— Повели! — приказал Курочкин агентам. — Покажем эту птичку Родиону Георгиевичу!
2
Агенты подтолкнули даму в вуали. Она уперлась каблуками в пол, резко охнула и вдруг обмякла, повиснув на их руках. Без всякого сомнения, женщина потеряла сознание. Растерянные агенты с немым вопросом смотрели на старшего филера.
— Ах ты, незадача! — Курочкин почесал затылок. — Ладно, что делать, кладите на пол и найдите где-нибудь нашатыря!
Крепкие мужчины осторожно опустили барышню на мраморные плиты зала. Кто-то снял пиджак и положил ей под голову.
Курочкин на мгновение отвернулся, чтобы посмотреть, не идет ли Ванзаров, за которым отправился Джуранский.
Никто ничего не успел понять. В изящной ручке дамы мгновенно оказался маленький браунинг. Филимон инстинктивно отшатнулся, но тут же ощутил сильный удар. Пуля попала в плечо филера. Курочкин пошатнулся и упал.
Барышня нажала на курок еще раз. Огромный агент согнулся пополам. Третьим выстрелом она ранила в шею еще одного сотрудника. Остальные присели. Агенты пребывали в замешательстве.
Дама в вуали быстро вскочила и побежала, стреляя на ходу. Она не целилась. Две пули ушли в стекло. На спины замерших агентов посыпался дождь осколков.
Ванзаров с Джуранским выскочили в зал со служебной лестницы как раз в тот момент, когда беглянка скрылась за дверью. Оглушенные выстрелами, филеры не могли справиться с шоком. На полу в лужи крови корчился в предсмертной агонии один из сотрудников. Родион Георгиевич знал его в лицо, но не помнил имени. Другой, сидя на полу и прислонившись к стойке, зажимал раненый живот. Сам Курочкин, стоя на коленях, охал от боли в разбитом плече. Перепуганные банковские служащие с ужасом разглядывали следы короткого боя.
Джуранский выхватил наган и уже собрался броситься в погоню, но Ванзаров резко остановил помощника. Не хватало только, чтоб дама в вуали или ротмистр перестреляли на улице случайных прохожих.
От полного бессилия Джуранский страшно выругался.
— Да вызывайте скорее карету медицинской помощи! — крикнул он служащему, который растерянно разглядывал раненых. — Чего смотришь?! Шевелись! Пристрелю!
Служащий со всех ног бросился к телефонному аппарату.
Такого профессионального унижения Ванзаров еще никогда не испытывал.
Как одна женщина могла справиться с десятком мужчин? Она хладнокровно перестреляла лучших агентов, словно куропаток! Наверное, он сделал ошибку, что приказал Джуранскому убрать с улицы филерский пост. Но ведь расчет был правильный! Подъезжая к банку, Ланская могла заметить филеров и проехать мимо. Может быть, ей и вправду помогает разбуженное божество Сома? Да нет, что за глупость! Вот только как все объяснить Герасимову…
— Родион Георгиевич, это моя вина! — сокрушался безутешный Джуранский. — Нельзя мне было уходить! Так бы хоть пристрелил эту гадину! А то ведь у наших даже одного револьвера на всех не было! Перестраховались на всякий случай, нечего сказать! Проклятье!
Сыщик молчал и лихорадочно старался найти хоть какой-то выход из полного тупика. Решение даже в такой ситуации должно быть. Просто надо его увидеть.
«А что, если…»
То, о чем подумал сейчас Родион Георгиевич, было не только нелогичным, безумным, но и просто опасным экспериментом. Но это был единственный выход! И другого у сыщика в эту минуту не осталось.
В банковском зале появились санитары с носилками. Сокрушенный ротмистр двинулся за ними, но Ванзаров поймал его локоть.
— Постойте, Мечислав Николаевич! Мы здесь уже ничем помочь не сможем. Так что не будем терять время.
— А как же Курочкин…
— Нашей лучшей помощью Филимону будет поимка Ланской.
— Но это невозможно!
— Есть еще один, совсем призрачный шанс, — сказал Ванзаров, натягивая перчатки. — Надо попробовать… За мной, ротмистр!
3
Ровно в полдень Софья Петровна, как и обещала вчера Студзитской, сидела за столиком «Польской кофейни». Перед ней остывала чашка шоколаду, к которой она не притрагивалась.
За соседним столиком расположился Джуранский, прикрываясь утренней газетой и осторожно поглядывая на входную дверь. Сам Ванзаров остался в пролетке рядом с отелем «Европа» на углу Михайловской улицы. Он не имел права находиться внутри кафе. Ведь Ланская знала его в лицо и, увидев, могла запросто скрыться.
Недвижно сидя на кожаной подушке пассажирского места, Родион Георгиевич не замечал холода. Он старался не думать, чего стоило его супруге согласиться на роль наживки. Софья Петровна пошла на это без всяких возражений и слез, сказав, что готова на все ради безопасности дочек. Такого мужества сыщик не ожидал от своей избалованной супруги.
Несмотря на сомнительность идеи, он почему-то был уверен, что дама в вуали придет на встречу. Хотя бы ради интереса. Однако пока Студзитская опаздывала на свидание с подругой.
Отсюда другая сторона Михайловской улицы виднелась как на ладони. Ванзаров мог отследить каждого, кто приближался к окнам кафе. Но среди публики пока не было заметно ни одной стройной дамы в черной вуали. Забастовка не коснулась служащих многочисленных контор Невского проспекта. С важным видом они спешили по своим делам, кутая носы в меховые воротники.
Около четверти первого сыщик заметил, как мимо окон кофейни неторопливо движется старичок в драном тулупчике и деревенской ермолке. Дедушка остановился у того окна, где сидела Софья Петровна, нагнулся и стал поправлять онучи. Родион Георгиевич удивился, как этому нищему удалось ускользнуть от городовых, которые обязаны не допускать на главные улицы бродяг. Дедушка подтянул обмотки и двинулся в сторону Русского музея.
Провожая взглядом колоритную фигуру, Ванзаров не успел заметить, откуда появилась дама.
В этот раз он был уверен, что не ошибся! Стройная барышня в черной вуали, быстро оглянувшись, вошла в кофейню.
Точно — это она!
Сыщик успел заметить в руках дамы маленький черный ридикюль. Значит, после банка она еще куда-то заехала.
Ванзаров приказал извозчику дожидаться на месте и спрыгнул на мостовую.
Родион Георгиевич успокаивал себя тем, что рядом с женой находился верный Джуранский. В случае чего, ротмистр сам пойдет под пулю, чтобы спасти женщину. Сыщику захотелось немедленно скрутить преступницу. Но он подавил порыв. Все должно развиваться по намеченному плану. Сейчас дама в вуали напряжена, как тигр перед прыжком, может среагировать на любую мелочь. Софья Петровна должна отвлечь ее разговором. И когда она ослабит бдительность, в дело вступят Ванзаров и ротмистр.
4
Студзитская вошла в кофейню и настороженно осмотрела зал. В этот час посетителей оказалось мало. В дальнем углу две дамы пили чай. Влюбленная парочка ворковала у окна. Невдалеке от госпожи Ванзаровой какой-то господин развернул газету.
Сжимая ридикюль, Студзитская подошла к столику, за которым сидела Софья Петровна, и, обняв ее за плечи, прижалась щекой к щеке:
— Дорогая, что с вами? На вас просто лица нет!
— Ох, Елена Павловна, не спрашивайте, у нас дома такое… Это так ужасно!
Дама была вынуждена сесть на свободный стул — спиной к входной двери и господину с газетой. Она лишь чуть приподняла вуаль, чтобы лучше видеть страдающее лицо госпожи Ванзаровой, но тут же опустила.
— Что случилось?! Расскажите мне все, милая!
— Мои дети и мой муж что-то съели, они… они… — Софья Петровна не смогла говорить, сдерживая рыдание.
— Они отравились? — ужаснулась дама.
Софья Петровна кивнула, борясь со слезами.
— Боже мой! Но они хоть живы?!
Софья Петровна промокнула глаза кружевным платочком.
— По счастливой случайности — да! — сказала она и слишком прямо посмотрела в лицо подруге.
— О! Слава Богу! Как хорошо… — обрадовалась Студзитская. — Я надеюсь, им лучше?
— Безусловно! И мой муж настолько пришел в себя, что даже хотел с вами познакомиться.
— Я с удовольствием познакомлюсь с господином Ванзаровым, — Студзитская улыбнулась. — Только, боюсь, дорогая, в этот приезд мне уже не успеть. Сегодня вечером я возвращаюсь в Ревель.
— Как жаль! — вздохнула Софья Петровна. — А он так хотел вас повидать…
— В другой раз — обязательно! — дама развязала тесемки ридикюля и стала что-то искать в нем. — Кстати, дорогая, у меня для вас еще один набор пряностей…
— Ну что вы, не стоит! Мой муж не любит специй.
— Да-да, минуточку… — не слушая подругу, пробормотала Студзитская.
— Он сам вам это подтвердит…
— Что? — спросила Студзитская и слишком поздно заметила, что рядом со столиком остановился массивный, чуть горбящийся господин.
— Позвольте представиться: Ванзаров Родион Георгиевич, — с тихой угрозой проговорил сыщик — Давно хотел вас встретить, Ольга Сергеевна. У меня к вам есть несколько вопросов!
Ольга Сергеевна не растерялась. Она улыбнулась и мягко кивнула в знак приветствия.
— Очень приятно, господин Ванзаров, такой сюрприз! — ее пальцы в ридикюле быстро нащупали рукоятку браунинга и бесшумно взвели упругий боек.
— Хотите еще побегать? — сурово спросил Ванзаров.
— Конечно! — дерзко ответила дама и тут же выхватила из сумочки оружие.
Ствол нацелился сыщику в голову.
Но Джуранский среагировал быстрее.
Сила «левого прямого» у чемпиона кавалерийского полка по боксу была такова, что дама слетела со стула, не успев нажать курок. Но ротмистр все равно бросился закрывать собой Ванзарова и его супругу. Геройство оказалось излишним. Дама недвижно лежала на полу.
Софья Петровна закрыла лицо руками и выбежала из кафе.
— Мечислав Николаевич, голубчик, вы ж ее прибили! — с сожалением сказал Ванзаров.
Ротмистр легко поднял с пола обмякшее тело, посадил на стул и вырвал из сжатых пальцев оружие.
— Ничего, сотрясение мозга пойдет ей на пользу! — мрачно пошутил он.
Барышня пребывала в глубоком обмороке. Руки свесились плетьми, голова упала набок. Вдобавок при падении со стула она сильно ударилась виском.
— Да, ловко вы ее! — проговорил Ванзаров, откидывая вуаль.
— А вы говорите, в сыске кулаки не нужны! — ухмыльнулся Джуранский. — Вот ведь удача. Второй день подряд приходится носить на руках симпатичных женщин!
5
В пролетке барышня лишь немо открывала рот. Ротмистр довольно небрежно хлопал ее по щекам.
Ванзаров хорошо помнил приказ Герасимова: не допрашивать задержанную. Но отдать «охранке» последнего и самого главного подозреваемого Родион Георгиевич не мог. Ванзаров сильно рисковал, нарушая распоряжение начальника Охранного отделения. Однако сыщик принял решение. Он должен узнать все. Он должен докопаться до истины. Авось опять пронесет!
Пока Джуранский приводил свою жертву в чувство нашатырем, Ванзаров осмотрел ридикюль. Ни флакончика с зеленоватой жидкостью, ни баночки с мышьяком там не оказалось. Среди женских мелочей нашлись запасная обойма к пистолетику и открытая пачка сотенных купюр с печатью Сибирского торгового банка на бумажной ленте.
Сыщик с некоторым трепетом взял на ладонь маленький браунинг. Пистолет был предназначен для защиты слабого пола от внезапного нападения, обладал небольшой дальностью, но с близкого расстояния мог свалить любого верзилу.
Родион Георгиевич погладил вороненый ствол и перламутровую рукоятку. Он был неравнодушен к браунингам. В его сейфе хранился FN-Browning M1903, или, как чаще называли эту модель, Browning № 2. В Бельгии для русской полиции была закуплена небольшая партия таких пистолетов, и коллежскому советнику удалось получить для себя один. Наганы образца 1895 года, стоявшие на вооружении Департамента полиции, он не уважал.
Ванзаров с сожалением отправил дамское оружие в ридикюль и посмотрел на обессилевшую женщину. Неожиданно он понял, что не испытывает к ней ненависти.
От запаха нашатыря девица вздрогнула, мотнула головой и вдруг осмысленно посмотрела на Ванзарова. Она поняла, кто сидит перед ней, захотела что-то сказать, но резкий приступ головной боли заставил ее застонать. Арестованная попыталась поднести руки к вискам, но запястья были скованы наручниками.
— А, кандалы!.. — глухо сказала она и опять скривилась от боли.
— Прошу прощения. Бить женщин — это верх неприличия, но ваш браунинг не оставил нам выбора, — ответил Ванзаров. — Вам принести воды?
— Я от вас ничего не возьму. От ищеек «охранки» — лучше смерть, чем помощь!
Джуранский угрожающе засопел.
— Мы не «охранка», а сыскная полиция. И вы это отлично знаете. Так что, сударыня… — Ванзаров запнулся. — Кстати, а как вас называть: Елена Павловна Студзитская, или Елена Савская, или Ольга Сергеевна Ланская? А может, агент Охранного отделения Озирис?
Ротмистр удивился куда больше барышни. Мечислав Николаевич недоумевающе глянул на своего начальника, а потом, с некоторым уважением, на даму в наручниках.
— Я погляжу, вы много знаете! — она безвольно уронила скованные руки.
— Даже больше, чем вы можете представить, — согласился Родион Георгиевич. — Так как вас величать?
— Ну, раз уж погибать… — красавица расправила плечи и выпрямилась, — так лучше под своим именем. Меня зовут Хелена Валевска. Я полька и горжусь этим! Я ни о чем не жалею и ни в чем не буду раскаиваться! Все, что я сделала, я сделала ради одной великой цели — свободы моей несчастной, униженной родины! И жалею только об одном: слишком мало я успела сделать, чтобы нанести смертельную рану вашей империи!
Она чеканила каждое слово с глубокой верой фанатика. На правом виске горела ссадина, волосы сбились в комок, под глазами выступили глубокие черные круги. Но в бешеном порыве убежденности Валевска казалась удивительно прекрасной. Ванзаров невольно залюбовался ею.
Джуранского тоже сразила внутренняя сила несгибаемой женщины. Он невольно поправил галстук и пригладил волосы.
— Что ж, пани Валевска, раз уж мы познакомились, может быть, сможем поговорить? — вежливо спросил Ванзаров.
— Я ничего вам не скажу, — холодно ответила она.
— Охотно верю, да и Мечислав Николаевич в этом не сомневается, правда? — Ванзаров указал на ротмистра. — Хотя рассказывать вам все равно придется — полковнику Герасимову и его подручным. Они не будут церемониться. Мы же просто хотим с вами побеседовать. Без всякого протокола, заметьте.
— И о чем же? — в голосе Валевской слышалась откровенная издевка.
— Может, расскажете, как вы убили Марию Ланге и профессора Серебрякова? — дружелюбно спросил Ванзаров. — Расстрел агентов в банке мы видели собственными глазами. Что же касается отравления Дэниса Брауна и доведения до скоропостижной кончины Эдуарда Севиера…
Валевска застонала.
— Я не убивала их, — тихо сказала она.
— Кого именно?
— Марию и Александра Владимировича, — Валевска снова застонала.
— Ротмистр, принесите воды! У Власкова наверняка имеется графин, — распорядился Ванзаров. — И пожалуйста, побыстрее!
Джуранский выскочил из кабинета.
— Благодарю вас… — еле слышно сказала Валевска.
Сыщик встал со стула и пересел на место Джуранского.
— Как я понимаю, пани Хелена, если не вы это сделали, то, следовательно, виновата госпожа Уварова, или, точнее, Фаина Бронштейн.
Родион Георгиевич внимательно следил за реакцией барышни. Видимо, сила воли у польской революционерки просто стальная. Ни один мускул на лице не дрогнул. Она молчала, принимая решение. Ванзаров ждал.
— Фаина у вас в арестантской? — наконец спросила Валевска.
— К сожалению, нет, — Ванзаров печально вздохнул. — Вчера она погибла. В этом кабинете.
— Ее били? — сдержанно спросила Хелена.
— Она попыталась убить ножом… — Ванзаров осекся, подбирая слова, — одного важного полицейского чиновника. Сопровождающий агент застрелил Фаину в сердце. Мне очень жаль. Поверьте.
Валевска закрыла глаза.
— Каждый должен платить за свободу свою цену. Значит, она заплатила свою! — сказала Хелена с глубокой убежденностью. — Профессор был сумасшедшим, заносчивым, эгоистичным, но увлеченным человеком. А Мария просто безобидное существо. Для меня убить их было бы большим грехом.
— Вы хотите сказать, что их убила Уварова?!
— Вы же сами сказали, что кроме нее это сделать некому, — бросила Хелена.
— Как вы узнали о смерти профессора?
— Вечером 31 декабря я приехала к Серебрякову и застала его в состоянии глубочайшей истерики… — Валевска говорила медленно, смотря перед собой в одну точку. — Он сказал, что Мария погибла. Ее нашли на улице мертвой. Он не представлял, как это могло случиться. Накануне вечером профессор рано лег спать, и Фаина осталась с Машей. Как она ушла, Серебряков не слышал. Так что Александр Владимирович резонно подозревал Фаину. Хотя в этот же день Фаина пришла к нему в дом и поклялась, что не убивала Марию.
Родион Георгиевич подумал, что теперь точно известно одно: Фаина была вечером накануне убийства в квартире профессора. Зачем же Серебряков ее выгораживал? А перед кончиной вдруг вспомнил и обвинил? Хотя, если у Ланге пропал ключ от квартиры профессора, то Фаина могла его взять. Чтобы ночью открыть дверь и незамеченной уйти. А перед этим убить гермафродита…
В кабинет вбежал Джуранский с графином и наполненным стаканом.
Валевска жадно осушила весь стакан и облегченно вздохнула.
— Предположим, все так, — продолжил Родион Георгиевич. — Ну а как же профессор? Не хотите же сказать, что Бронштейн его утопила?
Валевска запрокинула голову.
— Это было дня четыре тому назад. Рано утром Фаина ворвалась в номер, который я снимала в «Сан-Ремо», и с безумными глазами заявила, что профессора столкнули в прорубь. Она сама видела мертвое тело в полицейском участке.
— И что же? — не понял Ванзаров.
— Откуда она могла знать, что профессора именно столкнули, а не он сам, например, решил покончить с собой? Или его сначала убили, а потом бросили в прорубь? — Валевска холодно посмотрела на сыщика. — Мне хватает собственных грехов, я не желаю отвечать за чужие.
Ванзаров помассировал лоб. Это невероятно, но, кажется, он ошибся. Причем сильно. Неужели предсмертный крик профессора «Что ты наделала Надежда!» был самым прямым фактом, указывающим на убийцу? Но как хрупкая Уварова без помощи Хелены смогла вытащить на улицу тело Марии Ланге? Как она могла знать, что дворник Пережигин напьется и не закроет ворота? Сказочное совпадение?
— Допустим, вы правы. А кто придумал написать записку от имени сыскной полиции и оставить портье «Сан-Ремо»? — задумчиво проговорил Родион Георгиевич.
— Фаина, — коротко ответила Валевска.
— А кто дважды ездил на дачу профессора?
— Тоже она, — Валевска посмотрела на Джуранского с легкой улыбкой. — Она рассказала, как в нее четыре раза сумел не попасть, очевидно, этот господин.
Родион Георгиевич просто отказывался во все это верить. Если Валевска врет, то делает это виртуозно. Или просто спихивает все грехи на покойную. Но есть один момент, который она, кажется, не учла.
— В таком случае мне бы хотелось спросить… — Ванзаров нарочно сделал многозначительную паузу. — Откуда госпожа Бронштейн узнала, что расследование веду именно я?
Глаза Валевской забегали, выдавая растерянность. Но Хелена сразу нашлась.
— Я видела вас в «Медведе», — сказала она и отвернулась.
— Я вижу, вы, пани Валевска, сильная и решительная женщина, — с долей почтительности сказал сыщик. — Как же вы могли так долго быть близки с убийцей?
— У нас с Фаиной общее дело, ради которого все остальное неважно, — уверенно ответила Хелена.
— Великий бог всеобщего счастья?
— Что вы об этом знаете?! — с презрением бросила Валевска.
— Очень многое! Например, то, что профессор открыл состав легендарного напитка богов и решил с его помощью построить рай на земле. А самому ему хотелось, видимо, занять скромное место творца, нового Фауста, сверхчеловека. Правда, он не учел одного. Последствия приема этого наркотического вещества оказались несколько неожиданными. Ведь так?
— Вам Фаина рассказала? — устало спросила Хелена.
— Да и сам профессор перед смертью много чего успел открыть. — Ванзаров решил сыграть ва-банк. — Мы знаем состав сомы, знаем, как ее пьют и что происходит после этого. Мы знаем, что профессор хотел возродить забытое божество и дать народу новую религию. Мы знаем, что вы случайно придумали символ этой религии — пентакль. Также мы знаем, что профессор планировал массовое отравление сомой. Мы знаем почти все.
— Раз все знаете, зачем спрашиваете меня?
— Что происходило после того, как Серебряков объявил вам, Фаине и Марии Ланге о пришествии в мир бога Сомы? — Родион Георгиевич сделал самый опасный ход. Если Валевска упрется, значит, можно звонить Герасимову.
— Снимите наручники, — со стоном попросила Хелена. — Не бойтесь, не убегу.
Ванзаров кивнул Джуранскому.
Щелкнула пружина. Валевска с облегчением растерла запястья, посиневшие от браслетов.
— Так что же было после того исторического вечера? — спросил Ванзаров.
6
ПОКАЗАНИЯ ВАЛЕВСКОЙ ХЕЛЕНЫ,
ДАННЫЕ ЕЮ ЧИНОВНИКУ ОСОБЫХ ПОРУЧЕНИЙ
ПЕТЕРБУРГСКОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ
Р. Г. ВАНЗАРОВУ (БЕЗ ВЕДЕНИЯ ПРОТОКОЛА)
«В тот вечер 19 числа, когда мы уже стали прощаться, профессор отвел меня в кабинет и с загадочным видом попросил приехать к нему на дачу в Озерках завтра, к восьми вечера. Я спросила, зачем это и к чему такая таинственность. Серебряков ответил, что послезавтра, 21 декабря, он посвятит нас богу Соме и совершит обряд возлияния сомы. Он взял с меня слово, что я не скажу ничего Фаине, которую он знал как Надежду Уварову. Я спросила, почему его ученица, которая уже знает про сому, не может быть посвящена в таинство.
Профессор улыбнулся загадочно и сказал:
«Новое пришествие Сомы в мир должно быть встречено только тремя посвященными. Я — как начало мужское, вы — как начало женское и Мария — как универсальное существо, третий пол человеческой расы. Объединившись в обряде, мы будем представлять собой Человека, во всей его полноте. Надежде в этой церемонии нет места. Она глупа и будет причащена не как жрец, а как простой смертный».
Я обещала приехать. Профессор попросил захватить с собой чистую простыню.
В назначенный день, ровно в восемь вечера, я подъехала к даче профессора. В окнах его маленького домика горел свет. Я постучала в дверь, и профессор мне открыл. В первой комнате я увидела сваленную в кучу мебель. Я спросила, что это значит. Серебряков сказал, что так надо для обряда. Сам он был уже закутан в простыню, как в тогу, и попросил меня скорее переодеться. В доме было холодно, но я не стала ему перечить.
Серебряков скрылся за занавеской, которая отделяла вторую комнату дома. Я быстро скинула одежду и закуталась плотнее в простыню. Когда я была готова, профессор выглянул и пригласил меня войти. В руке он держал горящий факел.
Вторая комната была довольно обширна. В углу стояла корова, которая медленно жевала сено. Рядом с ней находилась бочка и лежали какие-то круглые камни. В комнате стоял ужасный запах. Профессор объяснил, что так пахнет коровья моча. В центре комнаты, прямо на полу, был разложен небольшой костер. Я спросила, не собирается ли профессор сжечь дом, но он сказал, что это совершенно безопасно. Угли лежат на металлическом поддоне.
Я заметила, что на потолке и вокруг костра нарисован пентакль. Мария Ланге, тоже закутанная в простыню, уже сидела у костра, на корточках. Серебряков предложил мне занять место у левого нижнего луча пентакля, как раз рядом с Марией.
Я не знала, как себя вести, и решила следовать за действиями Ланге. Профессор воткнул факел в металлическую подставку и поставил его на правом верхнем луче пентакля. Затем он поджег от костра еще один факел и укрепил его у левого верхнего луча. Получилось, что незанятой осталась только вершина пентакля. Профессор все делал молча, Мария не раскрывала рта, и я тоже ни о чем не спрашивала. Мне было холодно.
Серебряков отошел в угол, где стояла бочка, и поднял с пола какой-то поднос, прикрытый рогожкой. Я увидела, что на подносе стоят четыре хрустальных бокала. В одном явно было молоко, в другом что-то, по цвету похожее на мед, еще в одном — темно-зеленая густая жидкость. Один бокал был пустым. Мария встала на колени и молитвенно сложила ладони. Я последовала ее примеру.
Профессор поставил поднос с бокалами на пол, простер руки, как священник, и сказал:
«Сегодня, в священный вечер, мы, жрецы адхварью, призываем тебя, о Сома Павамана, великий бог, сын неба и земли, Всезнающий Небесный Возлюбленный, позволить нам прикоснуться к соку Господина Леса, сыну Синдху, небесному цветку, принесенному священным орлом, выжатому нами по правилу, очищенному сквозь овечьи шкуры и смешанному под возглас „Вашат!“.
«Вашат!» — крикнула Мария, и я повторила это непонятное слово.
Профессор продолжал:
«Позволь нам восславить тебя, испив божественный напиток, равный силе амрите, а могуществом не имеющий равных, дарующий радость, открывающий взор и дарящий бессмертие! Так опьяняйся же телом, от напитка — для великого дарения! Живя в завете Адитьи, да будем мы в милости у Митры! Вашат!»
Мы вновь повторили это слово. Профессор поднял с подноса бокал с зеленым веществом и макнул в него указательный палец. Он нарисовал себе маленький пентакль. Потом подошел к Марии и нарисовал звезду у нее. Когда он подошел ко мне, я спокойно подставила шею. Профессор нарисовал пентакль и мне. Я не знала, что жидкость въедается в кожу и ее невозможно смыть. С того дня я больше не могла надевать платья, открывающие шею.
Профессор вернулся к подносу, держа в левой руке бокал сомы. Он нагнулся и, взяв правой рукой пустой бокал, начал медленно наливать в него тягучую жидкость и петь какой-то гимн на непонятном языке.
Мы с Марией молча слушали. Когда профессор наполнил бокал на треть, он осторожно опустил другой, с остатком зеленой жидкости, долил в него молока, все также продолжая протяжную песнь.
Было неприятно стоять на коленях на холодном полу, но я терпела, боясь обидеть профессора. Все это представлялось мне какой-то игрой.
Когда зеленая жидкость перемешалась с молоком, Серебряков долил в бокал меду.
Он торжественно поднес бокал над костром, посмотрел в потолок, где был нарисован пентакль, и сказал:
«О Сома-Пушан, помоги мне! Да победим мы во всех сражениях вместе с тобой! Во славу Сомы! Вашат!»
Профессор поднес бокал к губам, сделал большой глоток и сразу передал Марии. Она повторила: «Во славу Сомы! Вашат!», отпила и передала кубок мне. Я, как полагается, произнесла торжественные слова и уже хотела глотнуть, как вдруг увидела, что профессор затрясся. Его тело буквально сотрясали конвульсии. Он дико зарычал, сорвал с себя простыню и закричал:
«Я вижу его! Молодой бог на солнечной колеснице! Как ты прекрасен Сома!»
В этот момент в углу испуганно замычала корова. Профессор безумно захохотал:
«О да, повелитель! Я принесу в жертву быка!»
Голый Серебряков схватил топор, бросился в угол, туда, где стояла корова, и с невероятной силой ударил ее. Кровь фонтаном окатила профессора. Животное упало. Профессор бросил топор и закричал:
«О Сома! Бог вошел в меня! Он — во мне! Я сам стал богом! Я способен видеть сквозь космос и время! Я умею летать! Я могу один сразить орды врагов! Как ты прекрасен, великий бог радости!»
В ужасе я держала в руках недопитый бокал. А рядом со мной на полу билась в конвульсиях Мария. Она тоже сорвала с себя простыню, и я увидела ее тайну. Это было ужасно! Она дико смеялась и размахивала руками.
А сам профессор, схватив факел, стал бегать по комнате, подпрыгивать, танцевать и зачем-то срывать занавески. При этом он тыкал в стены огнем и вопил звериным голосом. Я увидела, что его мужское естество пришло в возбужденное состояние. Профессор подбежал к нам, швырнул факел в костер и набросился на Марию. Он попытался овладеть ею, но девушка сама уже кричала от приступа сладкой боли. Серебряков облегчился прямо на ее грудь. Я не знала, что мне делать, и просто вылила смесь в огонь.
Они бесновались не меньше четверти часа. Но постепенно силы стали их оставлять, и они оба упали без чувств. Я потрогала тело профессора — оно горело. Видимо, у него была очень высокая температура. Жар был и у Марии. Боясь, что они все же замерзнут, я нашла вещи и одела их, как маленьких детей.
Когда профессор и Мария проснулись, они ничего не помнили. Я сказала, что тоже выпила сомы. Серебряков и Ланге чувствовали себя очень плохо и еле могли разговаривать, они были совершенно беспомощны. Я пошла за извозчиком и отвезла их на квартиру профессора.
Вечером этого же дня я снова приехала к профессору, проведать его. Оказалось, что он очень плох. Он не мог есть. Его лицо осунулось, он жаловался на тошноту и головокружение. Я предложила позвать доктора, но Александр Владимирович отказался.
Он спросил, как я себя чувствую. Я ответила, что прекрасно. Сома — чудесный напиток. Серебряков сказал, что лунный бог, видимо, любит меня, потому что Марии тоже весь день было плохо. Я спросила, чем могу ему помочь? Не вставая с кабинетного кресла, он вытащил хрустальный пузырек с зеленой жидкостью и попросил меня смешать ее с молоком и медом. Я сделала все, как он сказал, и подала сому в маленькой рюмочке.
Профессор выпил смесь и сразу преобразился. Он вскочил, глаза его горели. Он стал бегать по кабинету, петь, подпрыгивать и кричать. Безумие продолжалось не более десяти минут. После профессор упал на пол и затих. Я была в отчаянии, ведь поднять грузное тело у меня бы не хватило сил.
Я сказала: «Профессор, вы меня слышите?» Неожиданно он ответил: «Слышу». Я спросила: «Вы можете встать?» Он сказал: «Могу». Я попросила: «Встаньте!» И тут он, как сомнамбула, встал. Глаза были открыты, но он меня не видел. Мне стало интересно, будет ли он выполнять все мои команды. Я приказала ему поднять правую руку. Он поднял. Потом я приказала поднять левую ногу. Он поднял. Я сказала, чтобы он сел за стол, и профессор подчинился.
Я сразу оценила возможности напитка. Я приказала достать мне сомы. Профессор открыл дверку рабочего стола и выставил два флакончика зеленой жидкости. Я спрятала их в ридикюль. Потом я приказала дать мне денег. Профессор безропотно выложил на стол пачку ассигнаций. Я взяла деньги и покинула квартиру.
На следующий день утром я приехала к профессору. Он был также плох. Александр Владимирович плотно закрыл дверь кабинета и шепотом сказал, что у него пропали деньги. Я спросила, помнит ли он, что было вчера после приема сомы. Профессор сказал, что не может ничего вспомнить. Но он был уверен, что деньги вчера оставались на месте. Тогда я сказала, что видела, как кухарка тайком пересчитывала деньги. Профессор взбесился, бросился из кабинета и, страшно крича на глухонемую, выгнал ее из дома. Я поняла, что сома обладает способностью не только подчинять человека, но и стирать его память.
С каждым днем Серебрякову становилось все хуже и хуже. Он пил сому и бесновался по вечерам. А потом произошла необъяснимая смерть Маши.
ВОПРОС: Где и когда вы познакомились с Серебряковым?
В начале декабря я пришла на его воскресную общедоступную лекцию в Соляном городке. Я решила представиться почитательницей арийских мифов. Но случай решил по-другому. На лекции оказались двое пьяных приказчиков, которые устроили скандал. Я напугала их выстрелом браунинга. Профессор подошел поблагодарить, и наше знакомство началось.
ВОПРОС: Когда была сделана фотография?
Утром 20 декабря, накануне причащения сомой. Профессор сказал, что этот исторический день должен быть запечатлен. Когда мы пришли в ателье, фотограф предложил нам самую тривиальную «семейную» фотографию. И тогда Серебряков попросил меня и Марию поставить пальцы в виде лучей пентакля. Мы сделали все, как он сказал. А Фаину положили в основание магической фигуры».
7
Ванзаров спрятал помятую фотокарточку, которая спасла жизнь его семье, во внутренний карман пиджака. Родион Георгиевич решил держать ее при себе как талисман.
— Откуда у вас снимок? — с некоторым удивлением спросила Валевска. — Его же забрали из ателье?
— Так это Фаина была той дамой в вуали? — с подчеркнутой наивностью ответил Ванзаров вопросом на вопрос. Он прекрасно помнил: вчера в том же призналась Уварова — Бронштейн.
— Вы угадали! — Валевска посмотрела Ванзарову прямо в глаза.
— А расписка от имени полиции, оставленная в «Сан-Ремо», тоже ее рук дело?
Валевска молча кивнула.
Сыщик насторожился. Обе барышни рассказывали о соме все, что знали, и начинали врать по каким-то мелочам. Зачем? Или история про лунного бога и ритуал посвящения — это одна большая ложь? Почему Фаина отрицала виновность Хелены, а полька открыто обвиняет подругу? Безусловно, они говорят только часть правды. Но какую? Они наверняка договорились, в случае ареста, запутать следствие. При этом каждая из них почему-то не признается в убийстве Серебрякова и Ланге.
— Спасибо за честность, пани Валевска! — проговорил Родион Георгиевич.
— Не стоит благодарности…
— Позволите задать вам еще один вопрос?
— Попробуйте.
— Кто решил отравить Дэниса Брауна?
Валевска как-то странно посмотрела на сыщика.
— Никто… — с заметным напряжением в голосе произнесла она.
— Но вы же заставляли его привозить в «Сан-Ремо» молодых и богатых мужчин? — мягко напомнил Ванзаров.
Валевска пристально посмотрела ему в глаза.
— Ах вот что, — с явной издевкой сказала она. — Вы ошибаетесь!
— Ошибаюсь? Позвольте! Но ведь именно вы напоили Брауна ликером с сомой. Именно вы шантажировали его некой бумагой. И вы заставили подписать Эдуарда Севиера чек на пятьдесят тысяч. Надеюсь, вам известно, что Севиер умер пять дней назад?
— Вы не понимаете… — тихо проговорила Хелена.
— Что именно? — жестко спросил Ванзаров.
— Ваши обвинения не по адресу.
— Неужели? — деланно удивился сыщик. — А кому же мне их направить? Очень хотелось бы знать?
— Вы не понимаете простых вещей…
— Так просветите! Кто же этот загадочный «гений злодейства», если не вы… госпожа Савская?
Валевска о чем-то на мгновение задумалась и вдруг сказала:
— А могу я надеяться на откровенность с вашей стороны?
Ванзаров обещал ничего не скрывать.
— Как вы узнали, что я приду именно в этот банк? — резко спросила полька.
Такого вопроса Родион Георгиевич не ожидал. Конечно, он мог признаться, что Браун успел вовремя предупредить полицию. Но сыщик не стал раскрывать карты. Ванзаров изложил вполне резонное объяснение: после случая в Сибирском банке во все банки столицы было разослано предупреждение: не выдавать крупные суммы на предъявителя без тщательной проверки. Особенно, если предъявитель — дама. И сразу сообщать в полицию.
Импровизация Родиону Георгиевичу явно не удалась. Под внимательным взглядом Валевской он излагал свои доводы без должного «огонька» правдивости. И кажется, Хелена это почувствовала и не поверила ему.
— Ну, что ж… откровенность за откровенность, — тихо произнесла она. — Вы хотите знать, кто был рядом со мной? Так я скажу вам: я никогда никого не предавала. Даже когда работала на «охранку». А уж тем более сейчас… Родион Георгиевич понял, что допрос зашел в тупик. Или он что-то неправильно рассчитал, или действительно не заметил простой истины, на которую сейчас намекала Хелена.
— А что, пани Валевска, вы все-таки попробовали сому? — неожиданно спросил Ванзаров.
— Нет. Я не смогла.
— А Фаина?
— Не знаю… — Хелена явно смутилась. — Последние дни она сильно изменилась…
— А как вы собирались осуществить план профессора по пришествию сомы к народу?
У Валевской вдруг сузились глаза, взгляд стал жестким и колючим.
— На все воля Божья! — сказала она и перекрестилась по-католически.
Увидев, как резко изменилась Хелена, Джуранский придвинулся поближе.
— Зачем вы трижды телефонировали мне с угрозами? — в упор спросил сыщик.
— Когда? — Хелена явно растерялась.
— Первый раз четвертого января. Последний — вчера.
— Хотите поймать меня в ловушку? — усмехнулась Валевска. — Не выйдет! Вы от меня ничего не добьетесь!
«А ведь ты и так все сказала, красавица! И даже больше, чем хотела», — подумал сыщик, но не подал виду, что поймал за хвост ускользающую тень.
Ванзаров поднялся и пошел было к телефонному аппарату, но остановился у рабочего стола:
— Можно один личный вопрос, пани Валевска?
— Извольте! — с усмешкой ответила она.
— Неужели за свободу вашей любимой Польши мои ни в чем не повинные дочки должны были заплатить своей жизнью?
Валевска насупилась.
— Это мой личный расчет с петербургской полицией за арест пять лет назад! — решительно заявила полька.
Родион Георгиевич удовлетворенно кивнул, но не поверил.
Он покрутил ручку телефонного аппарата и назвал барышне на коммутаторе номер Герасимова.
Полковник обещал доехать с Мойки за пять минут.
— Мечислав Николаевич, будьте добры надеть нашей гостье наручники… — Ванзаров сел в свое рабочее кресло. — Клиенты господина начальника Охранного отделения должны выглядеть в надлежащем виде.
Ротмистр без всяких колебаний защелкнул на запястьях Валевской потертые браслеты.
8
Герасимов приехал через десять минут с двумя жандармскими офицерами. Он сразу приказал отвести арестованную в тюремную карету.
Когда Валевску взяли под руки два дюжих жандарма, она решительно плюнула прямо в лицо полковнику. Но промахнулась.
— Hex жие Польска! — успела она крикнуть в дверях.
— Да, крепкий орешек! — пробормотал Герасимов. — Ну, ничего, даст бог, расколем.
Ванзаров вынужден был рассказать, что при задержании Ланская ранила трех агентов. Родион Георгиевич вручил полковнику ридикюль и браунинг.
— Прошу вас также передать мне дело профессора Серебрякова! — холодно сказал Герасимов.
— А у меня его нет! — как ни в чем не бывало, заявил Ванзаров.
— То есть, как?
— Видите ли, Александр Васильевич, к смерти профессора Серебрякова проявил особый интерес Особый отдел полиции и лично его заведующий господин Макаров. — Сыщик стряхнул невидимую пылинку с лацкана своего сюртука. — Вчера Николай Александрович лично изъял у меня дело, дав приказ прекратить по нему любые следственные действия.
Родион Георгиевич с огромным удовольствием наблюдал, как лицо Герасимова побагровело.
— Что было в деле? — раздраженно спросил полковник.
— Прошу простить, господин полковник, не имею права раскрывать обстоятельства, — Ванзаров вытянул руки по швам. — На этот счет имею строгий приказ от вышестоящего начальства. Я привык четко выполнять все распоряжения.
Герасимов недобро посмотрел в глаза сыщику, но сделать ничего не мог. Ванзаров строго следовал букве служебных инструкций Департамента полиции. И начальник Охранного отделения при всей своей власти не мог отменить приказа Особого отдела.
— Ладно, Родион Георгиевич, я ценю вашу порядочность, — неожиданно мирно сказал полковник. — Но хоть два словечка о том, что вам удалось узнать о роли моего агента в этом деле.
— Удалось установить, что Ланская часто общалась с профессором. Но никаких улик ее виновности в смерти Серебрякова я не нашел, — сказал Ванзаров и тяжело вздохнул. — А допрашивать вы запретили.