— В самом деле? Что-то не припоминаю, когда я вам такое мог сообщить. Я лишь говорил, что его обвинила в этом горничная, но сам он все отрицал.

— Я нашел эту девушку, — сказал Монк, глядя ему в глаза и чувствуя, как в нем снова просыпается неприязнь. — Я выслушал ее и поверил ей.

О том, что Марта Риветт рассказала относительно первой брачной ночи Араминты. Монк решил умолчать. Хотя наблюдения Эстер за взаимоотношениями четы Келлардов явно подтверждали мнение Марты. Если Бэзил ничего до сих пор не знает, то и не надо.

— Значит, поверили? — Лицо сэра Бэзила было мрачнее тучи. — Только ведь ни один суд не примет во внимание свидетельство уволенной за распущенность служанки против джентльмена с незапятнанной репутацией.

— Кто во что поверит, в данном случае несущественно, — жестко сказал Монк. — Я не могу доказать вину Персиваля, мало того, я вообще не уверен в том, что он виновен.

— Тогда идите и ищите! — взорвался наконец сэр Бэзил. — Займитесь, ради бога, своим делом!

— Сэр! — Монк был слишком зол, чтобы прибавить напоследок еще что-нибудь. Он повернулся на каблуках и вышел, захлопнув за собой дверь.

Ивэн с несчастным видом поджидал его в холле, держа в руке пеньюар и нож.

— Ну? — спросил Монк.

— Это тот самый кухонный нож миссис Боден, который был потерян, — ответил Ивэн. — Насчет этого я еще не спрашивал. — Он кивнул на пеньюар, и лицо сержанта выдало, насколько он потрясен и растерян. — Но я попросил миссис Келлард о встрече.

— Хорошо. С ней буду говорить я. А где она сейчас?

— Не знаю. Я обратился через Дину и вот жду ответа.

Монк чертыхнулся. Мысль о том, что им приходится торчать в прихожей, как попрошайкам, бесила его, но выбора не было. Дина вернулась минут через пятнадцать и пригласила полицейских в будуар. Араминта стояла посреди комнаты, лицо у нее было напряженное, мрачное, но она как всегда полностью владела собой.

— В чем дело, мистер Монк? — тихо спросила Араминта, не глядя на Ивэна, остановившегося возле двери. — Если не ошибаюсь, вы нашли нож — в комнате кого-то из слуг. Это верно?

— Да, миссис Келлард.

Монк не знал, какое впечатление произведет на нее вид вещественных доказательств. Услышать — одно дело, но увидеть испятнанную кровью одежду сестры и нож, которым она была убита… Железная решимость Монка была несколько поколеблена. Особой теплоты он к Араминте не испытывал, но сейчас ему стало жаль эту гордую холодную леди.

— Мы также нашли шелковый пеньюар со следами крови. Я весьма сожалею, что мне приходится просить вас об этом, но необходимо удостовериться, точно ли он принадлежал вашей сестре.

Пеньюар он при этом прятал за спиной.

Лицо ее стало еще более напряженным, но Араминта по-прежнему держала себя в руках.

— В самом деле? — Она сглотнула. — Вы можете показать мне его, мистер Монк. Я вполне к этому готова и сделаю все, что смогу.

Он вынул пеньюар из-за спины и развернул его, держа, однако, таким образом, чтобы скрыть большинство кровавых пятен. Видимо, в момент удара ножом пеньюар был распахнут — самое большое пятно осталось от завернутого в шелк лезвия.

Араминта побледнела, но ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Да, — тихо и медленно проговорила она. — Это пеньюар Октавии. Она была в нем вечером — перед самым убийством. Мы перемолвились с ней на лестнице; она как раз шла пожелать маме доброй ночи. Я очень ясно его помню — кружевные лилии. Мне всегда нравился этот пеньюар. — Араминта глубоко вздохнула. — Могу я спросить, где вы нашли его? — Ее лицо стало цвета шелка в руках Монка.

— За выдвижным ящиком в комнате Персиваля, — ответил он.

Араминта осталась неподвижной.

— О! Понимаю.

Монк подождал продолжения — и не дождался.

— Как бы вы сами объяснили этот факт? — спросил он тогда, вглядываясь в ее лицо.

— Как? — Она судорожно сглотнула. — А как еще можно это объяснить! — Араминта была явно смущена, но ни ярости, ни жажды отмщения в ее глазах Монк не увидел. Возможно, и то и другое она почувствует чуть позже. — Единственное приемлемое объяснение: убив Октавию, он спрятал этот нож, потому что у него не было возможности от него избавиться.

Монку было жаль ее, но прервать разговор он не имел права.

— Зная характер Персиваля, миссис Келлард, как вы думаете: спрятал бы он такую страшную улику в собственной комнате или же все-таки в каком-либо другом, более безопасном месте?

Тень улыбки скользнула по ее лицу. Даже теперь она была способна уловить горькую иронию в словах Монка.

— Среди ночи, инспектор, да еще и сразу после убийства самым безопасным местом кажется именно собственная спальня. Возможно, он намеревался потом все это перепрятать, но не представился удобный случай. — Араминта глубоко вздохнула, и ее брови взмыли вверх. — Ему нужна была полная уверенность в том, что никто его при этом не заметит, насколько я понимаю.

— Конечно.

Возражать не имело смысла.

— Тогда стоит поговорить с самим Персивалем. Вы справитесь с ним, если он применит силу, или прислать вам на помощь кого-нибудь из грумов?

Как практично!

— Благодарю вас, — ответил Монк. — Думаю, нам с сержантом Ивэном это не понадобится. Спасибо за помощь. Мне крайне не хотелось тревожить вас, но нам было важно опознать пеньюар.

Он бы не ограничился столь сухими словами, будучи уверенным, что соболезнование с его стороны Араминта сочтет уместным. Такая женщина принимает лишь знаки уважения и довольствуется признанием ее удивительной отваги.

— Я понимаю, что это необходимо было сделать, инспектор, — несколько чопорно произнесла она.

— Мэм! — Он поклонился, как бы принося извинения, и в сопровождении Ивэна направился в комнату дворецкого, где попросил Филлипса вызвать Персиваля.

— Конечно, — ответил тот замогильным голосом. — А могу я спросить, сэр, вы действительно что-то нашли во время обыска? Так говорят горничные, но они еще слишком молоды, и у них не в меру богатое воображение…

— Да, нашли, — ответил Монк. — Пеньюар миссис Хэслетт и потерянный нож миссис Боден. Скорее всего, этим ножом ее и убили.

Филлипс так побледнел, что Монк даже испугался, как бы дворецкий не упал в обморок. Однако опасение было напрасно — Филлипс держался прямо, как солдат на параде.

— А могу я спросить, где именно вы нашли все это? — Обращение «сэр» Филлипс на этот раз опустил. Он ведь был дворецким, то есть стоял на общественной лестнице куда выше, чем полицейский. Даже при нынешних трагических обстоятельствах он не забывал об этом ни на минуту.

— Думаю, сейчас не следует все разглашать, — холодно ответил Монк. — Куда важнее узнать, кто положил туда эти вещи.

— Понимаю. — Получив отпор, Филлипс почувствовал себя слегка задетым. Он привык распоряжаться слугами, но полиция ему не подчинялась. — И что же вы в таком случае от меня хотите? Я, конечно, рад буду вам помочь. — Последние слова прозвучали как пустая любезность; выбора у мистера Филлипса все равно не было.

— Премного благодарен, — сказал Монк, пряча усмешку. Филлипс не понял бы его внезапного веселья. — Мне нужно побеседовать со слугами: сначала — с Гарольдом, затем — с камердинером Роудзом и наконец — с Персивалем.

— Разумеется. Если хотите, вы можете расположиться у миссис Уиллис.

— Благодарю вас, это как раз то, что нужно.

Гарольд и Роудз уже не представляли для Монка никакого интереса, но для виду он спросил их о том, где они находились в день убийства и запирали ли свои комнаты. Ответы их ничего нового не дали, да Монк на это и не рассчитывал.

Персиваль переступил порог комнаты, уже зная, что дела его плохи. Он был куда сообразительнее, нежели первые два собеседника Монка, и, возможно, его что-то насторожило в поведении Филлипса. Кроме того, до него должны были дойти слухи о каких-то находках в комнате одного из слуг. Он знал, что семья испугана. Он видел домочадцев ежедневно, слышал, как они обмениваются мнениями, замечал подозрение в их глазах, чувствовал, что отношение к нему изменилось. В конце концов, он и сам пытался напустить Монка на мистера Келларда. Вполне вероятно, что члены семьи могли поступить точно так же в отношении кого-либо из слуг. Самого Персиваля, например. Он переступил порог со страхом; мышцы его были напряжены, бледное лицо подергивалось.

Ивэн сразу же молча занял пост между Персивалем и дверью.

— Да, сэр? — обратился лакей, не дожидаясь, пока Монк сам с ним заговорит. Он заметил маневр Ивэна и прекрасно понял его смысл.

Вытащив руки из-за спины, Монк протянул их Персивалю; в левой был нож, в правой — окровавленный пеньюар. С минуту Монк пристально вглядывался в лицо лакея. Персиваль был удивлен, озадачен, встревожен, но ужаса в его глазах не было. Мало того, в них даже на секунду мелькнула надежда. Совсем не та реакция, какую можно ожидать от изобличенного убийцы. В этот момент Монк поверил окончательно, что Персиваль ничего не знал о спрятанных в его комнате уликах.

— Приходилось вам видеть эти вещи раньше? — спросил Монк. Ответ он знал заранее, но надо же было с чего-то начать разговор!

Персиваль был бледен, хотя успел обрести относительное спокойствие. Он уже понял, какая именно опасность ему грозит, но даже это было лучше, чем полная неизвестность.

— Наверно. Похожий нож я видел на кухне. Шелк, возможно, в прачечной. Но, конечно, не в таком виде. Этим ножом убили миссис Хэслетт?

— Похоже на то. Вам так не кажется?

— Кажется, сэр.

— Не желаете ли узнать, где мы все это нашли?

Монк покосился на Ивэна и заметил на лице сержанта то же самое сомнение, что мучило его самого.

Если Персиваль притворялся, то это был великий актер или потрясающий дурак, не понимающий, что никакое притворство ему уже не поможет.

Лакей осторожно пожал плечами, но предпочел промолчать.

— За ящиком вашего комода.

Вот теперь Персиваль испугался по-настоящему. Кровь отхлынула от его лица, на лбу выступил холодный пот. Он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но у него перехватило горло.

Монк же с болезненной ясностью осознал, что Персиваль не убивал Октавию Хэслетт. Лакей был эгоистичен, заносчив, возможно, злоупотреблял ее симпатией к нему и уж наверняка симпатией Роз, у него имелись деньги, происхождение которых наводило на определенные подозрения, но в убийстве он повинен не был. Монк снова взглянул на Ивэна и прочел в его глазах те же самые мысли и чувства.

Он повернулся к Персивалю:

— Полагаю, вы не сможете объяснить нам, откуда они там взялись?

Лакей судорожно дернул кадыком.

— Нет… Не смогу.

— Я так и думал.

— Я не знаю! — Голос Персиваля, исполненный страха, взвился чуть ли не на октаву. — Богом клянусь, я не убивал ее! Я не видел этих вещей раньше — такими! — Он затрясся. — Поймите… я преувеличивал. Я говорил, что она обожает меня, а на самом деле — просто хвастал! Я никогда не состоял с ней в любовной связи. — Персиваль принялся взволнованно жестикулировать. — Да она никогда и не интересовалась никем, кроме капитана Хэслетта. Поверьте… я был вежлив с ней, но не более! И если я и входил в ее комнату, то только чтобы принести цветы или поднос с приглашениями, а это моя работа! — Руки его конвульсивно дергались. — Я не знаю, кто убил ее, но только не я! Кто-то подбросил мне эти вещи в комнату — зачем бы я сам стал их там прятать? Я же не дурак! Я бы вытер нож и вернул его на кухню, а шелк — сжег бы! Так что мне мешало? — Он сглотнул и повернулся к Ивэну. — Я бы никогда не оставил их там, где вы их нашли.

— Да, полагаю, вы бы так не поступили, — согласился Монк. — Но вы могли быть уверены, что уж вашу комнату мы обыскивать не станем. Вы заставили нас подозревать мистера Келларда, Роз, даже миссис Келлард. Где гарантии, что вы не хранили эти вещи у себя с намерением подбросить их в подходящий момент кому-нибудь из этих троих?

Персиваль облизнул пересохшие губы.

— Тогда почему я этого до сих пор не сделал? Я же могу легко войти в любую спальню и выйти из нее; кто меня заподозрит, если я выполняю свою работу — приношу и уношу? Да я бы не стал их хранить у себя! Я бы скорее спрятал их в спальне того же мистера Келларда… или в чьей-нибудь еще!

— Вы не знали, что мы устроим обыск сегодня, — заметил Монк, пуская в ход последние доводы, которым и сам не верил. — Возможно, вы так и собирались сделать, но мы вас опередили.

— Да в моем распоряжении была не одна неделя! — возопил Персиваль. — Я уже сто раз мог это сделать, а потом вам же и подсказать, где искать. Что мне стоило намекнуть, будто я видел, как кто-то что-то перепрятывал, или подбить миссис Боден пересчитать свои ножи? Послушайте, вы же сами знаете, что я так бы и сделал.

— Да, — согласился Монк. — Это я знаю.

Персиваль поперхнулся.

— Ну? — сказал он еле слышно, как только вновь обрел дар речи.

— Вы пока можете идти.

Лакей уставился на Монка, затем круто повернулся и вышел, чуть не задев плечом стоящего у дверей Ивэна.

Монк поглядел на сержанта.

— Не думаю, что это был он, — тихо произнес Ивэн. — Иначе получается какая-то бессмыслица.

— Да… Я тоже не думаю, — согласился Монк.

— А если он попробует бежать? — встревожился Ивэн.

Монк покачал головой.

— Мы бы хватились его через час и подняли на ноги всю полицию Лондона. Он прекрасно понимает это.

— Тогда кто же? — спросил Ивэн. — Келлард?

— Или Роз и впрямь настолько верила в его любовную связь с Октавией, что тронулась от ревности? — вслух размышлял Монк.

— Или кто-то, кого мы еще даже и не подозреваем, — горько усмехнувшись, добавил Ивэн. — Хотел бы я знать, что обо всем этом думает мисс Лэттерли.

Монк не ответил сержанту, потому что в дверь просунулась голова Гарольда. Лицо лакея было бледным, широко раскрытые глаза — тревожны.

— Мистер Филлипс спрашивает, все ли у вас в порядке, сэр?

— Да, спасибо. Пожалуйста, передайте мистеру Филлипсу, чтобы он воздержался от далеко идущих предположений и попросил зайти сюда мисс Лэттерли.

— Сиделку, сэр? Вам нездоровится? Или вы собираетесь…

Он замолчал, напутанный силой собственного воображения.

Монк кисло улыбнулся.

— Нет, я пока не собираюсь делать заявлений, от которых кому-то может стать дурно. Я просто хотел узнать ее мнение кое о чем. Так вы идете или нет?

— Да, сэр. Я… да, сэр.

И Гарольд исчез, радуясь, что легко отделался.

— Сэр Бэзил будет недоволен, — сухо заметил Ивэн.

— Наверно, — согласился Монк. — Да и остальные тоже. Все они с нетерпением ждали, когда наконец Персиваля арестуют, дело закроют, а полиция уберется из этого дома.

— А уж кто будет рвать и метать, — с кислой миной проговорил Ивэн, — так это Ранкорн.

— Да, — с каким-то даже удовлетворением медленно вымолвил Монк. — И еще как!

Ивэн присел на подлокотник одного из кресел миссис Уиллис, покачал ногой.

— Боюсь, то, что вы не арестовали Персиваля, подстегнет кого-то к дальнейшим действиям.

Монк нехотя усмехнулся.

— Весьма утешительная мысль, — проворчал он.

Тут в дверь постучали, и в комнату вошла удивленная и озадаченная Эстер.

Ивэн прикрыл дверь и прислонился к ней плечом. Монк вкратце передал Эстер все, что произошло, упомянув для ясности и собственные впечатления.

— Значит, кто-то из домочадцев, — тихо сказала она.

— Что заставляет вас так думать?

Она чуть пожала плечами и сдвинула брови.

— Леди Мюидор чего-то боится, причем не того, что уже случилось, а того, что может случиться. Арест лакея ее бы не обеспокоил, скорее, она бы почувствовала облегчение. — Эстер устремила на Монка взгляд своих серых глаз. — Вы в итоге покинете дом, газеты перестанут упоминать Мюидоров, жизнь войдет в прежнюю колею. Домочадцы прекратят подозревать друг друга и отводить от себя подозрения.

— Майлз Келлард? — спросил он.

Эстер нахмурилась, медленно подыскивая слова:

— Если это сделал именно он, то, наверное, в панике. По-моему, ему не хватило бы мужества так хладнокровно заметать следы. Я имею в вреду: перепрятать нож и пеньюар в комнату Персиваля. — Она немного помолчала. — Думаю, если убил он, то нож прятал кто-то другой — возможно, Араминта. Может быть, поэтому он ее и боится?

— А леди Мюидор знает это или подозревает?

— И то и другое возможно.

— Или это Араминта убила свою сестру, застав ее с мужем, — внезапно предположил Ивэн. — Такое тоже вполне вероятно. Застала их вместе, убила сестру, а мужу пригрозила, что свалит все на него.

Монк взглянул на сержанта с нескрываемым уважением. Ему самому эта версия еще в голову не приходила.

— Может, и так, — сказал он. — Куда труднее предположить, что Персиваль пробрался тайком к Октавии, был отвергнут и поэтому ее зарезал. Желая соблазнить ее, он не стал бы брать с собой кухонный нож, да и она вряд ли бы вооружилась ножом, разве что наверняка ожидала его прихода. — Монк оперся поудобнее на одно из кресел миссис Уиллис. — Но если она его ожидала, — продолжил он, — гораздо проще было сказать отцу, что ей не дает прохода лакей. Сэр Бэзил уже доказал, что может без колебаний вышвырнуть на улицу невинного человека, если затронута честь кого-либо из домочадцев. Думаю, он тем более не стал бы медлить в отношении действительно виновного.

Монк взглянул на Ивэна и Эстер. Оба явно были с ним согласны.

— Вы собираетесь доложить обо всем сэру Бэзилу? — спросил Ивэн.

— У меня нет выбора. Он ждет, что я немедленно арестую Персиваля.

— А Ранкорну? — настаивал Ивэн.

— Ему я просто обязан доложить. Сэр Бэзил так или иначе…

Ивэн улыбнулся, он понял все с полуслова. Монк повернулся к Эстер.

— Будьте осторожны, — предупредил он. — Кто-то очень хочет, чтобы мы арестовали Персиваля. Кем бы он ни был, он расстроится, узнав, что мы отпустили лакея, и может наделать глупостей.

— Я буду осторожна, — спокойно сказала Эстер.

Ее невозмутимость уже раздражала Монка.

— Вы не представляете, чем рискуете. — Голос его стал резким. — Вам может грозить серьезная опасность.

— Я хорошо знакома с опасностью. — Эстер встретила серьезный взгляд Монка, и он ее, кажется, позабавил. — Я видела смертей побольше вашего, да и ко мне самой смерть подбиралась порой куда ближе, чем здесь, в Лондоне.

Монку нечего было на это ответить, и он смолчал. Кроме того, Эстер была совершенно права. У него как-то вылетело из головы ее военное прошлое. Монк откланялся и пошел с докладом к сэру Бэзилу.

— Во имя всего святого, какие еще доказательства вам нужны? — взревел тот, обрушив кулак на стол так, что стоящие на нем безделушки подпрыгнули. — Вы нашли оружие и окровавленную одежду моей дочери в его комнате! Или вы ждете от него чистосердечного признания?

Монк терпеливо объяснил ему, в чем дело, стараясь выражаться как можно яснее, но сэр Бэзил был настолько взбешен, что весьма невежливо выпроводил инспектора. Затем потребовал к себе Гарольда с тем, чтобы тот немедленно доставил письмо, которое он, сэр Бэзил, сейчас напишет.



Спустившись на кухню и прихватив ожидавшего там Ивэна, Монк отправился с ним пешком до Риджент-стрит, где остановил кеб и велел ехать в полицейский участок, хотя Ранкорн наверняка узнал о случившемся раньше — Гарольд с письмом неминуемо должен был опередить их.

— Да что за черт, Монк! — заорал Ранкорн, опираясь на крышку стола. В руке у него было зажато злосчастное письмо. — Да с такими доказательствами его можно повесить дважды! Чего вы добивались, сказав сэру Бэзилу, что не можете арестовать этого лакея? Возвращайтесь немедленно!

— Я не думаю, что он виновен, — без всякого выражения произнес Монк.

Ранкорн пришел в замешательство. На его вытянутом лице отразилось крайнее недоверие.

— Вы — что?

— Я не думаю, что он виновен, — отчетливо повторил Монк, слегка повысив голос.

Лицо начальника покрылось багровыми пятнами.

— Что за глупость! Конечно, он виновен! — завопил он. — Боже мой, разве не вы нашли нож и окровавленную одежду в его комнате? Чего же вы еще хотите? Чем вы объясните вашу медлительность?

— Тем, что не он положил туда эти вещи, — Монк старался говорить как можно спокойнее. — Только дурак станет хранить столь серьезные улики там, где их могут найти.

— Но вы же их и не искали! — Ранкорн был настолько взбешен, что вскочил со стула. — Вы их не искали, пока кухарка не рассказала вам о потерянном ноже! Проклятый лакей и не думал, что она заметит пропажу. Он не ждал обыска.

— Мы уже проводили обыск, когда искали драгоценности, — напомнил Монк.

— Значит, плохо искали. — Ранкорн просто не мог упустить возможности устроить себе маленькое удовольствие, обвинив Монка в нерадивости. — Вы просто не надеялись их найти и поэтому провели обыск спустя рукава. Неряшливая работа — думали, что вы умнее всех, и поспешили с выводами. — Он наклонился вперед, опершись руками о крышку стола. — Вы ошиблись, причем так грубо, что я уже начинаю подозревать вас в некомпетентности. Отнесись вы более добросовестно к этому расследованию с самого начала, нож и одежда уже давно бы оказались у вас в руках, семья была бы избавлена от лишних тревог, а на полицию никто бы не возводил никаких обвинений.

Он помахал письмом.

— Будь моя воля, я бы заставил вас заплатить из своего кармана за время, потраченное нами попусту. Вы утратили хватку, Монк. Попытайтесь теперь загладить свою вину перед сэром Бэзилом, отправляйтесь на Куин-Энн-стрит, извинитесь перед ним и арестуйте этого проклятого лакея.

— Этих вещей не было, когда мы проводили первый обыск, — повторил Монк. Он не мог позволить, чтобы на Ивэна легло подозрение в нерадивости. Кроме того, он был уверен в собственной правоте.

Ранкорн моргнул.

— Ну, возможно, раньше он хранил их где-нибудь в другом месте… а за ящик положил совсем недавно. — Ранкорн невольно говорил все громче и громче. — Возвращайтесь на Куин-Энн-стрит и арестуйте этого лакея — кажется, я достаточно ясно выражаюсь! Уж не знаю, какими словами воспользоваться, чтобы до вас наконец дошло! Ступайте, Монк, и арестуйте Персиваля по обвинению в убийстве.

— Нет, сэр. По-моему, он невиновен.

— Да никого не интересует ваше мнение, черт побери! Делайте, как вам говорят! — Лицо Ранкорна побагровело, пальцы вцепились в крышку стола.

Монк чудовищным усилием воли подавил в себе желание высказать Ранкорну все, что он о нем думает. Больше всего ему сейчас хотелось обозвать начальника дураком и хлопнуть дверью.

— Получается какая-то бессмыслица, — вновь терпеливо начал он. — Если лакей вовремя сумел избавиться от драгоценностей, почему он не избавился от ножа и от пеньюара?

— А может, он и не избавлялся от драгоценностей, — сказал Ранкорн с явным удовлетворением. — Я предвижу, что и они найдутся, стоит вам как следует поискать. Где-нибудь в старом башмаке или под подкладкой. И потом, вы же сейчас искали нож, а на мелочи, уверен, не обращали внимания.

— На мелочи мы обращали внимание во время первого обыска, — заметил Монк с сарказмом, который он даже не пытался скрыть. — И уж тем более вряд ли пропустили бы такие крупные вещи, как разделочный нож и шелковый пеньюар.

— Да, не пропустили бы, подойди вы к делу достаточно серьезно, — согласился Ранкорн. — А это доказывает, что к делу вы отнеслись безответственно, не так ли, Монк?

— Или что вещей там в прошлый раз не было, — в тон ему ответил Монк, твердо глядя Ранкорну в глаза. — О чем я уже говорил раньше. Только дурак так бы их спрятал, особенно если учесть, что Персиваль мог вымыть нож и без хлопот вернуть его на кухню. Никто бы не удивился появлению лакея на кухне; их туда то и дело посылают с какими-нибудь поручениями. И они часто отправляются спать последними, потому что именно им приходится запирать двери.

Ранкорн открыл рот, собираясь возразить, но Монк опередил его.

— Никто бы не удивился, встретив Персиваля около полуночи и позже. Он смог бы объяснить свое присутствие в любом уголке дома — кроме чьей-либо спальни, конечно, просто сказав, что слышал стук в окно или решил еще раз проверить какую-то дверь. Его бы только похвалили за усердие.

— За что нельзя похвалить вас, — вставил Ранкорн. — Боюсь, на это теперь не отважатся даже самые горячие ваши поклонники.

— С той же легкостью он мог бы подбросить пеньюар в кухонную плиту и закрыть дверцу — улика сгорела бы, не оставив пепла, — продолжал Монк, пропустив мимо ушей обидную реплику. — Вот если бы мы нашли драгоценности, это еще можно было понять. Он мог сохранить их в надежде продать когда-нибудь в будущем или даже обменять на что-то. Но зачем хранить нож?

— Не знаю, Монк, — процедил сквозь зубы Ранкорн. — Я не способен влезть в шкуру лакея, одержимого мыслью об убийстве. Но тем не менее он хранил этот нож, черт возьми! А вы нашли его.

— Да, нашли, — терпеливо согласился Монк, и чем спокойнее он говорил, тем больше наливалось кровью лицо Ранкорна. — Но из этого пока ничего не следует, сэр. Нет никаких доказательств, что именно Персиваль хранил его там и что именно он его туда положил. Это мог сделать кто угодно. Его комната не запирается.

Брови Ранкорна полезли на лоб.

— В самом деле? Секунду назад вы усердно пытались втолковать мне, что никто не стал бы хранить такую страшную улику, как окровавленный нож. Теперь вы говорите, что кто-то все же хранил его. Кто-то, но не Персиваль! Вы противоречите сами себе, Монк, — Ранкорн наклонился вперед и вгляделся в лицо Монка. — Несете чушь! Все это время нож у кого-то был, вы сами это признали. А найден он в комнате Персиваля. Так идите и арестуйте его.

— Кто-то хранил нож с тем, чтобы подкинуть его Персивалю и навлечь на него подозрение. — Монк тоже невольно начал повышать голос, не желая ни в чем уступать. — Это единственное логичное объяснение.

Ранкорн моргнул.

— Кто, во имя всего святого, мог его подбросить? Эта ваша прачка? А у вас есть против нее хоть одно доказательство? — Ранкорн взмахнул рукой, делая Монку знак покинуть кабинет. — Ни единого! Что с вами происходит, Монк? Почему вы с таким упорством защищаете Персиваля? Чем он вам угодил? Или вы уже до того докатились, что возражаете мне просто по привычке? — Он прищурился, подавшись вперед, лицо его было уже в нескольких футах от лица Монка.

Тот, однако, не отступил ни на шаг.

— Почему вам так не терпится обвинить кого-нибудь из членов семьи? — прошипел Ранкорн. — Боже мой, неужели вам мало дела Грея? Неужели вы полагаете, что убийство мог совершить Майлз Келлард, и лишь потому, что ему когда-то взбрело в голову позабавиться с горничной? Вы хотите обвинить его из-за этого?

— Изнасиловать горничную, — поправил Монк. По сравнению с вышедшим из себя Ранкорном он словно щеголял безупречной дикцией.

— Хорошо, изнасиловать, если вы так настаиваете… Не разыгрывайте здесь педанта! — заорал Ранкорн. — Принудить горничную к сожительству и убить сестру собственной жены — это для вас сопоставимые проступки?

— Изнасиловать семнадцатилетнюю девушку, служащую в его же доме, зависящую от него и не способную себя защитить. От этого проступка не такой уж долгий путь до попытки с той же целью проникнуть ночью в спальню невестки. — Монк выговаривал каждое слово предельно отчетливо. — Когда женщина говорит «нет», для него это значит «да». Так какая ему разница, если и та и другая его жертва — женщины?

— Если вы не понимаете разницы между леди и горничной, Монк, то это свидетельствует о вашем невежестве, как бы вы его ни пытались скрыть. — Лицо Ранкорна исказилось ненавистью и страхом. — Это доказывает, что, несмотря на все ваши притязания, вы как были, так и остались неотесанным мужланом. Ваша безупречная одежда и старательное произношение не делают вас джентльменом, это лишь оболочка, а в душе вы по-прежнему деревенщина! — Глаза Ранкорна победно сверкнули. Наконец-то он высказал своему заклятому врагу все, что копилось в нем годами.

— Вы собирались с духом сказать это мне с того самого времени, как впервые почувствовали, что я наступаю вам на пятки? — фыркнул Монк. — Какая жалость, что вы никогда не соберетесь с духом, разговаривая с газетчиками или с джентльменами из министерства внутренних дел! Будь вы мужчиной, вы бы сказали им прямо: я никого не арестую, пусть даже и лакея, если вина его не доказана. Но вы ведь так не сделаете, верно? Вы не сделаете ничего, что не по нраву их светлостям. Вы арестуете Персиваля, потому что это удобнее всего. Никто за него не вступится! Сэр Бэзил будет доволен, и вы не заденете никого из сильных мира сего. Вы доложите начальству, что следствие успешно завершено, бедного ублюдка повесят — и концы в воду.

Монк глядел на Ранкорна с нескрываемым презрением.

— Публика будет аплодировать вам, а начальство отметит за усердие. Боже мой, Персиваль — эгоистичная и высокомерная свинья, но он хотя бы не трус — в отличие от вас. И я не арестую его, пока не удостоверюсь, что он виновен.

Лицо Ранкорна пылало, руки судорожно вцепились в крышку стола. Его просто трясло от злости.

— Я не прошу, я вам приказываю, Монк. Идите и арестуйте Персиваля — немедленно!

— Нет.

— Нет? — Глаза Ранкорна странно вспыхнули. Монк прочел в них страх, недоверие и азарт. — Так вы отказываетесь подчиниться, Монк?

Монк сглотнул; он знал, на что идет.

— Да. Вы неправы, и я отказываюсь подчиниться.

— Вы уволены! — Ранкорн простер обе руки к двери. — Вы больше не работаете в полиции. — Он опустил одну руку, другую же требовательно протянул к Монку. — Сдайте ваше удостоверение. С этого момента у вас нет кабинета, у вас нет места, вы меня понимаете? Вы уволены! А теперь убирайтесь!

Монк вытащил из кармана удостоверение. Пальцы не слушались, настолько он был взбешен. Швырнув удостоверение на стол, он круто повернулся и вышел вон, оставив дверь распахнутой.

На лестнице Монк чуть не сбил с ног двух констеблей и сержанта, направлявшихся куда-то с кипами бумаг и застывших от ужаса и восторга. На их глазах творилась история, они стали свидетелями падения гиганта. Лица полицейских были радостны и испуганны одновременно — их поразила легкость, с которой все это произошло.

Монк прошел мимо так быстро, что они даже не успели сделать вид, будто вовсе не подслушивают, а просто идут куда-то по своим делам. Но он был слишком захвачен собственными эмоциями, чтобы обратить на них внимание.

На нижней ступеньке лестницы стоял, задрав голову, дежурный констебль. Увидев Монка, он метнулся к своей конторке, открыл рот, собираясь что-то сказать, но Монк, к счастью констебля, ничего не желал слушать.

Лишь оказавшись на улице под дождем, Монк понял наконец, что лишился сейчас всего: и карьеры, и средств к существованию. Пятнадцать минут назад его, инспектора полиции, почитали и боялись подчиненные, у него была служба, была репутация. Теперь же — ни работы, ни места, а вскоре не станет и денег. И все из-за Персиваля.

Нет — из-за давней вражды с Ранкорном, из-за многолетнего соперничества, страхов, непонимания…

Или, может быть, из-за правых и виноватых?

Глава 9

Монк спал плохо и поднялся поздно, с тяжелой головой. Уже начав было одеваться, вдруг вспомнил, что идти ему некуда. Его не просто отстранили от дела об убийстве на Куин-Энн-стрит, он вообще больше не полицейский. В сущности, он теперь никто. Профессия определяла всю его жизнь, позволила добиться положения в обществе; он знал, чем занять время, и, что особенно важно, она приносила ему доход. Теперь же в его распоряжении было несколько недель, в течение которых он еще сможет платить за квартиру и пропитание. При этом никаких лишних трат, никаких новых костюмов, завтраков в трактире, никаких новых книг и уж тем более походов в театр, где, сидя на галерке, он чувствовал себя без пяти минут джентльменом.

Но все это было в достаточной степени тривиально. Главное же состояло в том, что жизнь Монка теперь утратила смысл. Честолюбивые помыслы, которые он лелеял и ради которых жертвовал столь многим, если судить по его собственным записям и свидетельствам знакомых, — все пошло прахом. У него не было связей, он не умел ничего иного и никому не был нужен. Многие уважали его и побаивались, но никто не любил. Монк вспомнил полицейских, с которыми столкнулся на лестнице, выходя накануне от Ранкорна. Они были смущены, растеряны, встревожены, но сочувствия в их глазах Монк не увидел.

Одиночество и отчаяние были куда сильнее, чем в тот день, когда он вплотную подошел к разгадке дела об убийстве Грея. Без аппетита Монк съел принесенный миссис Уорли завтрак, точнее, ограничился лишь двумя тостами и кусочком бекона. Он еще сидел, бессмысленно уставившись в тарелку, когда раздался энергичный стук в дверь и в комнату, не дожидаясь разрешения, вошел Ивэн. Он посмотрел на Монка и сел напротив. Лицо его было исполнено тревоги и сочувствия, но он не произнес ни слова.

— Ну, хватит пялиться! — резко сказал Монк. — Я пока еще жив. На свете есть много других занятий, кроме полицейской службы, даже для меня.

Ивэн ничего не ответил.

— Вы арестовали Персиваля? — спросил Монк.

— Нет. Он послал Тарранта.

Монк кисло улыбнулся.

— Наверно, боялся, что вы тоже откажетесь. Дурак!

Ивэн поморщился.

— Извините, — торопливо добавил Монк. — Но ваша отставка никому бы не помогла: ни Персивалю, ни мне.

— Да, наверное, — грустно согласился Ивэн, но глаза по-прежнему смотрели виновато. Монк часто забывал, насколько молод его помощник. Сын сельского священника, Ивэн одевался строго и со вкусом, а за его безупречной вежливостью скрывалась внутренняя уверенность, которой сам Монк никогда в себе не ощущал. Ивэн был более чувствительным и менее резким в суждениях, но в поведении его всегда присутствовала некая изящная легкость; он ведь как-никак происходил из мелкого дворянства, о чем всегда помнил в глубине души. — Что вы теперь собираетесь делать? Знаете, что пишут в утренних газетах?

— Представляю, — сказал Монк. — Всеобщее ликование, надо полагать. Министерство поздравляет полицию, аристократы радуются, что единственная их вина в том, что они приняли на службу плохого лакея, ну да с кем не бывает! — Монк слышал, что голос его исполнен горечи, и ненавидел себя за то, что не может справиться с собственными эмоциями. — Подозрение с семейства Мюидоров снято. Публика снова может спать спокойно.

— Почти угадали, — с легкой гримаской согласился Ивэн. — В «Таймс» длинная передовица об эффективности новой полиции, сумевшей распутать сложнейшее дело и раскрыть преступление, совершенное в доме одного из самых выдающихся людей Лондона. Имя Ранкорна упоминается несколько раз, словно это он вел расследование, а про вас — ни слова. — Он пожал плечами. — Обо мне — тем более.

Впервые за сегодняшнее утро Монк улыбнулся. Наивность Ивэна его умиляла.

— Еще газеты выражают сожаление относительно растущей распущенности рабочего класса, — продолжал Ивэн. — Предсказывают расшатывание устоев общества и забвение христианской морали.

— Естественно, — едко заметил Монк. — Обычное дело. Я подозреваю, что кто-то пишет такие статьи впрок целыми пачками и отдает в печать, как только подвернется подходящий случай. Что еще? Хоть одна газета задается вопросом, действительно ли виновен Персиваль?

— Я не видел ничего похожего. Все требуют, чтобы его повесили, — с несчастным видом сообщил Ивэн. — Кажется, все вокруг испытывают огромное облегчение, все счастливы, что дело наконец распутано и закрыто. Уличные краснобаи уже распевают баллады на эту тему. Я послушал одного на Тоттнем-Корт-роуд. — Речь Ивэна оставалась гладкой, но интонации все равно выдавали его волнение. — Довольно мрачная песнь, вдобавок не имеющая ничего общего с действительным положением дел. Всего за два пенни: соблазнитель в ливрее и невинная вдова, захватившая в спальню кухонный нож с тем, чтобы защитить свою честь. Злобный лакей, распаленный страстью, крадущийся вверх по лестнице среди ночи… — Ивэн взглянул на Монка. — Все жаждут вернуться к пыткам и четвертованию. Кровожадные свиньи!

— Они просто испугались, — устало сказал Монк. — Скверная это штука — страх.

Ивэн нахмурился.

— Вы думаете, страх — причина всему, что произошло на Куин-Энн-стрит? Каждый боится за себя и стремится навлечь подозрение на другого, лишь бы побыстрее выставить из дома полицию и выбросить неприятные мысли из головы?

Монк отодвинул тарелку и с утомленным видом поставил локти на стол.

— Возможно. — Он вздохнул. — Боже, ну и кашу мы заварили! Самое печальное то, что Персиваля могут повесить. Он, конечно, дерзкая и самовлюбленная скотина, но такого он, право, не заслуживает. А еще печально то, что убийца так и будет припеваючи жить в доме. И как бы остальные ни старались забыть об этой истории, по крайней мере один из них наверняка догадывается, кто убил Октавию. — Монк вскинул глаза. — Вы можете себе это представить, Ивэн? Провести остаток жизни бок о бок с убийцей, из-за которого вздернули невинного человека! Встречаться с ним на лестнице, сидеть рядом за обеденным столом, улыбаться в ответ на его шутки!

— Что вы собираетесь предпринять? — Ивэн устремил на него тревожный, внимательный взгляд.

— А что, черт возьми, я могу теперь предпринять? — взорвался Монк. — Персиваль арестован и будет предан суду. У меня нет ни одного свидетельства в его пользу, которое я бы еще не предъявил Ранкорну. В итоге я отстранен от дела и уволен из полиции. Я даже не знаю, на что мне теперь жить. Проклятие! Как я могу помочь Персивалю, если и себе-то помочь не в состоянии?

— Только вы один и сумеете помочь, — тихо молвил Ивэн. Лицо его было исполнено понимания, дружелюбия, но уверенности в нем Монк не увидел. — Да еще, пожалуй, мисс Лэттерли, — добавил сержант. — В любом случае, кроме нас троих, никто даже и не попытается этого сделать. — Он встал со стула. — Я пойду и расскажу ей, что случилось. Она, конечно, уже знает, что Персиваля арестовали, причем не вы, а Таррант, но мисс Лэттерли может решить, что вы просто заболели или вели в это время другое расследование. — Ивэн криво усмехнулся. — Впрочем, хорошо вас зная, она вполне способна предположить, что вы вышли из себя, общаясь с Ранкорном.

Монк хотел было возразить, но вспомнил, чем кончилась вражда Эстер с доктором в лечебнице, и его охватило вдруг теплое чувство при мысли, что они с Эстер теперь товарищи по несчастью.

— Да, возможно, — согласился он.

— Я еду на Куин-Энн-стрит и все ей расскажу. — Ивэн одернул китель. — Меня пока не отстранили от дела окончательно и не запретили там появляться.

Монк поднял глаза.

— Спасибо…

Ивэн взмахнул на прощание рукой — жест, скорее исполненный отваги, нежели надежды, — и вышел, оставив Монка наедине с остатками завтрака.

Некоторое время Монк сидел, уставившись в стол, а потом вдруг в голове всплыло воспоминание. Он увидел перед собой совсем другой стол посреди обставленной со вкусом комнаты, зеркала в позолоченных рамах, вазу с цветами. Но горестное чувство нависшей над кем-то опасности и собственного бессилия было точно таким же, как сейчас.

Это был дом его наставника, чей образ возник с такой ясностью, когда он ждал Киприана возле клуба на Пиккадилли. Финансовый крах и скандал в обществе, которого наставник юного Монка не смог пережить… А женщина с некрасивым заплаканным лицом, замеченная им недавно во время похоронной процессии, конечно же, напомнила ему тогда убитую горем жену наставника.

Монк вспомнил, как давным-давно, сидя за тем, другим столом, в другом доме, и задыхаясь от собственного бессилия, он поклялся найти оружие против грязных мошенников, спровоцировавших эту трагедию, и покарать несправедливость. Вот почему он бросил мысли о коммерции и пошел работать в полицию.

Полиция. Он был самоуверен, предан своему делу, талантлив, карьера его была стремительна, его никто не любил, но им восхищались… И вот теперь у него не осталось ничего — даже приобретенного с годами мастерства, память о котором он ныне утратил.



— Что? — переспросила Эстер, когда они с Ивэном встретились в рабочей комнате миссис Уиллис. Спартанская обстановка помещения и религиозные тексты в рамках были уже хорошо знакомы Эстер, зато принесенная Ивэном новость ее потрясла. — Что вы сказали?

— Монк отказался арестовать Персиваля и выложил Ранкорну все, что он о нем думает. — объяснил Ивэн. — После чего, конечно, Ранкорн его уволил из полиции.

— Что он собирается делать? — Эстер была испугана. Слишком живы были в памяти ощущение собственного страха и беспомощности. Эстер ни на минуту не забывала, что и на Куин-Энн-стрит она работает лишь временно. Леди Беатрис не так серьезно больна, а теперь, после ареста Персиваля, наверняка успокоится и пойдет на поправку в ближайшие дни. Во всяком случае, если вина лакея для нее несомненна. Эстер взглянула на Ивэна. — Куда он теперь сможет устроиться? Семья у него есть?

Несколько секунд Ивэн глядел в пол, потом поднял глаза.

— Родных у него в Лондоне нет, да я и не думаю, чтобы Монк обратился за помощью к родственникам. Я не знаю, что он будет делать. — Ивэн развел руками. — Он ничего не умеет, кроме сыскной работы, и ничем больше не интересуется. Его талант именно в этом.

— А еще кто-нибудь кроме полиции нанимает сыщиков? — спросила Эстер.

Ивэн улыбнулся, в глазах зажглась и тут же погасла надежда.

— Если заняться частным сыском, потребуется время, прежде чем завоюешь себе репутацию. Все это очень сложно.

— Наверное, — нехотя согласилась Эстер, но мысль свою явно не отбросила. — Ну а сейчас — что мы можем сделать для Персиваля?

— Вам лучше поговорить об этом с самим Монком. Сюда ему теперь путь закрыт. Может быть, леди Мюидор отпустит вас после полудня?

— Я еще ни разу не обращалась к ней с такой просьбой. Так что, скорее всего, отпустит. А где мы с ним можем встретиться?

— На улице холодно. — Ивэн глянул в единственное узкое окно, выходящее на квадратный участок газона и лавровые кусты. — Как насчет кондитерской на Риджент-стрит?

— Отлично. Я отпрошусь у леди Мюидор немедленно.

— А что вы ей скажете? — быстро спросил он.

— Солгу, — без колебаний ответила она. — Скажу, что мне необходимо отлучиться по семейным обстоятельствам. — Эстер состроила лукавую гримаску. — Если она к чему-либо и отнесется с пониманием, то именно к семейным обстоятельствам.



— Семейные обстоятельства? — Леди Беатрис отвернулась от окна и с тревогой взглянула на Эстер. — Примите мои соболезнования. Кто-нибудь заболел? Я могу рекомендовать вам знакомого доктора, хотя… да. У вас наверняка есть знакомства среди докторов.

— Благодарю вас, вы очень заботливы. — Эстер почувствовала себя виноватой. — Но в семье у меня все здоровы. Речь идет об утрате места работы, а это зачастую приводит к денежным затруднениям.

Впервые за последние несколько дней леди Беатрис была полностью одета и, хотя и не показывалась еще в гостиной, уже провела некоторое время с внуками — Артуром и Джулией. Лицо ее было бледно, черты заострились. Если леди Беатрис и чувствовала какое-то облегчение после ареста Персиваля, то на внешности ее это не отразилось. Держалась она напряженно, да и улыбка была натянутой.

— Мне очень жаль. Надеюсь, вы сумеете чем-нибудь помочь, хотя бы советом и добрым словом. Подчас это единственное, что мы можем сделать для близких, как вы полагаете? — Она посмотрела так многозначительно, словно ответ Эстер был для нее весьма важен. Потом вдруг, не дожидаясь, когда сиделка откроет рот, леди Беатрис направилась к туалетному столику, выдвинула ящик и принялась что-то в нем искать.

— Вы, конечно, знаете, что полиция забрала Персиваля? Мэри говорит, его арестовывал не мистер Монк. Интересно почему? Вы ничего не знаете, Эстер?

Сказать правду означало признаться в тайных связях с полицией, поэтому Эстер решила солгать.

— Понятия не имею, ваша светлость. Возможно, он уже занят другим расследованием и прислал взамен кого-то другого. В конце концов, я полагаю, следствие так или иначе закончено.

Пальцы леди Беатрис замерли, и она выпрямилась.

— Полагаете? Вы имеете в виду, что следствие может быть и продолжено? Что же им еще нужно? Персиваль виновен, разве не так?

— Не знаю. — Эстер постаралась произнести эти слова как можно проще. — Судя по всему, они пришли к такому выводу, иначе бы его не арестовали. Но пока суд не сказал своего окончательного слова, нельзя быть ни в чем уверенным.

Леди Беатрис застыла в напряжении.

— Его повесят, не так ли?

Эстер почувствовала дурноту.

— Да, — тихо согласилась она. — Это вас тревожит?

— Нет, да и с чего бы? — воскликнула леди Беатрис с неожиданным пылом. — Он же убил мою дочь!

— И все же тревожит? — Грех было упускать такую возможность. — Следствие закончено, не так ли? Неужели у вас остались какие-то сомнения, потаенные мысли?..

Леди Беатрис все еще стояла неподвижно, пальцы ее перебирали шелк и кружева в выдвинутом ящике.

— Потаенные мысли? Что вы имеете в виду?

Эстер пошла на попятную.