Чьи-то руки приподняли подол его туники (в Антиохии Клодий не носил тогу, она мешала стилю его жизни) и сняли с него набедренную повязку, которую римляне надевают, когда выходят из дому, одетые только в туники. Он сопротивлялся, ничего не понимая, но множество рук подняли его, уложили на что-то плоское и жесткое и стали держать за руки и за ноги.

— Не сопротивляйся, Публий Клодий, — весело сказал голос. — Не часто нашему жрецу приходится трудиться над таким большим, поэтому работать будет легко. Но если ты двинешься, он может отрезать больше, чем полагается.

Чужие пальцы взяли его пенис, вытянули его… Что происходит?! Сначала Клодий подумал о кастрации. От страха он обмочился и обгадился, вызвав хохот присутствующих. После этого он лежал неподвижно, но визжал, кричал, лепетал, выл. Где он, если им не приходится затыкать ему рот?

Они не кастрировали его, хотя то, что они проделали, было ужасно больно. Боль пронизывала его до самого кончика пениса.

— Вот и все, — сказал голос. — Ты хороший мальчик, Публий Клодий! Теперь ты навсегда — один из нас. У тебя быстро все заживет, если ты несколько дней не будешь совать свой фитиль во что-нибудь нехорошее.

На него опять надели набедренную повязку, испачканную экскрементами, поправили тунику — и Клодий выключился. Потом он так и не узнал, то ли его ударили по голове, то ли он сам потерял сознание.

Проснулся он в своем доме, на своей кровати, с больной головой и чем-то очень болезненным между ног. Эта боль была первым, что он ощутил, прежде чем вспомнить, что с ним произошло. Сразу забыв о боли, он вскочил с кровати и, ахнув от ужаса, опустил руку к пенису, чтобы проверить — вдруг там ничего больше нет? Казалось, все на месте, только что-то странное багрово блестело между засохшими полосками крови. Что-то, что он обычно видел во время эрекции. И даже сейчас он еще не понял. Хотя он слышал об этом и знал, что только евреи и египтяне делают это, но прежде не видел ни одного еврея, ни одного египтянина. Очень медленно к нему приходило понимание. И когда Публий Клодий наконец понял, он заплакал. У арабов тоже это принято, раз они сказали, что теперь он — один из них. Они обрезали его, они отрезали ему крайнюю плоть!



Публий Клодий отплыл в Тарс. Море наконец было свободно от пиратов благодаря Помпею Магну. В Тарсе он сел на корабль, идущий к Родосу. Из Родоса он отправился в Афины. К тому времени у него так все великолепно зажило, что он вспоминал о том, что с ним сделали арабы, только когда мочился. Была осень, но Клодий преодолел все шторма Эгейского моря и сошел на землю в Афинах. Оттуда он поехал в Патры, потом в Тарент — и понял, что он почти дома. Он, обрезанный римлянин.

Путь по Аппиевой дороге переживался Клодием тяжелее всего, ибо он понял, насколько умно поступили с ним арабы. Он никому не посмеет показать свой пенис. Если кто-нибудь увидит это, позорная история сразу сделается достоянием общественности и Клодий превратится в посмешище, в объект шуточек и веселья. И он никогда не сможет отрицать случившегося. Он сможет справлять нужду в Риме, только если научится терпеть, пока не обеспечит себе уединение. А женщины?! Все это в прошлом. Никогда больше не сможет он развлекаться в объятиях женщины, если только не купит какую-нибудь незнакомую, не использует ее в темноте и в темноте же не выгонит вон.

В начале февраля Публий Клодий приехал домой — в дом большого брата Аппия Клавдия на Палатине, который тот купил на деньги жены. Когда Клодий вошел, при виде его большой брат Аппий разрыдался, настолько тот выглядел усталым и повзрослевшим. Самый младший в семье возмужал, и, без сомнения, это далось ему нелегко. Естественно, Клодий тоже заплакал, так что прошло некоторое время, прежде чем он смог поведать брату о своих злоключениях. После трех лет на Востоке он возвратился еще беднее, чем был. Чтобы добраться до Рима, он вынужден был занять деньги у Квинта Марция Рекса, которому что-то очень не понравилось: то ли рассказ, то ли необъяснимый отъезд, то ли банкротство Клодия.

— У меня было так много всякого добра, — печалился Клодий, — двести тысяч наличными, драгоценности, золотая посуда, лошади, которых я мог бы продать в Риме за пятьдесят тысяч каждую, — и ничего этого нет! Все это украла кучка грязных, вонючих арабов!

Большой брат Аппий похлопал Клодия по плечу. Он был поражен количеством перечисленных трофеев. Он и половины этого не получил от Лукулла! Но конечно, Аппий ничего не знал об отношениях Клодия с фимбрийскими центурионами и о том, каким способом была приобретена большая часть Клодиева улова. Сам Аппий Клавдий теперь заседал в Сенате, и жизнь его была свободна от забот — как дома, так и в политике. Его служба квестором в Брундизии и Таренте получила высокую оценку — хороший старт для большой карьеры, как он считал. У него имелась для Клодия грандиозная новость, которую он сообщил младшему брату тотчас, как только улеглись эмоции от встречи.

— Не печалься по поводу отсутствия денег, мой дорогой братец, — успокоил его Аппий Клавдий. — Больше ты никогда не будешь безденежным.

— Не буду? Что ты хочешь сказать? — изумился Клодий.

— Ко мне приходили с предложением брака для тебя. И какого брака! За всю мою жизнь я и мечтать не мог о таком. Я бы даже и не посмотрел в том направлении, разве что Аполлон явился бы ко мне во сне. Но Аполлона не потребовалось. Публий, это чудесно! Невероятно!

Когда Клодий побелел от этой чудесной новости, Аппий Клавдий объяснил реакцию брата потрясением от такого счастья, но никак не ужасом.

— Кто? — смог выговорить Клодий. — И почему я?

— Фульвия! — крикнул Аппий. — Фульвия! Наследница Гракхов и Фульвиев, дочь Семпронии, единственного ребенка Гая Гракха, правнучка Корнелии, матери Гракхов, родственница Эмилиев, Корнелиев Сципионов!

— Фульвия? Я знаю ее? — спросил ошеломленный Клодий.

— Наверное, ты не замечал ее. Но она тебя заметила. Это случилось, когда ты обвинял в суде весталок. Тогда ей было не более десяти лет. А теперь ей восемнадцать.

— О боги! Семпрония и Фульвий Бамбалион — самая непохожая на других пара в Риме! Они могли выбрать любого. Но почему меня?

— Ты лучше поймешь, когда увидишь Фульвию, — ухмыльнулся Аппий Клавдий. — Недаром она — внучка Гая Гракха! Даже римский легион не сможет заставить Фульвию сделать то, чего она не хочет. Фульвия выбрала тебя сама.

— Кто унаследует все деньги? — спросил Клодий, начиная приходить в себя. К нему возвращалась надежда на то, что ему удастся сорвать эту изумительную сливу так, чтобы она упала прямо на него. Обрезанного…

— Фульвия — наследница всего. Состояние больше, чем у Марка Красса.

— Но lex Voconia… Женщина не может наследовать!

— Дорогой мой Публий, конечно может! — уверил Аппий Клавдий. — Корнелия, мать Гракхов, обеспечила для Семпронии сенаторское освобождение от lex Voconia, а Семпрония и Фульвий Бамбалион добыли такое же освобождение для Фульвии. Почему, ты думаешь, Гай Корнелий, плебейский трибун, так старался лишить Сенат права освобождать некоторых граждан от исполнения законов? Больше всего он был недоволен тем, что Семпрония и Фульвий Бамбалион просили Сенат разрешить Фульвии быть наследницей семейного имущества.

— Да? — переспросил Клодий, все больше поражаясь.

— Ну конечно! Ты же находился на Востоке, когда это происходило, и был слишком занят, чтобы обращать внимание на наш ничтожный Рим, — сказал Аппий Клавдий, глупо улыбаясь. — Это происходило два года назад.

— Значит, Фульвия — богатая наследница, — медленно проговорил Клодий.

— Да, Фульвия получает огромное состояние. А ты, дорогой братец, получаешь Фульвию!



Но сумеет ли он получить Фульвию? На следующее утро Клодий тщательно оделся, правильно задрапировал тогу, причесал волосы, чисто побрился и отправился в дом Семпронии и ее мужа, последнего члена той самой семьи Фульвиев, которая так горячо поддерживала Гая Семпрония Гракха. Когда пожилой управляющий проводил гостя в атрий, Клодий увидел не особенно большой или дорогой дом. Этот дом не был даже красивым. И располагался не в лучшей части Карин. Храм богини Теллус (выцветшее старое строение, которому милосердно позволено было разрушаться) заслонял от него вид на Авентинский холм, а инсулы Эсквилина находились всего через две улицы.

Марк Фульвий Бамбалион, как сообщил Клодию управляющий, нездоров. Его примет госпожа Семпрония. Хорошо зная поговорку, что все женщины похожи на своих матерей, Клодий почувствовал, что сердце его упало при виде знаменитой и неуловимой Семпронии, типичной представительницы рода Корнелиев, пухлой и домашней. Она родилась незадолго до самоубийства Гая Семпрония Гракха. Единственный выживший ребенок из той несчастной семьи, она была отдана в жены — как долг чести — единственному выжившему ребенку Фульвиев, союзников Гая Гракха, ибо в результате той напрасной революции те потеряли все. Семпрония и Фульвий поженились во время четвертого консульства Гая Мария, и, пока Фульвий (который предпочел взять новое прозвище Бамбалион — «Заика») старался сколотить новое состояние, его жена старалась стать незаметной. И в этом она настолько преуспела, что ее не смогла заметить даже Юнона Луцина, поэтому она оставалась бесплодной. Но на тридцать девятом году Семпрония посетила Луперкалию (праздник в честь Луперка — божества стад). И ей повезло. До нее дотронулись куском свежесодранной козлиной шкуры, когда жрецы коллегии танцевали и бегали голые по городу. Это было верное средство от бесплодия. Исцелило оно и Семпронию. Через девять месяцев она родила Фульвию, своего единственного ребенка.

— Публий Клодий, добро пожаловать, — приветствовала она посетителя, указывая тому на кресло.

— Госпожа Семпрония, это большая честь для меня, — отозвался Клодий, стараясь показать себя с лучшей стороны.

— Думаю, Аппий Клавдий уже сообщил тебе новость? — спросила будущая теща с совершенно непроницаемым лицом, оценивая Клодия взглядом.

— Да.

— Ты хочешь жениться на моей дочери?

— Об этом я и мечтать не смел.

— О чем? О деньгах или о браке?

— И о том, и о другом, — признал он, решив, что не стоит лукавить: никто не знал лучше, чем Семпрония, что он никогда не видел ее дочери.

Она кивнула, довольная его ответом.

— Это, конечно, не тот брак, который я выбрала бы для нее, да и Марк Фульвий не в восторге, — вздохнула Семпрония, пожав плечами. — Однако Фульвия недаром внучка Гая Гракха. Во мне нет той стойкости духа, которой обладали все Гракхи. Муж мой тоже не унаследовал подобного качества от Фульвиев. И это, наверное, разгневало богов. Поэтому Фульвия взяла себе все то, чего не досталось нам с мужем. Я не знаю, почему она вдруг заинтересовалась тобой, Публий Клодий, но это так. И произошло это восемь лет назад. Именно тогда она приняла решение выйти замуж только за тебя, и больше ни за кого. И до сих пор своего решения не изменила. Ни Марк Фульвий, ни я не можем с ней справиться. Она сильнее нас. Если ты возьмешь ее, она — твоя.

— Конечно, он возьмет меня! — проговорил молодой голос с порога, выходящего в сад перистиля.

Вошла Фульвия. Вернее, не вошла, а вбежала. Это было в ее характере. Она просто бросалась на то, чего хотела, не тратя времени на раздумья.

К удивлению Клодия, Семпрония немедленно встала и ушла. Оставила дочь наедине с ним? Насколько же твердый характер был у Фульвий?

Клодий не мог выговорить ни слова. Он только смотрел. Фульвия была красавицей! Глаза — синие, волосы странно пестрые, бледно-каштановые, рот красиво очерчен, нос орлиный. Девушка была почти одинакового с ним роста, с пышной фигурой. Необычная. Совсем не такая, как все. В знаменитых семьях Рима таких не попадалось. Откуда она появилась? Конечно, он знал историю Семпронии о ее посещении Луперкалии и теперь подумал, что Фульвия — гостья из иного мира.

— Ну, и что ты скажешь? — строго спросило это необычное существо, усаживаясь в кресло, в котором только что сидела мать.

— Только то, что у меня перехватило дыхание.

Ответ ей понравился. Она улыбнулась, обнажив прекрасные зубы, крупные, белые и сильные.

— Это хорошо.

— Почему я, Фульвия? — спросил Клодий, сосредоточившись на главной трудности, на своем обрезании.

— Ты — необычный человек, — объяснила она, — и я тоже. Ты живешь чувствами. Я — тоже. Ты все воспринимаешь так, как воспринимал мой дед, Гай Гракх. Я боготворю своих предков! И когда я увидела тебя в суде, как ты сражался против значительно превосходящих тебя сил, против Пупия Пизона, Цицерона и других, насмехавшихся над тобой, мне хотелось их всех убить! Да, мне было только десять лет, но я знала, что нашла своего Гая Гракха.

Клодий никогда не рассматривал себя в сравнении с одним из братьев Гракхов, но Фульвия только что уронила в землю интересное зерно. А что, если он выберет себе сходную карьеру — аристократ-демагог, выступающий в защиту неимущих? Разве это не в точности будет соответствовать тому, чем он занимался до сих пор? Для него это будет легко, ибо у него имеется талант ладить с беднотой, — талант, которого не было у Гракхов!

— Ради тебя я попробую, — сказал он и очаровательно улыбнулся.

У нее перехватило дыхание. Но затем она холодно сказала:

— Я очень ревнива, Публий Клодий. И поэтому со мной тебе будет трудно. Если ты хоть посмотришь на другую женщину, я выцарапаю тебе глаза.

— Я не смогу смотреть на других женщин, — серьезно отозвался он, переходя от комедии к трагедии быстрее, чем актер успевает сменить маски. — На самом деле, Фульвия, может получиться так, что, когда ты узнаешь мою тайну, ты сама не захочешь смотреть на меня.

Она нисколько не смутилась. Наоборот, это ее заинтересовало. Она даже подалась вперед.

— Твою тайну?

— Мою тайну. И это действительно тайна. Я не потребую от тебя клятвы хранить ее, потому что существуют только два типа женщин: те, кто клянутся, а потом все выбалтывают, и те, кто сохраняют тайну, не давая клятвы. Ты, Фульвия, к какому типу женщин принадлежишь?

— Это зависит от тайны, — ответила она, чуть улыбнувшись. — Думаю, я — и та, и другая. Поэтому я не буду клясться. Но, Публий Клодий, я умею быть верной. Если твоя тайна не уронит тебя в моих глазах, я сохраню ее. Я сама выбрала тебя в мужья и останусь верна тебе. Я умру за тебя.

— Не умирай за меня, Фульвия, лучше живи для меня! — крикнул мгновенно влюбившийся Клодий.

— Расскажи мне! — живо потребовала она.

— Пока я был в Сирии с моим зятем Рексом, — начал Клодий, — меня похитили арабы-скениты. Ты знаешь, кто они?

— Нет.

— Это народ из азиатской пустыни. Они захватили все, чем владели греки в Сирии до того, как Тигран переселил греков в Армению. Когда эти греки возвратились домой после падения Тиграна, то оказались разоренными, без работы, без жилья. Арабы-скениты владели всем. Я понял, что это ужасно. Поэтому я стал действовать. Я добивался, чтобы греков восстановили в их исконных правах, а арабов возвратили в пустыню.

— Конечно, — кивнула она. — Это у тебя в характере — бороться за права обездоленных.

— В ответ на это, — с горечью продолжал Клодий, — арабы похитили меня и подвергли такому, чего не может вынести ни один римлянин. Такому позорному и нелепому наказанию, что… Если бы об этом узнали все, я бы не смог больше жить в Риме.

Пока Фульвия обдумывала возможные варианты Клодиева несчастья, в пристальном взгляде синих глаз одна мысль обгоняла другую.

— Что же они могли сделать? — спросила она, совершенно сбитая с толку. — Не изнасилование, не гомосексуализм, не скотоложество… Все эти вещи можно было бы понять и простить.

— Откуда ты знаешь о гомосексуализме, о скотоложестве?

— Я знаю все, Публий Клодий, — самодовольно похвасталась она.

— Нет. Ни то, ни другое, ни третье. Они меня обрезали.

— Что они сделали?!

— Значит, ты знаешь не все.

— Во всяком случае, не это слово. Что оно значит?

— Они отрезали мою крайнюю плоть.

— Твою — что? — переспросила она, обнаруживая глубину своего невежества.

Клодий вздохнул.

— Для римских девственниц было бы лучше, если бы настенная живопись изображала не только Приапа. Ведь эрекция у мужчин не постоянна.

— Это я знаю!

— Но вот чего ты, кажется, не знаешь: когда эрекции нет, утолщение на конце пениса покрыто кожной складкой, которая называется крайней плотью, — принялся объяснять Клодий, обливаясь потом. — Некоторые народы эту плоть обрезают, оставляя утолщение на конце пениса постоянно обнаженным. Такая процедура называется обрезанием. Это делают евреи и египтяне. Оказалось, что и у арабов это принято. Вот что они сделали со мной. Они поставили на мне клеймо изгоя, не-римлянина.

На ее лице отражалась буря эмоций.

— О-о, мой бедный, бедный Клодий! — воскликнула она и смочила губы кончиком языка. — Дай мне посмотреть!

Сама мысль об этом заставила его возбудиться. Клодий вдруг обнаружил, что обрезание не означает импотенцию (судя по постоянной вялости, он считал, что именно такая судьба ждет его после Антиохии). К тому же он обнаружил, что обладает некоторой скромностью.

— Нет, ты никак не можешь посмотреть! — поспешно воскликнул он.

Но Фульвия уже стояла на коленях перед его креслом и раздвигала складки тоги, а потом потянула вверх тунику. Подняла голову, посмотрела на него. В ее взгляде плясали и озорство, и восхищение, и разочарование. Потом она показала рукой на бронзовую лампу, сделанную в форме огромного пениса, из которого высовывался фитиль.

— Ты похож на него, — сказала она и хихикнула. — Я хочу, чтобы он опустился.

Клодий вскочил с кресла, привел в порядок одежду, в панике глядя на дверь — вдруг вернется Семпрония. Но та не пришла. Казалось, никто больше не видел, как дочь хозяев инспектирует то, что должно будет принадлежать ей.

— Чтобы увидеть, как он опустится, ты должна выйти за меня замуж, — сказал он.

— О, дорогой мой Публий Клодий, конечно я выйду за тебя! — воскликнула она, поднимаясь. — Твоя тайна останется тайной. Если это действительно такой позор, ты никогда не сможешь посмотреть на другую женщину, да?

— Я весь твой, — сказал Публий Клодий, вытирая слезы. — Я обожаю тебя, Фульвия! Я боготворю землю, по которой ты ступаешь!



Клодий и Фульвия поженились в конце квинтилия, после выборов. Выборы не обошлись без сюрпризов, начиная с того, что Катилина выдвинул свою кандидатуру на должность консула на будущий год in absentia. Но хотя Катилина задерживался в своей провинции, остальные чиновники из Африки постарались прибыть в Рим до выборов. Не было никаких сомнений, что губернаторство Катилины в Африке отличалось изумительной коррупцией. Африканские землевладельцы, приехавшие в Рим, не делали секрета из того, что собираются обвинить Катилину в вымогательстве, едва только тот вернется в Рим. Поэтому консул, наблюдавший за курульными выборами, Волкатий Тулл, благоразумно отказался зарегистрировать кандидатуру Катилины на том основании, что его собираются обвинить.

Затем разразился еще более крупный скандал. Оказалось, что победившие на выборах новые консулы, Публий Сулла и его близкий друг Публий Автроний, добились победы огромными взятками. Lex Calpurnia Гая Пизона о взятках мог, конечно, быть дырявым сосудом, но улики против Публия Суллы и Автрония были настолько неопровержимы, что ничто не могло спасти виновных. Они быстро признали свою вину и предложили заключить сделку с консулами этого года и с будущими консулами, Луцием Коттой и Луцием Манлием Торкватом. В результате столь тонкого хода обвинения были сняты — в ответ на огромные штрафы и клятву, принесенную обоими, что никто из них никогда снова не будет претендовать на общественную должность. То, что им удалось избежать серьезного наказания, объяснялось оговоркой в законе Гая Пизона о взятках, предусматривающей подобную меру. Луций Котта, который жаждал суда, разозлился, когда трое его коллег проголосовали за то, чтобы подлецы могли сохранить и гражданство, и право жить в Риме, а также большую часть своих огромных состояний.

Все это никоим образом не волновало Клодия, чьей мишенью оставался, как и восемь лет назад, Катилина. Поняв, что наконец-то у него появился шанс отомстить, Клодий убедил африканских истцов назначить его обвинителем Катилины. Замечательно, чудесно! Возмездие настигнет Катилину как раз тогда, когда он, Клодий, женился на самой пленительной девушке в мире! Обе награды сразу — за все беды, что его постигли. К тому же Фульвия оказалась его горячим сторонником и помощником, а не просто скромной женой-домохозяйкой вроде тех женщин, которых предпочитают обыкновенные мужчины.

Сначала Клодий, как безумный, собирал улики и свидетелей. Но процесс Катилины был одним из тех сводящих с ума дел, в которых ничто не делается быстро, от сбора улик до поиска свидетелей. Поездка в Утику или Гадрумет заняла два месяца. К тому же потребовалось несколько раз съездить в Африку. Клодий раздражался, он приходил в ярость, пока наконец Фульвия не сказала:

— Подумай немного, дорогой Публий. Почему бы не потянуть это дело подольше? Если его не закончить к следующему квинтилию, то Катилине не разрешат выставлять свою кандидатуру на консульскую должность на второй год подряд. Ведь так?

Клодий сразу увидел смысл в этом совете и замедлил темп. Он добьется осуждения Катилины, но прежде, чем это произойдет, еще не один раз взойдет на небе полная луна! Блестяще! И у него появилось время подумать о Лукулле, чья карьера заканчивалась крахом. С помощью lex Manilia Лукулл был лишен командования в войне против Митридата и Тиграна. Теперь командующим стал Помпей. Он и Лукулл встретились в Данале, дальней галатийской цитадели, и так крепко поссорились, что Помпей (который до этого не хотел давить Лукулла своим imperium maius) официально издал декрет, объявляющий действия Лукулла незаконными, а потом изгнал его из Азии. После этого Помпей завербовал фимбрийцев. Хотя фимбрийцы могли наконец возвратиться домой, они посчитали, что им неплохо бы послужить в легионах Помпея.

Изгнанный при крайне унизительных для него обстоятельствах, Лукулл сразу отправился в Рим и остановился на Марсовом поле ждать триумфа, на который, он был уверен, Сенат даст согласие. Но плебейский трибун Гай Меммий, сторонник Помпея и его племянник, сказал Палате, что, если она попытается дать согласие на триумф, он внесет в Плебейское собрание законопроект, запрещающий Лукуллу отмечать триумф. Сенат, сказал Меммий, не имеет конституционного права жаловать подобные вещи. Катул, Гортензий и остальные boni сражались с Меммием не на жизнь, а на смерть, но не смогли добиться достаточной поддержки. Большинство в Сенате держалось того мнения, что право разрешать триумф важнее Лукулла. Так зачем же из-за Лукулла вынуждать Меммия создавать ненужный прецедент?

Лукулл не сдавался. Каждый раз, когда Сенат собирался на заседание, он обращался в Палату с просьбой о триумфе. Его любимый брат Варрон Лукулл также конфликтовал с Меммием, который хотел обвинить его в казнокрадстве, совершенном много лет назад. Из всего этого можно было предположить, что Помпей стал злейшим врагом обоих Лукуллов, а заодно и партии «хороших людей». Когда Помпей и Лукулл встретились в Данале, Лукулл обвинил его во вмешательстве с целью приписать себе заслуги в кампании, в которой фактически победил он, Лукулл. Этим он нанес смертельное оскорбление Помпею. Что касается boni, они продолжали твердо возражать против специальных назначений для Великого Человека.

Можно было ожидать, что жена Лукулла, Клодилла, навестит того на его дорогой вилле на Винном холме, за чертой померил, но она не пришла. В двадцать пять лет Клодилла стала женщиной, умудренной жизненным опытом. Она распоряжалась состоянием Лукулла, и никто, кроме большого брата Аппия, не контролировал ее действий. У нее было много любовников и довольно сомнительная репутация.

Через два месяца после возвращения Лукулла Публий Клодий и Фульвия посетили ее, однако отнюдь не с намерением уладить ее отношения с мужем. Наоборот (Фульвия жадно слушала), Клодий рассказал своей младшей сестре то, что говорил Лукуллу в Нисибисе: что он, Клодия и Клодилла делали больше, чем просто спали вместе. Клодилла назвала это грандиозной шуткой.

— Ты хочешь, чтобы он вернулся? — спросил Клодий.

— Кто? Лукулл? — Большие черные глаза сестры гневно сверкнули. — Нет, я не хочу, чтобы он возвращался! Он — старик. Он уже был стариком, когда женился на мне десять лет назад. Он вынужден был прибегать к помощи шпанских мух, чтобы у него что-то шевельнулось!

— Тогда почему бы тебе не пойти на Пинций, не повидать его, не сообщить ему, что ты с ним разводишься? — спокойно сказал Клодий. — Если захочешь немного отомстить ему, можешь подтвердить то, что я сказал ему в Нисибисе, хотя он может взять и обнародовать сказанное и тебе тяжело будет перенести это. Я готов принять свою долю возмущения, и Клодия тоже. Но мы поймем, если ты не готова к этому.

— Не готова? — взвизгнула Клодилла. — Да я мечтаю об этом! Пусть он распространит эту выдумку! Нам только останется отрицать все со слезами и протестами, выкрикивая, что мы невиновны. Люди не будут знать, кому верить. Все знают о твоих отношениях с Лукуллом. Его сторонники примут его версию. Нейтралы будут колебаться. А наши сторонники, такие, как брат Аппий, сочтут нас в высшей степени оскорбленными.

— Прояви инициативу и разойдись с ним, — сказал Клодий. — Даже если он и сам разведется с тобой, он не сможет лишить тебя изрядной доли своего состояния. У тебя ведь нет приданого для отступного.

— Как умно, — промурлыкала Клодилла.

— Ты сможешь снова выйти замуж, — добавила Фульвия.

Смуглое, очаровательное лицо ее золовки исказилось, стало злым.

— Только не я! — резко возразила она. — Я и одним мужем наелась! Я хочу сама управлять своей судьбой, благодарю покорно. Так хорошо было, когда Лукулл торчал на Востоке. За его счет я нажила себе довольно приличное состояние. Но мне нравится идея подать на развод первой. Брат Аппий может договориться так, чтобы Лукулл обеспечил меня до конца моих дней.

Фульвия радостно захихикала:

— Рим встанет на уши!

И действительно, Рим встал на уши. Хотя Клодилла развелась с Лукуллом, он затем и сам публично развелся с ней, заставив одного из своих старших клиентов зачитать с ростры его официальное заявление. Лукулл объявлял, что разводится с ней не только потому, что во время его отсутствия Клодилла прелюбодействовала со многими мужчинами. У нее еще были кровосмесительные отношения с братом Публием Клодием и сестрой Клодией.

Естественно, большинство хотело верить этому, главным образом потому, что это выглядело так пикантно, но еще и потому, что Клавдии-Клодии Пульхры — такие странные, такие непредсказуемые и сумасбродные. И такими они оставались уже несколько поколений! Патриции, ничего не скажешь.

Бедный Аппий Клавдий очень переживал, но у него хватило ума не лезть в драку. Он предпочел расхаживать по Форуму, показывая всем своим видом, что готов говорить о чем угодно, только не об инцесте, и люди понимали намек. Рекс остался на Востоке как один из старших легатов Помпея, а Клавдия, его жена, вела себя так же, как большой брат Аппий. Средний из троих братьев, Гай Клавдий, был довольно туповат для представителя семейства Клавдиев, поэтому умники с Форума не считали его достойной мишенью. К счастью, муж Клодии, Целер, тоже в это время служил на Востоке, равно как и его брат Непот. Они чувствовали бы себя еще хуже, задавали бы трудные вопросы. В результате все трое виновных ходили с невинным видом, негодующие, а дома катались по полу от хохота. Какой великолепный скандал! Но последнее слово осталось за Цицероном.

— Инцест, — серьезно сказал он, обращаясь к большой толпе завсегдатаев Форума, — это игра, в которую можно играть всей семьей.



Когда наконец суд над Катилиной начался, Клодию пришлось сожалеть о своей спешке, ибо большинство присяжных смотрели на него косо и позволили своим сомнениям отразиться на приговоре. Это была жесткая и резкая борьба, которую Клодий вел со знанием дела. Он серьезно отнесся к совету Цицерона насчет неприкрытой предвзятости и злости и обвинял умело. То обстоятельство, что он проиграл, а Катилину оправдали, не могло быть объяснено взятками, и он знал достаточно, чтобы не подозревать подкупа, когда огласили оправдательный приговор. Просто жребий так выпал. К тому же у Катилины была отличная защита.

— Ты все делал правильно, Клодий, — сказал ему потом Цезарь. — Не твоя вина, что ты проиграл. Даже tribuni aerarii в этом жюри были настолько консервативны, что заставили и Катула выглядеть радикалом. — Он пожал плечами. — Ты не мог победить с Торкватом в качестве главного защитника, да еще после слухов о том, что Катилина планировал убить его в первый день прошлого нового года… Чтобы защитить Катилину, Торквату достаточно было объявить, что он не верит слухам, и это произвело впечатление на жюри. И все равно ты действовал правильно. Ты представил хорошо выстроенное обвинение.

Публию Клодию нравился Цезарь. Он признавал в нем тот же беспокойный дух и завидовал его самоконтролю, которым, к сожалению, сам не обладал. Когда огласили вердикт, Клодий был готов кричать, выть, плакать. Потом увидел Цезаря и Цицерона, стоявших рядом и наблюдавших за ним, и что-то в выражении их лиц остановило Клодия. Он возьмет реванш, только не сегодня. Если он будет вести себя как проигравший, это будет на руку только Катилине.

— По крайней мере, слишком поздно для него баллотироваться на должность консула, — сказал Клодий Цезарю, вздохнув, — и это в некотором роде победа.

— Да, ему придется ждать следующего года.

Они шли по Священной улице в сторону гостиницы на углу кливуса Орбия, где возвышалась внушительная арка Фабия Аллоброгика. Цезарь отправлялся домой, Клодий — к самой гостинице, где жили его клиенты из Африки.

— В Тигранокерте я встретил твоего друга, — сказал Клодий.

— О боги, кто бы это мог быть?

— Центурион по имени Марк Силий.

— Силий? Силий из Митилен? Фимбриец?

— Именно. Он в восторге от тебя.

— Это взаимно. Он хороший человек. По крайней мере, Теперь он может вернуться домой.

— Оказывается, нет, Цезарь. Я недавно получил от него письмо из Галатии. Фимбрийцы решили послужить еще с Помпеем.

— Удивительно. Эти старые вояки все плакали о доме, но как только подвернулась интересная кампания, дом каким-то образом утратил свою притягательную силу. — Цезарь с улыбкой протянул руку своему спутнику. — Ave, Публий Клодий. Я буду с интересом следить за твоей карьерой.

Клодий некоторое время постоял возле гостиницы, устремив невидящий взгляд куда-то вдаль. Когда он наконец вошел туда, то выглядел словно префект собственной школы — честный, благородный, неподкупный.

ЧАСТЬ III

ЯНВАРЬ 65 Г. ДО P. X. — КВИНТИЛИЙ (ИЮЛЬ) 63 Г. ДО Р. X



Марк Лициний Красc теперь был так богат, что ему присвоили второе прозвище — Дивес, что значит «Сказочно богатый». И когда его вместе с Квинтом Лутацием Катулом выбрали цензором, в его карьере было уже все, кроме большой и славной военной кампании. О да, он победил Спартака и заслужил за это овацию, но шесть месяцев сражений против полководца-гладиатора, в чьей армии было слишком много рабов, лишали его победу блеска. Он страстно желал совершить нечто грандиозное — на манер Помпея Великого, спасителя отечества. Вот такой кампании. И такой репутации. Больно, когда тебя затмевает выскочка!

Красc никак не мог понять, почему Катул так недружелюбно к нему относится. Ведь Лициния Красса никогда не считали демагогом или каким-нибудь политическим радикалом. Так чем же недоволен Катул?

— Это из-за твоих денег, — ответил Цезарь, когда Красc задал ему этот вопрос. — Катул — boni, он не прощает сенаторам коммерческой деятельности. Он хотел бы увидеть в качестве второго цензора кого-нибудь другого — вот тогда оба цензора занялись бы тобой. Но поскольку ты — его коллега, он не может этого сделать. Не так ли?

— Он только потерял бы время! — надменно фыркнул Красc. — Я не совершаю ничего, чего не вытворяла бы половина Сената! Я делаю деньги с помощью моей собственности, а этим имеет право заниматься любой сенатор! Признаю, у меня есть несколько акций в компаниях, но я не вхожу в правление директоров и не имею права голоса при решении деловых вопросов компании. Я — просто источник капитала. Это ненаказуемо!

— Я все это понимаю, — терпеливо проговорил Цезарь, — и наш любимый Катул тоже. Повторяю: это из-за твоих денег. Просто старику Катулу приходится платить за восстановление храма Юпитера Наилучшего Величайшего. Ему никак не удается увеличить состояние своей семьи, потому что каждый лишний сестерций он должен тратить на строительство. В то время как ты неуклонно продолжаешь делать деньги. Он завидует!

— Тогда пусть прибережет свою зависть для тех, кто ее заслуживает! — проворчал не успокоившийся Красc.

Когда завершилось его консульство, которое он делил с Помпеем Великим, Красc занялся новым делом, начатым еще сорок лет назад Сервилием Цепионом, а именно изготовлением оружия и доспехов для римских легионов в нескольких городах севернее реки Пад в Италийской Галлии. Эту идею подсказал Крассу его большой друг Луций Кальпурний Пизон, который во время Италийской войны набирал вооружение для Рима. В этой новой сфере промышленности Луций Пизон увидел большой потенциал и так рьяно занялся ею, что заработал кучу денег. Конечно, он был связан с Италийской Галлией потому, что его мать происходила из этой страны, из рода Кальвенциев. И когда Луций Пизон умер, его сын, тоже Луций Пизон, продолжил и дело отца, и дружбу с Крассом, которого наконец убедил в преимуществах владеть целыми городами, изготовлявшими кольчуги, сабли, копья, шлемы, кинжалы. Кстати, все это вполне разрешено Сенатом.

Как цензор Красc теперь мог помочь своему другу Луцию Пизону и молодому Квинту Сервилию Цепиону Бруту, наследнику фабрик Сервилия Цепиона в Фелтрии, Кардиане, Беллуне. Италийская Галлия по ту сторону Пада уже так давно была римской, что ее жители — и галлы, и дети от смешанных браков — начали высказывать недовольство тем, что их до сих пор не признают гражданами. Только три года назад там прокатились волнения, прекратившиеся после визита Цезаря, который возвращался из Испании. И Красc посчитал своим долгом — коль скоро он стал цензором и отвечал за списки римских граждан — помочь своим друзьям Луцию Пизону и Цепиону Бруту. Он создаст огромную клиентуру для себя, предоставив полное римское гражданство всем галлам Италийской Галлии, живущим по ту сторону Пада. Все жители южнее Пада уже являлись полными гражданами, и казалось неправильным лишать гражданства их единокровных братьев только потому, что они обитают не на той стороне реки!

Но когда Красc объявил о своем намерении предоставить политические права всем италийским галлам, его коллега цензор Катул, казалось, обезумел. Нет, нет, нет! Никогда, никогда, никогда! Римское гражданство — только для римлян, а галлы — не римляне! Уже и так слишком много галлов называют себя римлянами! Такие, как этот Помпей «Великий» и его пиценские прихлебалы.

— Старый, старый аргумент, — сказал Цезарь с отвращением. — Римское государство должно быть только для римлян. Почему эти идиоты из партии «хороших людей» не могут понять, что все народы Италии везде — римляне? Что сам Рим — это фактически Италия?

— Я согласен с тобой, — проговорил Красc, — а вот Катул — нет.

Другая идея Красса тоже была отвергнута.

Он хотел аннексировать Египет, даже если это означало войну, — конечно, видя во главе армии себя лично. В вопросе о Египте Красc стал авторитетом, так как познания его носили энциклопедический характер. И каждый факт, который он узнавал о Египте, служил лишь подтверждением того, что Красc подозревал уже давно, а именно: Египет был самым богатым государством в мире.

— Только вообрази! — воскликнул Красc, впервые не выглядя медлительным и пассивным. — Фараону принадлежит все! В Египте нет такого понятия «свободная земля». Землю можно получить только от фараона, которому затем выплачивают налоги. Вся продукция Египта полностью принадлежит ему, от зерна до золота, от драгоценностей до специй и слоновой кости! За исключением хлопка. Хлопок — собственность египетских жрецов, но даже в этом случае фараон забирает себе третью часть. Его личный доход составляет по меньшей мере шесть тысяч талантов в год, и доход от страны — еще шесть тысяч талантов. Плюс еще от Кипра…

— Я слышал, — сказал Цезарь, только чтобы подразнить Красса-быка, — что Птолемеи — такие неумелые правители, что потратили все до единой драхмы.

Красс-бык фыркнул, но скорее насмешливо, чем сердито.

— Чушь! Абсолютная чушь! Даже самый неумелый Птолемей не сможет растранжирить и десятой доли того, что получает. Его доход от страны содержит всю страну: фараон платит своей армии бюрократов, своим солдатам, матросам, полиции, жрецам, он даже платит за свои дворцы. Египтяне уже много лет ни с кем не воюют, только друг с другом. И деньги просто переходят от победителя к победителю, но никогда не уходят из самого Египта. Свой личный доход фараон откладывает, а все сокровища — золото, серебро, рубины, слоновую кость, сапфиры, бирюзу, сердолик, ляпис-лазурь — он никогда не переводит в деньги и тоже приберегает. Кроме тех, которые фараон отдает мастерам и художникам, чтобы сделать из них предметы мебели или украшения.

— А как насчет похищения золотого саркофага Александра Великого? — задал Цезарь провокационный вопрос. — Первый Птолемей, названный Александром, был таким бедным, что переплавил золотой саркофаг в золотые монеты и заменил его сегодняшним, хрустальным.

— И ты туда же? — презрительно фыркнул Красc. — Это же смешно! Тот Птолемей находился в Александрии всего пять дней, а потом убежал. И ты хочешь мне сказать, что за пять дней он смог перетащить вещь из цельного золота весом не меньше четырех тысяч талантов, разбить ее на кусочки, достаточно маленькие, чтобы уместить их в плавильную печь, расплавить все эти кусочки во множестве таких печей, а потом начеканить несколько миллионов монет? Он не смог бы этого сделать и за целый год! Где твой здравый смысл, Цезарь? Прозрачный хрустальный саркофаг, достаточно большой, чтобы в него поместилось тело человека, — да, да, я знаю, что Александр Великий был маленького роста! — стоил бы в десять раз дороже саркофага из цельного золота. И понадобились бы годы, чтобы изготовить подобный саркофаг. А ведь еще требуется найти столь огромный кусок хрусталя! Логика подсказывает мне, что кто-то случайно отыскал именно такой большой камень, и замена одного гроба другим случайно совпала с пребыванием в Александрии Птолемея Александра. Жрецы Семы хотели видеть Александра Великого.

— Фу! — брезгливо сказал Цезарь.

— Нет-нет, они его очень хорошо сохранили. Я думаю, сегодня он такой же красивый, как был при жизни, — сказал Красc, увлекаясь.

— Марк, оставим спорный вопрос о том, насколько хорошо сохранился Александр Великий. Нет дыма без огня, ты же знаешь. Мы вечно слышим рассказы о том или другом Птолемее, которому приходилось убегать без сестерция в кармане. Не может существовать столько денег и драгоценностей, как ты говоришь.

— Ага! — торжествующе воскликнул Красc. — Истории основаны на ложных посылках, Цезарь. Чего люди не понимают, так это того, что сокровища Птолемеев и богатство страны находятся не в Александрии. Александрия — искусственный привой на дереве Египта. Жрецы в Мемфисе — вот истинные хранители египетской казны, и именно там она располагается. А когда какой-нибудь Птолемей — или какая-нибудь Клеопатра — бывают вынуждены смотать удочки, они не бегут к Дельте, в Мемфис, а отплывают из бухты Сибот в Александрии и направляются к Кипру, в Сирию или на остров Кос. Поэтому они и не могут наложить руки на огромные запасы денег и сокровищ. К их услугам лишь те фонды, которые находятся в Александрии.

Цезарь вздохнул, откинулся в кресле, заложив руки за голову.

— Дорогой мой Красc, ты меня убедил, — торжественно проговорил он.

Успокоившись после этих слов, Красc заметил иронию в глазах Цезаря и расхохотался.

— Бессовестный! Ты дразнил меня!

— По поводу Египта я согласен с тобой во всем, — сказал Цезарь. — Но беда в том, что тебе никогда не удастся подбить Катула на такую авантюру.

Самому Цезарю тоже не удалось убедить Катула, а Катул отговорил Сенат. В результате менее чем через три месяца нахождения в должности и задолго до того, как они смогли проверить список сословия всадников, — не говоря уже о том, чтобы проверить их имущественный ценз, — совместное цензорство Катула и Красса закончилось. Красc публично вышел в отставку, многое порассказав о Катуле, и все нелестное. Он находился в должности так недолго, что Сенат решил выбрать новых цензоров на следующий год.



Цезарь поступил как настоящий друг, выступив в Палате в защиту обоих предложений Красса — за предоставление прав римского гражданства галлам, живущим по ту сторону Пада, и за захват Египта. Но главный интерес Цезаря в том году заключался в другом: его избрали одним из двух курульных эдилов. Это означало, что теперь ему дозволялось сидеть в курульном кресле из слоновой кости и на улице перед ним шли два ликтора с фасциями. Цезарь поднимался по cursus honorum общественных магистратов именно в свой срок. К сожалению, его коллегой (который набрал намного меньше голосов) стал Марк Кальпурний Бибул.

У них были очень разные представления о том, в чем состоят обязанности курульного эдила, и это касалось каждого аспекта работы. Вместе с двумя плебейскими эдилами они отвечали за содержание города: следили за состоянием улиц, площадей, садов, рыночных площадей, за движением на улицах, заботились об общественных зданиях, о соблюдении закона и порядка, о водном снабжении, включая фонтаны и бассейны, о правильности регистрации земель, зданий, о дренажных и сточных канавах, о статуях на общественных площадях и храмах. Обязанности либо выполнялись всеми четырьмя эдилами вместе, либо полюбовно распределялись между ними.

Весы и меры также находились под наблюдением курульных эдилов, которые имели свои штабы в храме Кастора и Поллукса, расположенном в самом центре, на Нижнем Форуме, рядом с обиталищем весталок. Набор стандартных мер и весов хранился под подиумом этого храма, который люди называли просто храмом Кастора, без упоминания Поллукса. Плебейские эдилы располагались намного дальше, в красивом храме Цереры у подножия Авентинского холма. И вероятно, поэтому уделяли меньше внимания заботам об общественном и политическом центре Рима.

Одна обязанность, которая ложилась на всех четверых, была самой тягостной: запасы зерна и все, что связано с этим, от момента выгрузки с барж до исчезновения в мешках жителей города, которые потащат его домой. Эдилы также отвечали за покупку зерна, плату за него, регистрацию при прибытии зерна и сбор денег с населения за хлеб. У них имелся список граждан, которые могли покупать государственное зерно по низким ценам. Иными словами, эдилы владели копией списка римских граждан. В помещении, расположенном в портике Метеллов на Марсовом поле, они раздавали талоны на получение зерна, а само зерно хранилось в римском порту, в огромных силосных ямах, вырытых вдоль Авентинского холма.

Два плебейских эдила того года (старшим в их паре был младший брат Цицерона, Квинт) не представляли собой конкурентов для курульных эдилов.

— Денег на игры от них ждать не приходится, — сказал Цезарь Бибулу, вздохнув при этом. — Кажется, они вообще не собираются заниматься городом.

Бибул с мрачной неприязнью посмотрел на своего коллегу.

— Не жди рвения и от курульного эдила, Цезарь. Я могу потратиться на хорошие игры, но на грандиозные мероприятия меня не хватит. И деньги свои я не буду мотать так, как это делаешь ты. К тому же я не намерен инспектировать сточные трубы или гидравлические насадки вдоль каждой водоводной трубы. А также перекрашивать храм Кастора и бегать по рынкам, проверяя там все весы.

— А что же ты намерен делать? — презрительно спросил Цезарь.

— Только необходимое, и ничего сверх того.

— Разве ты не считаешь, что весы необходимо проверять?

— Не считаю.

— Ладно, — отозвался Цезарь, опасно ухмыляясь. — Есть некий смысл в том, что мы располагаемся в храме Кастора. Если ты хочешь быть Поллуксом — давай, валяй. Но не забывай о судьбе Поллукса. В памяти людей он не сохранился, и никто его даже не упоминает.

Такой старт нельзя было назвать хорошим. Всегда слишком занятый, чтобы беспокоиться о тех, кто заявил о своем нежелании сотрудничать, Цезарь стал выполнять свои обязанности так, словно был единственным эдилом в Риме. У него имелась отличная сеть помощников, которые докладывали ему о любых правонарушениях. Он завербовал информаторами Луция Декумия и его братьев из общины перекрестка. Эти люди сообщали Цезарю о торговцах, которые недовешивают или недомеривают покупателям; о строителях, которые не соблюдают границ постройки или используют некачественный материал; о землевладельцах, которые обманывают водные компании, отводя на свои земли от главных водоводов трубы большего диаметра, чем предписывает закон. Цезарь немилосердно штрафовал нарушителей, и штрафы были крупные. Никто не избежал наказания, даже его друг Марк Красc.

— Ты начинаешь надоедать мне, — ворчал Красc уже в начале февраля. — Ты обошелся мне в целое состояние! Слишком мало цемента в строительном растворе, слишком мало балок в той инсуле, которую я возвожу на Виминале, — и, что бы ты ни говорил, она не вторгается на общественную землю! Пятьдесят тысяч сестерциев штрафа просто потому, что я подключился к сточной трубе и поставил личные туалеты в моих новых квартирах на Каринах? Это же два таланта, Цезарь!

— Нарушаешь закон — плати штраф, — ответил Цезарь, совершенно не раскаиваясь в содеянном. — Мне нужен каждый сестерций, который я могу положить в мой штрафной сундук, и я не собираюсь освобождать от этого моих друзей.

— Если ты будешь продолжать в таком духе, у тебя не останется друзей.

— Раз ты так говоришь, Марк, значит, ты — друг только в хорошую погоду, — произнес Цезарь, не вполне справедливо.

— Нет, это не так. Но если тебе необходимы деньги, чтобы финансировать зрелища, тогда займи их! Не жди, пока все деловые люди в Риме оплатят штрафами твои общественные феерии! — воскликнул Красc, задетый словами Цезаря. — Я дам тебе денег и не возьму процентов.

— Благодарю, но не надо, — твердо отказался Цезарь. — Если бы я это сделал, я тоже был бы другом в хорошую погоду. Если мне придется занять, я пойду к ростовщику и возьму у него.

— Ты не можешь этого сделать. Ты — сенатор.

— Могу, даже если я сенатор. Если меня выкинут из Сената за то, что я занял денег у ростовщика, Красc, со мной придется уйти еще пятидесяти сенаторам. — Глаза Цезаря блеснули. — А ты можешь кое-что сделать для меня.

— Что?

— Сведи меня с каким-нибудь неболтливым торговцем жемчугом, который захотел бы купить самые красивые жемчужины, какие он когда-либо видел. Впоследствии он перепродаст их за сумму много большую, чем заплатит мне.

— Ого! Что-то я не помню, чтобы ты декларировал жемчуг, когда регистрировал свои пиратские трофеи!

— Я его не декларировал. Точно так же, как ничего не сказал о тех пятистах талантах, которые взял себе. Моя судьба — в твоих руках, Марк. Ты можешь подать на меня в суд, и со мной покончено.

— Я не сделаю этого, Цезарь, если ты перестанешь меня штрафовать, — хитро ответил Красc.

— В таком случае тебе лучше сейчас же пойти к городскому претору и назвать мое имя, — смеясь, молвил Цезарь, — потому что так ты меня не купишь!

— Это все, что ты взял себе, — пятьсот талантов и горсть жемчужин?

— Это все.

— Я не понимаю тебя.

— Ничего страшного, меня никто не понимает, — сказал Цезарь, собираясь уходить. — Но поищи все-таки для меня торговца жемчугом, будь паинькой. Я бы сделал это сам, если бы знал, с чего начать. Можешь взять одну жемчужину в качестве комиссионных.

— Да не нужны мне твои жемчужины! — презрительно фыркнул Красc.



Цезарь оставил себе одну жемчужину, огромную, размером с клубнику и такого же цвета. Почему он это сделал, он не знал. Наверное, потому, что она стоила вдвое дороже тех пятисот талантов, которые он получил за все остальные. Просто какой-то инстинкт нашептал ему поступить так — и это произошло после того, как жаждавший приобрести жемчужину покупатель видел ее.

— Я бы дал за нее шесть или семь миллионов сестерциев, — сказал этот человек с легкой завистью.

— Нет, — отозвался Цезарь, подбрасывая жемчужину на ладони, — думаю, я сохраню ее. Фортуна подсказывает мне, что я должен сохранить ее для себя.

Легко относящийся к деньгам, Цезарь тем не менее умел подсчитывать их. И когда к концу февраля он их подсчитал, сердце его упало. В сундуке эдила собралось всего пятьсот талантов. Бибул дал понять, что внесет сто талантов на их первые игры, ludi Megalenses, празднество в честь матери богов Кибелы в апреле, и двести талантов на большие игры, ludi Romani, которые состоятся в сентябре. Цезарь вынужден был выложить тысячу талантов личных средств — это все, что у него было, кроме его бесценной земли, с которой он не мог расстаться. Благодаря этой земле он сохранял свое место в Сенате.

Согласно подсчетам Цезаря, ludi Megalenses обойдутся в семьсот талантов, а ludi Romani — в тысячу семьсот. Тысяча семьсот талантов — почти все, что у него было. Дело в том, что Цезарь намеревался устроить больше двух игр. Каждый курульный эдил должен организовывать игры, и чем грандиознее окажутся эти игры, тем больше почета заслужит эдил. Цезарь хотел еще провести на Форуме погребальные игры в честь своего отца. Он полагал, что они обойдутся ему в пятьсот талантов. Придется занять денег, затем обидеть всех, кто голосовал за него, продолжая штрафовать нарушителей для наполнения сундука эдила. Неразумно! Марк Красc вытерпел все это только потому, что, несмотря на скупость и глубокое убеждение в том, что человек обязан помогать своим друзьям даже за счет государства, он действительно любил Цезаря.

— Ты можешь взять у меня все, что я имею, Павлин, — сказал Луций Декумий, присутствовавший при подсчете.

Усталый и немного обескураженный, Цезарь тепло улыбнулся этому странному старику, который составлял огромную часть его жизни.

— Что ты, отец! На то, что у тебя есть, не нанять и пару гладиаторов.

— У меня почти двести талантов.

Цезарь присвистнул:

— Я понял, что выбрал не ту профессию! И это ты сумел скопить за все годы, что обеспечивал покой и защиту жителей между Священной улицей и улицей Фабрициев?

— Вроде того, — смиренно ответил Луций Декумий.

— Придержи их, отец. Не давай мне.

— Но где же ты собираешься достать остальные деньги?

— Я займу их в счет того, что заработаю пропретором в хорошей провинции. Я уже написал Бальбу в Гадес, и тот согласился дать мне рекомендательные письма нужным людям здесь, в Риме.

— А ты не можешь занять у него?

— Нет. Он — друг. Я не могу занимать у своих друзей, отец.

— Да, ты странный человек! — сказал Луций Декумий, качая седой головой. — Ведь для этого и существуют друзья.

— Только не в моем случае, отец. Если что-то случится и я не смогу вернуть долг, пусть лучше это будут незнакомые мне люди. Мне невыносима сама мысль о том, что мой идиотизм может стать причиной банкротства моих друзей.

— Если ты не сможешь вернуть деньги, Павлин, тогда я скажу, что с Римом покончено.

Цезарь вздохнул с некоторым облегчением.

— Согласен, отец. Я верну деньги, не тревожься. Тогда о чем же я сам-то беспокоюсь? — радостно продолжал он. — Я займу денег столько, сколько надо, чтобы стать величайшим эдилом в истории Рима!

И Цезарь начал занимать. В конце года у него накопилось тысяча талантов долга. Тысяча, а не пятьсот, как он предполагал. Немного помог Красc, пошептав ростовщикам, что у Цезаря блестящее будущее, так что не стоит заламывать большие проценты. Бальб тоже помог, сведя его с людьми благоразумными и не очень жадными. Легальная ставка — десять процентов. Единственное условие — Цезарь должен был начать выплачивать долг в течение года, иначе процент изменится с простого на сложный. И тогда он должен будет выплачивать проценты с тех процентов, под которые он занимал, а также с занятого капитала.



Ludi Megalenses были первые игры года и с религиозной точки зрения наиболее торжественные. Вероятно, потому, что они возвещали приход весны (в те годы, когда календарь совпадал с сезонами). И появились они после второй войны, которую Рим вел с Карфагеном. Именно тогда Ганнибал прошел по всей Италии. Именно тогда поклонение Великой Матери, Великой Азиатской Матери Земли, было введено в Риме. Храм ее воздвигли на Палатине с видом на долину Мурции и Большой цирк. Во многих отношениях культ Великой Матери был чужд консервативному Риму. Римляне питали отвращение к евнухам и ритуалам самобичевания. Это считалось религиозным варварством. Однако культ Богини был введен в тот момент, когда весталка Клавдия чудесным образом дотянула против течения Тибра баржу со сферическим камнем Великой Матери. И теперь Рим вынужден был страдать от последствий этого подвига — например, когда кастрированные жрецы, истекающие кровью от нанесенных себе ран, орали на улицах в четвертый день апреля, таская за собой изображение Великой Матери и выпрашивая подаяния у тех, кто вышел посмотреть на эту прелюдию к играм.

Сами игры были типично римскими и длились шесть дней, с четвертого по десятое апреля. В первый день — процессия, затем церемония в храме Великой Матери и наконец какие-нибудь зрелища в Большом цирке. Следующие четыре дня посвящались театральным представлениям в нескольких временных деревянных строениях, специально для этого воздвигнутых. В последний день игр процессия богов шествовала от Капитолия к Цирку, а затем в течение нескольких часов проходили гонки на колесницах в самом Цирке.

В качестве старшего курульного эдила Цезарь должен был председательствовать в первый день игр и приносить Великой Матери на удивление бескровную жертву. На удивление — потому что Кубаба Кибела была кровожадной женщиной. Жертвой служило блюдо трав.

Некоторые называли эти игры «Играми патрициев», потому что вечером первого дня, согласно обычаю, семьи патрициев ходили друг к другу в гости. Гостями их в эти дни могли быть только патриции. Считалось благоприятным знаком для патрициата, когда курульный эдил, приносящий жертву, принадлежал к их сословию — как, например, Цезарь. Бибул был плебеем и в день открытия игр чувствовал себя полным изгоем. Цезарь занимал специальное место на широких ступенях храма вместе с патрициями, оказывая особую честь роду Клавдиев Пульхров, имевших непосредственное отношение к присутствию Великой Матери в Риме.

Хотя в этот первый день празднующие эдилы и должностные лица не спустились в Большой цирк, а наблюдали за происходящим со ступеней храма Великой Матери, Цезарь устроил пышное представление в Цирке. Обычно толпа, следовавшая за кровавой процессией Богини, довольствовалась борьбой. Время не позволяло устроить гонки на колесницах. Но Цезарь придумал нечто более оригинальное. Он отвел воду из Тибра через Бычий форум, чтобы имитировать реку на арене Цирка, где spina — перегородка — служила островом, разделяющим этот поток. Под восторженные крики толпы весталка Клавдия с усилием тащила баржу от того конца Бычьего форума, где в последний день будут установлены ворота старта для колесниц, обвела ее вокруг spina и поставила у Капенских ворот стадиона. Баржа блестела позолотой, ее пурпурные паруса украшала вышивка. Все жрецы-евнухи собрались на палубе вокруг черного стеклянного шара, имитирующего сферический камень. Высоко на корме стояла статуя Великой Матери в колеснице, запряженной парой львов в натуральную величину. Цезарь не стал нанимать силача, одетого весталкой Клавдией. Он взял хрупкую, стройную красивую женщину, а мужчин спрятал в воде по самые плечи, чтобы они незаметно толкали баржу с позолоченным корпусом.

После этого трехчасового зрелища восторженная толпа начала расходиться по домам. Цезарь стоял, окруженный восхищенными патрициями, принимая их преувеличенные комплименты по поводу его вкуса и воображения. Бибул понял намек и ушел рассерженный, потому что никто не обращал на него внимания.

Не менее десяти театров было построено от Марсова поля до Капенских ворот. Самый большой из них вмещал десять тысяч зрителей, самый маленький — пятьсот. Не желая, чтобы театры выглядели тем, чем они являлись на самом деле, то есть времянками, Цезарь настоял на том, чтобы их покрасили, украсили, позолотили. Фарсы и мимы ставили в более крупных театрах, пьесы Теренция, Плавта и Энния — в меньших по размеру, а Софокла и Эсхила — в самых маленьких, построенных в греческом стиле. Трагедии исполнялись на любой вкус. В течение четырех дней все десять театров играли с раннего утра и почти до сумерек. Наслаждение. Истинное наслаждение, Цезарь устроил бесплатные закуски и напитки во время перерывов.

В последний день процессия собралась на Капитолии и прошла вниз через Римский Форум и по улице Триумфаторов к Большому цирку, неся позолоченные статуи богов — Марса и Аполлона, Кастора и Поллукса. Поскольку платил за все Цезарь, было неудивительно, что Поллукс оказался куда меньше размером, чем его близнец Кастор. Смех, да и только!

Хотя предполагалось, что игры будет финансировать государство, и гонки на колесницах были дороги сердцу каждого зрителя, фактически государство никогда не давало денег на развлечения. Это не остановило Цезаря, который в тот последний день ludi Megalenses устроил такие гонки, каких Рим никогда прежде не видел. Как старший курульный эдил, Цезарь должен был объявлять забеги. В каждом забеге по четыре колесницы — красная, синяя, зеленая и белая. Первый забег — для колесниц, запряженных четырьмя конями в ряд. В других забегах были два коня, запряженных в ряд, или два, запряженных цугом. Цезарь даже устроил забеги не впряженных в ярмо коней, несущих всадников прямо на голых спинах. Каждый забег объявлялся на пять миль — семь кругов вокруг перегородки-spina, узкий и высокий край которой был украшен множеством статуй. На одном ее конце находились семь золотых дельфинов, на другом — семь золотых яиц в больших кубках. Когда один круг кончался, нос одного дельфина опускался, а хвост поднимался и одно яйцо убирали из кубка. Каждый забег занимал четверть часа, что означало огромную скорость — дикий галоп. Если и случались падения, то это обычно происходило, когда огибали metae, где каждый возничий с намотанными вокруг талии вожжами и заткнутым за них кинжалом, чтобы освободиться от них при падении, ловко держался внутренней, более короткой стороны дорожки.

Толпа была в восторге, потому что Цезарь не делал длинных перерывов после каждого забега, а выпускал колесницы почти сразу друг за другом. Букмекеры пробирались между возбужденными зрителями, записывая ставки. Им приходилось безумно спешить, чтобы не отстать от хода событий. Все дешевые места были заняты. Жены сидели на коленях у мужей. Ни детей, ни рабов, ни даже вольноотпущенников не пускали, но женщины сидели рядом с мужчинами. На играх Цезаря в Большом цирке собрались более двухсот тысяч свободных римлян, а еще тысячи наблюдали происходящее со всех высоких точек на Палатине и Авентине.

— Это лучшие игры, когда-либо проводившиеся в Риме, — сказал Красc Цезарю в конце шестого дня. — Великолепная инженерная работа — отвести воду из Тибра, а потом убрать ее всю, чтобы земля высохла для гонок на колесницах.

— Эти игры — ничто, — усмехнулся Цезарь, — совсем нетрудно было использовать воду распухшего от дождей Тибра. Подожди до сентября, когда ты увидишь ludi Romani. Лукулл будет просто раздавлен, если, конечно, пересечет померий, чтобы посмотреть на это диво.

Но между ludi Megalenses и ludi Romani Цезарь затеял еще нечто столь необычное и эффектное, что Рим говорил об этом несколько лет. Когда в начале сентября город задыхался от наплыва сельских жителей, которые ринулись туда посмотреть большие игры, Цезарь устроил погребальные игры в честь своего отца и использовал для этого весь Римский Форум. Конечно, было жарко, на небе ни облачка. И он натянул над всей ареной тент из пурпурной парусины, прикрепив ее края к высоким зданиям на каждой стороне площади. Там, где не было зданий, вкопали столбы. Цезарь любил инженерное дело, ему нравилось изобретать, и он всегда лично следил за исполнением своих проектов.

Но когда началось это невероятное строительство, прошел слух, будто Цезарь собирается показать бой тысячи пар гладиаторов. Катул срочно созвал Сенат.

— Что ты задумал, Цезарь? — грозно вопросил Катул в Палате. — Я всегда знал, что ты намерен подорвать Республику, но тысяча пар гладиаторов, когда нет легионов, чтобы защитить наш любимый город? Это не тайно прорыть туннель для воды, это — использовать боевой таран!

— Что ж, — медленно произнес Цезарь, встав с кресла на курульном возвышении, — это правда, что у меня есть мощный таран. Правда также и то, что я тайно прорыл не один туннель. Но я всегда делал одно с помощью другого. — Он оттянул ворот туники и опустил голову, словно обращаясь к чему-то скрытому там, в глубинах одежды. — Я правду говорю, мой боевой таран? — Рука его упала, ворот туники встал на место. Цезарь поднял голову и пленительно улыбнулся. — Он говорит, что это правда.

Красc испустил нечто среднее между мяуканьем и воем, но прежде чем его смех набрал силу, послышался радостный вопль Цицерона. Вся Палата грохнула от хохота. Катул потерял дар речи и побагровел.

После этого Цезарь назвал количество выступающих, которое он собирается выставить, — триста двадцать пар гладиаторов в серебряных доспехах.

Но перед началом погребальных игр новая сенсация привела в ярость Катула и его коллег. Когда занялся рассвет и Форум явился перед домами на краю Гермала — северо-западного склона Палатинского холма — подобно гомеровскому мягко колышущемуся темно-винному морю, римляне, пришедшие сюда очень рано, чтобы занять лучшие места, увидели на Римском Форуме кое-что еще помимо натянутого тента. Этой ночью Цезарь поставил все статуи Гая Мария на их пьедесталы и вернул боевые трофеи Гая Мария обратно в храм Чести и Доблести, который тот построил на Капитолии. И что могли поделать с этим консерваторы из Сената? Ничего. Рим никогда не забывал — и не переставал любить — великолепного Гая Мария. Из всего, что сделал Цезарь за тот памятный год, когда был курульным эдилом, возвращение Гая Мария оказалось его величайшим актом.

Естественно, Цезарь не упустил возможности напомнить всем выборщикам, кем он является. На каждой маленькой арене, где сталкивались пары гладиаторов, — на дне колодца комиций, в пространстве между трибуналами, около храма Весты, перед портиком Маргарита, на Велии, примыкающей к Палатину высоте, от которой вела к Форуму Священная улица, — везде он вывесил родословную своего отца, вплоть до Венеры и Ромула.

Через два дня Цезарь и Бибул открыли ludi Romani, которые на этот раз длились двенадцать дней. Шествие от Капитолия через Римский Форум к Большому цирку заняло три часа. Старшие магистраты и Сенат возглавляли парад, за ними следовали юноши на красивых конях, затем все колесницы, которым предстоит участвовать в гонках, и атлеты, которые будут состязаться. Сотни танцоров, фигляров, музыкантов; карлики, наряженные сатирами и фавнами; все проститутки Рима, облаченные в покрывала цвета пламени; рабы, несущие сотни великолепных серебряных и золотых урн и ваз; воины-шуты в алых туниках с бронзовыми поясами, в удивительных, украшенных гребнем шлемах, угрожающе размахивающие мечами и пиками; жертвенные животные… И наконец в последних, самых почетных рядах — все двенадцать главных богов, а также множество других богов и героев, которых несли на открытых носилках из золота и пурпура, раскрашенных, как живые люди, в изысканных одеждах.

Поскольку римляне обожали цветы, Цезарь украсил Большой цирк мириадами живых цветов. Огромная аудитория доходила до обморочного состояния от запаха роз, фиалок, левкоев, желтофиолей. Раздавались бесплатные прохладительные напитки. Зрителей ожидали новшества всех видов, от канатоходцев до изрыгателей огня и полуголых женщин, готовых, казалось, вывернуться наизнанку.

Каждый день игр приносил что-то новое, а гонки на колесницах вообще превзошли все увиденное Римом раньше. Бибул жаловался всем подряд:

— Он обещал мне, что я буду Поллуксом при нем, Касторе. Он оказался прав! Лучше бы я сберег мои триста талантов. Ведь они пошли лишь на еду и вино, изливающееся в жадные глотки двухсот тысяч бездельников, а он поставил себе в заслугу все остальное.

Цицерон поделился с Цезарем:

— Вообще мне игры не нравятся, но, должен признаться, твои были великолепны. Самые щедрые в истории. Это похвально. Но вот что мне понравилось в твоих играх больше всего — они не были вульгарными.

Тит Помпоний Аттик, всадник-плутократ, сказал Марку Лицинию Крассу, сенатору-плутократу:

— Блестяще. Ему удалось дать заработать всем. Что за год выдался для цветочников и оптовиков! Они будут теперь голосовать за него на протяжении всей его политической карьеры. Не говоря уже о пекарях, мельниках… О, очень, очень умно!

А молодой Цепион Брут так объявил Юлии:

— Дяде Катону очень не понравились игры. Конечно, он дружит с Бибулом. Но почему твой отец всегда должен так выставляться?



Катон ненавидел Цезаря.

Когда он наконец вернулся в Рим — как раз в то время, когда Цезарь вступил в должность курульного эдила, — он приступил к исполнению завещания своего брата Цепиона. Для этого пришлось пойти к Сервилии и Бруту, который в свои неполных восемнадцать лет уже преуспевал на Форуме, хотя еще не участвовал ни в одном судебном процессе.

— Мне не нравится, что теперь ты патриций, Квинт Сервилий, — сказал Катон, пунктуальный в отношении личных имен, — но поскольку я не хотел быть никем другим, кроме как Порцием Катоном, то полагаю, что должен это одобрить. — Он вдруг наклонился вперед. — Что ты делаешь на Форуме? Ты должен быть на поле сражения в чьей-нибудь армии, как твой друг Гай Кассий.

— Брут получил освобождение, — высокомерно пояснила Сервилия, подчеркивая имя своего сына.

— Никого нельзя освобождать от службы Отечеству, кроме калек.

— У него слабая грудь, — сказала Сервилия.

— Его грудь скоро поправится, если он выполнит свой долг и начнет служить в легионах. Да и кожа станет получше.

— Брут пойдет служить тогда, когда я сочту, что он здоров.

— У него что, языка нет? — строго спросил Катон. Не так агрессивно, как до своей поездки на Восток, хотя и довольно напористо. — Неужели он не может отвечать за себя сам? Ты подавляешь мальчика, Сервилия. А это не по-римски.

Все это Брут слушал молча, обдумывая очень трудную дилемму. С одной стороны, он хотел, чтобы в этом — как и в любом другом — его мать потерпела поражение. Но с другой стороны, он очень боялся стать военным. Кассий с радостью пошел служить в легионы, а у Брута появился кашель, который все ухудшался. Больно было видеть, как он падает в глазах дяди Катона. Но дядя Катон не выносит слабость любого рода. Дядя Катон, обладатель множества наград за храбрость в бою, никогда не поймет людей, которые не испытывают радостного трепета, беря в руки меч. И Брут закашлялся. Кашель начался где-то в низу груди, поднимаясь к горлу и выдавая обильную мокроту. Брут в отчаянии посмотрел на мать, на дядю, пробормотал извинения и вышел.

— Видишь, что ты наделал? — упрекнула Сервилия, оскалив зубы.

— Ему следует заниматься физкультурой и больше бывать на открытом воздухе. Я также подозреваю, что ты лечишь всякими снадобьями его кожу. Она выглядит ужасно.