала, когда он прикоснулся к ее соску.

Вскоре Анна забеспокоилась, и дяде пришлось уложить ее в постель. Дорте свернула газету, взяла свою кастрюльку и пожелала старикам доброй ночи.

Когда она поднялась к себе, мать гладила рубашки священника. Их следовало отдать завтра утром. Она скривила губы и сдула волосы с разгоряченного лица. Потом улыбнулась Дорте.

— Ты самое прекрасное создание на всей планете, — сказал он торжественно. — По сравнению с тобой все остальные женщины кажутся обыкновенными. — Он опустился ниже и поцеловал ее грудь, Тесса положила руку ему на голову и улыбнулась, когда он посмотрел на нее. — Без тебя моя жизнь не имеет смысла. — Он приподнялся так, что их лица оказались на одном уровне.

— Они поели?

— Да.

Она поцеловала его и прижалась к нему всем телом.

— Ты вымыла тарелки? И поставила их на место?

— Да.

— Ты не представляешь себе, как долго я ждала этих слов, — призналась она, улыбнулась и выгнулась, когда его ладонь прошлась по ее бедру, нырнула чуть глубже. У нее перехватило дыхание. Она засмеялась: — А что с ужином, который ждет нас внизу?

— И почитала дяде Иосифу?

— Хм. Хороший вопрос, — усмехнулся он, продолжая исследовать ее тело. — Я хочу прикасаться к тебе, Тесса… говорить, как я люблю тебя… как хочу провести всю жизнь рядом с тобой… Я хочу, чтобы у нас были дети, братья и сестры Анны, хочу, чтобы мы вместе встречали старость… И я действительно хочу, чтобы ты спрашивала меня каждый вечер, как прошел день, когда я прихожу с работы, чтобы ты устраивала эти дурацкие семейные обеды…

— Да, о президенте.

— Ты имеешь в виду меня, Анну и других детей, о которых ты мечтаешь? — Разве такое возможно?

— Он ничего не сказал, когда приедет его сын?

Тессе хотелось смеяться и плакать одновременно.

Мать никогда не произносила имени дядиного сына. Таким образом она как будто отстранялась от неприятностей, которые этот сын им доставлял, если они не могли вовремя заплатить за квартиру.

— Да, любимая. Старый год на исходе, и старая жизнь тоже. Я осознал значение времени, когда торопился сюда. Что-то заканчивается, и начинается нечто новое, прекрасное. Вечность перед нами… Это чудесно.

— Да, — выдохнула Тесса.

— Нет, ничего.

— Так что мы будем делать? Пойдем вниз или останемся здесь?

Дорте взяла из корзины белье и стала его складывать, хотя мать даже не просила ее об этом.

— Думаю, пойдем вниз. — В ее улыбке было столько любви! — Теперь я не буду прятаться здесь, когда часы пробьют полночь.

— Я рада, что ты не волнуешься. Не принимаешь этого близко к сердцу, — сказала мать и расправила рукав на рубашке священника. Манжеты рукавов должны лежать точно на груди рубашки, а сам рукав — загнут за спину.

Ей показалось или же Билл и его жена и правда переглянулись, когда она попросила накрыть столик на двоих?

— Спрыснуть эту простыню?

Не важно. Значение имело только то, что человек, которого она любила, был рядом, и когда часы пробили полночь, его поцелуй пообещал ей такое будущее, о котором она не смела мечтать.

— Да, пожалуйста.

Дорте набрала воды в брызгалку и разложила простыню на столе.

— У Веры нервы никуда не годятся, — сказала мать. — Она так расстраивается, что у нас нет денег.

Дорте не поняла, к кому мать обращается — к ней или к Богу. И потому промолчала.



В десять они покончили со всеми делами, и мать зевнула. Потом завела часы и приготовилась ко сну. Но даже в полночь она все ходила от окна к окну, ничего не говоря о том, о чем думали они обе: Вера еще не вернулась домой. Дорте было больно смотреть на мать, хотя она уютно устроилась в отцовском кресле, раскрыв на коленях атлас.