Господин Гош состоял в родстве со множеством важных чиновников и парочкой политиков – отчасти благодаря этому ему удалось получить правительственные контракты на обувь производства «КОКК», которая никогда не отличалась высоким качеством. Ясно было, что человек он влиятельный, а сейчас к тому же еще и очень злой. Безусловно, он мог создать массу проблем не только фабрике «Джеймс Хоули», но и «Кромарти-групп» в целом как в Канпуре, так и по всей стране.

Через два дня Хареш получил второе письмо. Ключевая фраза была сформулирована следующим образом: «Мы сможем трудоустроить вас только при условии, что вы получите официальное разрешение от своего нынешнего работодателя». В предыдущем письме ни о каком разрешении они не просили; очевидно, на руководство фабрики «Джеймс Хоули» кто-то надавил. Теперь Гош думает, что Хареш приползет к нему, поджав хвост, и будет на коленях умолять взять его на прежнюю работу. Но он твердо решил, что ноги его больше не будет в «КОКК». Лучше помереть с голоду, чем пресмыкаться.

На следующий день он отправился на фабрику, чтобы забрать вещи и скрутить медную табличку со своим именем с двери кабинета. Пока он это делал, мимо как раз проходил Мукерджи. Он сказал, что ему очень жаль, что все так сложилось, и предложил свою помощь в будущем. Хареш помотал головой. Затем он побеседовал с Ли и выразил сожаление, что не успел толком с ним поработать. Поговорил он и с рабочими своего цеха. Они были подавлены и очень злы на Гоша, так дурно поступившего с человеком, в котором они видели, как ни странно, защитника своих интересов. С тех пор как он пришел на фабрику, они стали получать значительно больше, пусть и работали не покладая рук, как и он сам. Они даже предложили – к его огромному удивлению – устроить по этому поводу забастовку. Хареш не поверил своим ушам. Их предложение тронуло его почти до слез, но он сказал им, чтобы они не вздумали бастовать.

– Я все равно собирался уходить, – пояснил он, – и мне без разницы, как при этом ведет себя начальство, порядочно или нет. Мне только жаль, что вы остаетесь трудиться под началом такого некомпетентного человека, как Рао.

Рао как раз стоял неподалеку и все слышал, но Харешу было наплевать.

Чтобы немного развеяться, он решил съездить в Лакхнау и проведать сестру Симран. Три дня спустя, осознав, что в Канпуре его больше ничто не держит, он почти без денег отправился к родным в Дели – посмотреть, не найдется ли какой-нибудь работы там. Хареш никак не мог решить, сообщить новости Лате или нет. Он был очень подавлен; все его надежды на счастье рухнули, ведь он остался без работы.

Впрочем, уже через несколько дней он повеселел. Кальпана Гаур отнеслась к его беде с пониманием и сочувствием, а друзья-стефанцы сразу, стоило ему приехать в Дели, приняли его в свой веселый круг. Будучи оптимистом – и человеком, не обделенным верой в себя, а то и наделенным ею сверх меры, – Хареш отказывался падать духом и считать, что в трудные времена ему совсем ничего не подвернется.

13.20

Приемный отец тоже отнесся к произошедшему с пониманием и велел Харешу не унывать. Зато дядя Умеш, близкий друг семьи, любивший со всеми делиться своей мудростью, сказал, что в этой ситуации ему следовало подумать головой, а не идти на поводу у гордыни.

– По-твоему, предложения о работе теперь посыплются на тебя, как спелые манго? – с усмешкой заметил он.

Хареш промолчал. Дядя Умеш умел наступить на больную мозоль.

Кроме того, дядя – хоть перед его именем и стояло почетное «Рай Бахадур», а после – аббревиатура O. B. E.[106] – был форменный идиот.

Рай Бахадур Умеш Чанд Кхатри, O. B. E., один из шести сыновей большой пенджабской семьи, отличался приятной внешностью – светлой кожей и точеными чертами лица. Он женился на приемной дочери очень богатого и интеллигентного человека, который, не имея сыновей, захотел поселить в доме хотя бы зятя. Собственно, красивым лицом достоинства Умеша Чанда Кхатри и ограничивались. Он с грехом пополам поддерживал имение тестя в приемлемом состоянии, прочитывал одну книгу в год из его обширной библиотеки и сумел произвести на свет трех детей: одну девочку и двух мальчиков.

За всю жизнь он не проработал ни дня, зато охотно раздавал советы направо и налево. С началом Второй мировой на него вдруг свалилось состояние. Он прибрал к рукам компанию «Адарш» и получил правительственный заказ на производство специй и приправ, включая порошок карри, для индийской армии. С тех пор он греб деньги лопатой. Удостоившись почетного титула «Рай Бахадур» – «за доблестный труд в военное время», – он стал президентом компании «Адарш» и продолжал раздавать непрошеные советы всем, кроме приемного отца Хареша. Тот не терпел умников и периодически затыкал ему рот.

Больше всего Умеша Чанда Кхатри бесило в Хареше, которого он без конца подкалывал, его умение всегда выглядеть на все сто. Умеш Чанд считал, что в их кругу звание самого элегантного и стильного мужчины должно принадлежать только ему, на худой конец – его сыновьям. Как-то раз, незадолго до отъезда на учебу в Англию, Хареш купил в военторге на Коннот-плейс шелковый носовой платок за тринадцать рупий. Дядя Умеш прилюдно пожурил его за расточительность.

Теперь, когда удача отвернулась от Хареша, дядя Умеш сказал ему:

– И что же, ты приехал в Дели лоботрясничать? По-твоему, это правильно?

– У меня не было выбора, – ответил Хареш. – В Канпуре мне ничего больше не светит.

Дядя Умеш прыснул.

– Молодежь нынче пошла такая самонадеянная! Чуть что, сразу увольняетесь. У тебя была прекрасная работа. Что ж, посмотрим, как ты запоешь через пару-тройку месяцев.

Хареш понимал, что его накоплений не хватит даже на столько. Его взяла злость.

– Я устроюсь на работу – не хуже, а то и лучше прежней – в течение месяца! – заявил он, едва не повысив голос.

– Дурак, – с неподдельным презрением фыркнул дядя Умеш. – Работа на дороге не валяется!

Его тон и самонадеянность, разумеется, задели Хареша за живое. В тот же день он отправил резюме в целый ряд компаний и заполнил несколько заявлений, включая заявление о приеме на государственную службу в Индоре. Он уже не раз тщетно пытался устроиться в великую обувную компанию «Прага» и теперь попытался снова. «Прага», изначально чешская компания, которой по сей день управляли главным образом чехи, была одним из крупнейших производителей обуви в стране и гордилась качеством своей продукции. Если бы Харешу удалось устроиться туда на нормальную должность – на брахмпурскую или же калькуттскую фабрику, – он одним выстрелом убил бы двух зайцев: вернул былое самоуважение и поселился рядом с Латой. Подколки дяди Умеша – и обвинения Гоша – никак не шли у него из головы.

По иронии судьбы попасть в мир «Праги» ему помог господин Мукерджи. Знакомый сообщил Харешу, что тот приехал в Дели. Хареш решил с ним встретиться – он не таил зла на бывшего начальника и считал его пусть трусоватым, но порядочным человеком. Несмотря на упрямую ненависть, которую его шурин питал к Харешу, Мукерджи до сих пор было неловко из-за случившегося. Не так давно он говорил, что господин Кханделвал (председатель совета директоров обувной компании «Прага» и, удивительное дело, не чех, а индиец) должен приехать в город по делам. Хареш, никого не знавший в «Праге», решил, что этот шанс ему послан не иначе как свыше: если его не возьмут на работу, то хотя бы ответят на его многочисленные письма. Он сказал Мукерджи, что будет очень ему признателен, если тот познакомит его с господином Кханделвалом.

И вот однажды вечером бывший начальник взял его с собой в гостиницу «Империал», где господин Кханделвал имел обыкновение останавливаться, когда приезжал в Дели. Он всегда селился в номере-люкс «Могол» – самых роскошных апартаментах гостиницы. То был спокойный благожелательный человек в курте и дхоти, уже начавший полнеть и седеть. По всей видимости, он любил пан даже сильнее Хареша и за один раз отправлял в рот по три штуки.

Хареш поначалу не мог поверить, что этот сидящий на диване человек в дхоти – легендарный господин Кханделвал. Но, увидев, как все перед ним трясутся (у некоторых в самом деле дрожали руки, когда они подавали ему бумаги, а тот быстро просматривал их и выносил какой-нибудь односложный вердикт), Хареш оценил по достоинству и остроту его ума, и безусловный авторитет. Рядом постоянно отирался какой-то невысокий, прыткий и невероятно почтительный чех, заносивший в блокнот все просьбы и поручения господина Кханделвала.

Заметив наконец Мукерджи, господин Кханделвал улыбнулся и поприветствовал его по-бенгальски. Он был марвари, но всю жизнь прожил в Калькутте и в совершенстве владел языком; даже встречи с лидерами профсоюза Прагапурской фабрики неподалеку от Калькутты он целиком проводил на бенгальском.

– Чем обязан вашему визиту, Мукерджи-сахиб? – спросил он, делая глоток виски.

– Этот молодой человек, работавший у нас, теперь ищет новую работу. Он хотел узнать, не возьмут ли его в «Прагу». У него превосходное образование, он досконально знает технологию обувного производства, да и в остальном я могу всецело за него поручиться.

Господин Кханделвал благосклонно улыбнулся и, глядя не на Мукерджи, а на Хареша, воскликнул:

– Почему же ты готов отдать мне столь ценного сотрудника? Откуда такая щедрость?

Господин Мукерджи немного стушевался. Помедлив, он тихо ответил:

– С ним несправедливо обошлись, а я слишком труслив, чтобы поговорить об этом с шурином. Да и разговаривать с ним бесполезно: он уже все решил.

– Как я могу вам помочь? – обратился господин Кханделвал к Харешу.

– Сэр, я несколько раз направлял в «Прагу» заявления о приеме на работу и резюме, но не получил никакого ответа. Если вы попросите отдел кадров хотя бы взглянуть на мое резюме, я буду вам очень признателен. Уверен, они захотят меня взять, если увидят мои дипломы и послужной список.

– Примите у него заявление, – распорядился господин Кханделвал, и расторопный чех взял у Хареша бумагу, одновременно записав что-то в блокнот.

– Итак… – сказал мистер Кханделвал, – в течение недели вы получите от «Праги» письмо.

Увы, хотя через несколько дней Харешу действительно пришло письмо от «Праги», кадровики опять предлагали ему сущие гроши: двадцать восемь рупий в неделю. Хареш только разозлился.

Зато дядя Умеш ликовал.

– Я тебе говорил: если уволишься, новую работу не найдешь. Но ты же меня не слушаешь, считаешь себя самым умным. Посмотри на себя: сел на шею родителям, вместо того чтобы работать, как мужчина.

Хареш сдержался и спокойно ответил:

– Спасибо вам за советы, дядя Умеш. Я их очень ценю.

Удивленный внезапной кротостью Хареша, Умеш Чанд Кхатри решил, что дух этого гордеца наконец сломлен и отныне он будет прислушиваться к его мнению.

– Хорошо, что ты поумнел. Я рад. Негоже человеку быть о себе слишком высокого мнения.

Хареш кивнул, хотя мысли у него были отнюдь не кроткие.

13.21

Получив несколько недель назад первое письмо от Хареша – три голубые странички, исписанные мелким наклонным почерком, – Лата ответила на него по-дружески. Первая половина письма была о том, как он пытается обзавестись связями в «Праге» и устроиться туда на работу. Госпожа Рупа Мера обмолвилась, что знает кое-кого, кто имеет нужные знакомства и, вероятно, сможет помочь. На самом деле все оказалось гораздо сложнее, чем она ожидала, и у нее ничего не вышло. Хареш в то время не мог знать, что благодаря удивительному стечению обстоятельств и участию господина Мукерджи сможет лично познакомиться с самим господином Кханделвалом – председателем совета директоров «Праги».

Вторая половина письма оказалась более личной. Лата перечитала ее несколько раз. Эти строки, в отличие от письма Кабира, вызывали у нее улыбку:

Итак, о делах я написал [продолжал он], теперь позволь по заведенному порядку понадеяться, что вы с мамой благополучно добрались до Брахмпура и что все, кто встречал вас после столь долгого отсутствия, очень по вам скучали. […]
Хочу поблагодарить вас за визит в Каунпор и за прекрасно проведенное вместе время. Я рад, что обошлось без стеснительности и ложной скромности, и убежден, что мы сможем по меньшей мере стать хорошими друзьями. Мне понравилась твоя прямота и манера речи. Еще должен заметить, что не многие из встреченных мною англичанок говорили по-английски так же хорошо, как ты. Все это в сочетании с манерой одеваться и личными качествами делает тебя как нельзя более достойной девушкой. Я думаю, Кальпана была справедлива в своих похвалах. Эти слова могут показаться тебе лестью, но я пишу искренне.
Сегодня я отправил твою фотографию своему приемному отцу, а также описал ему свои впечатления, успевшие сложиться за те несколько часов, что мы провели вместе. Я дам тебе знать, что он ответит.


Лата ломала голову, чем именно ей так понравилось это письмо. Английский у Хареша был немного странный. «Позволь по заведенному порядку понадеяться», «встреченные англичанки» и еще десяток подобных выражений в трех коротких абзацах резали ей слух, однако письмо в целом получилось очень милое. Приятно было получить столько комплиментов от человека, который явно не привык хвалить других и при всей своей самоуверенности искренне восхищался ею.

Чем больше она читала письмо, тем больше оно ей нравилось. Однако Лата выждала несколько дней, прежде чем составить ответ:

Дорогой Хареш!
Твое письмо меня очень порадовало, так как на вокзале ты упоминал, что хотел бы переписываться. На мой взгляд, переписка – отличный способ познакомиться поближе.
Увы, насчет «Праги» никаких новостей пока нет, поскольку мы сейчас не в Калькутте. Помимо того что там находится штаб-квартира компании, там же живет и мамин знакомый. Но ма ему написала, посмотрим, что из этого выйдет. Еще она рассказала про тебя Аруну, моему старшему брату, который тоже живет в Калькутте и, возможно, сумеет чем-то помочь. Держим кулачки.
Будет здорово, если ты приедешь в Прагапур. Мы с мамой собираемся в Калькутту на новогодние каникулы и будем рады тебя повидать, пообщаться спокойно и без спешки. Я прекрасно провела время с тобой в Канпуре и очень рада, что решила туда заехать. Хочу еще раз сказать спасибо за то, что ты нашел нас на вокзале Лакхнау и так любезно помог нам сесть в поезд. Доехали мы замечательно, и в Брахмпуре нас встречал Пран, мой зять.
Я рада слышать, что ты рассказал про нашу встречу приемному отцу. Интересно узнать, как он отреагирует и что скажет.
Должна признать, что визит на сыромятню пришелся мне даже по душе. И ваш китайский дизайнер очень интересный человек, он так славно говорит на хинди!
Мне нравятся амбициозные молодые люди, как ты. Уверена, тебя ждет успех. Еще очень приятно встретить некурящего мужчину – честное слово, я восхищена, – потому что для этого, наверное, нужно обладать большой силой воли. Мне по вкусу твоя прямота и открытость, ты совсем не похож на большинство калькуттских парней (да и не только калькуттских), учтивых, обаятельных и совершенно неискренних. Твоя искренность – как глоток свежего воздуха.
Ты упоминал, что в этом году один раз бывал в Брахмпуре, но мы быстро перешли к другим темам и толком не обсудили твой визит. Так что ма (если честно, не она одна) была изумлена, когда случайно выяснила, что ты знаком как минимум с двумя нашими родственниками. Пран познакомился с тобой на какой-то вечеринке. На случай, если ты его не помнишь, это такой высокий худой лектор с английского факультета. Именно на его адрес ты мне писал. А еще ты знаком с Кедарнатом Тандоном – джиджаджи[107] Прана, – то есть джиджаджи моего джиджаджи. По брахмпурским (да, думаю, и по делийским) меркам это считается весьма близким родством. Его сын Бхаскар тоже получил от тебя письмо, еще более короткое, чем твое письмо мне. С прискорбием сообщаю, что Бхаскар пострадал в давке на Пул Меле, но уже полностью поправился. Вина сказала, он был очень рад получить от тебя открытку.
В Брахмпуре сейчас стоит неприятная жара, и я немного волнуюсь за свою сестру Савиту, которая со дня на день должна родить. Но ма здесь и обо всем позаботится, а более внимательного мужа, чем Пран, и пожелать нельзя.
Хотя я еще не вполне вошла в учебный ритм, я решила – вопреки собственной воле и по настоянию подруги – сыграть роль Оливии в «Двенадцатой ночи», спектакле, который мы ставим для ежегодной церемонии посвящения в студенты. Сейчас вовсю учу роль, что отнимает очень много времени. Моя подруга пришла на прослушивание просто за компанию, а в результате получила роль Марии – и поделом! Ма у нас старой закалки, и потому мое увлечение театром вызывает у нее смешанные чувства. А ты что думаешь?
С нетерпением жду твоего ответа, – пожалуйста, побольше пиши о себе. Мне интересно все.
Наверное, пора закругляться, а то письмо и так получилось длинное – ты, должно быть, уже зеваешь от скуки.
Ма шлет тебе наилучшие пожелания, и я тоже желаю тебе всего наилучшего,
Лата

В своем письме она ни словом не обмолвилась о категоричности Хареша, о том, как Канпур он на английский манер называл «Каунпором», о жуткой вони на сыромятне, о пане, туфлях-«корреспондентах» и фотографии Симран на столе. Не то чтобы Лата обо всем забыла, просто память о некоторых чертах Хареша немного поблекла, а другие уже не представали в столь мрачном свете. Одну тему она и вовсе никогда не стала бы поднимать без необходимости.

Впрочем, Хареш сам ее поднял в следующем же письме. Он упомянул, что больше всего Лата понравилась ему своей прямотой, а значит, он и сам мог говорить предельно открыто (тем более она просила его рассказывать о себе). Поэтому он подробно рассказал, как много для него значила Симран, как он отчаялся найти спутницу жизни после их расставания и как она – Лата – вовремя появилась в его судьбе. Дальше он предложил ей самой написать Симран и познакомиться с ней поближе. Он уже сообщил Симран об их знакомстве, но приложить фотографию не смог, так единственный портрет Латы хранился на тот момент у его приемного отца. Хареш писал:

…Надеюсь, ты простишь меня за то, что я так много пишу о Симран. Она чудесная девушка, и я уверен, что вы с ней можете подружиться. Если ты захочешь ей написать, то в конце этого письма найдешь адрес. Укажи, что письмо предназначено для мисс Притам Кауры, поскольку писать Симран напрямую нельзя: родители могут перехватить твое послание. Я хочу, чтобы ты все знала про меня и мое прошлое, а Симран – неотъемлемая его часть.
Знаешь, порой мне трудно поверить в наше с тобой знакомство. Все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я был в тупике, не знал, что мне делать дальше и где искать спутницу жизни. Бедная Симран, ей совершенно некому рассказать о своих чувствах, ее родные очень консервативны – в отличие от твоей мамы, какие бы смешанные чувства она ни испытывала к театру. Ты вошла в мою жизнь как светлый луч, как человек, для которого я хочу стать лучше.
Ты так возносишь мою искренность – думаю, учитывая обстоятельства моей жизни, другого я просто не мог себе позволить. Но помимо искренности и прямоты во мне есть и плохое – человек часто склонен тянуть с решением развеять иллюзии другого человека, потому что не желает причинять ему боль, – но в конечном счете он за это поплатится. Когда мы станем ближе, научимся прощать и забывать, я все тебе объясню, обещаю. Пока могу лишь намекнуть – хотя, возможно, и не стоило бы. Потому что у моей жизни были стороны, которые далеки от идеала и которые тебе будет трудно мне простить. Вероятно, я уже сказал слишком много.
Как бы то ни было, я благодарю Кальпану за нашу встречу. Если бы не она, мы никогда не познакомились бы.
Вышли, пожалуйста, отпечаток своей ступни, я хочу кое-что для тебя смастерить, – быть может, мне даже поможет тот китаец, мистер Ли! Что ты обычно носишь летом – сандалии на плоском ходу или обычные каблуки?
Да, кстати, я почти не вижу твой портрет, потому что он без конца кочует по почте. Пришли, пожалуйста, еще какую-нибудь свою фотографию из недавних, ее я оставлю себе и никому не отправлю. Сегодня пытался купить рамку для твоего портрета, но не смог. Так что теперь буду ждать новую карточку, чтобы потратиться на хорошую рамку уже для нее. Ты не против, если я буду держать ее на столе? Благодаря ей, возможно, я буду стремиться к большему. Глядя на твое фото, которое только что вернулось от отца, я нахожу твою едва заметную улыбку – улыбку на грани – очень милой. И твоя сдержанность тоже очень притягательна, но об этом ты наверняка знаешь сама и не раз слышала о других.
Отец, по-моему, настроен благосклонно.
Напомни обо мне своей маме, Прану, Кедарнату и его жене, Бхаскару. Мне грустно слышать, что он пострадал в давке. Хочется верить, что сейчас у него действительно все хорошо.
С сердечным приветом,
Хареш

Лату расстроило и встревожило это письмо. Ей не понравились просьбы Хареша о фотографии и отпечатке ступни, да и намеки на дурное прошлое оставили неприятный осадок. Как он мог попросить ее написать Симран? Просто в голове не укладывалось. Но Хареш ей нравился, поэтому она решила ответить как можно мягче. Из-за госпитализации Прана, грядущих родов Савиты и ежедневных репетиций с Кабиром она была так измотана, что с трудом смогла выжать из себя пару страниц. Когда Лата перечитала свой ответ, ей показалось, что он состоит из сплошных отказов. Она не стала просить Хареша, чтобы он все же поведал ей о своем прошлом, на которое намекал, и предпочла вообще оставить эти его слова без внимания. Про Симран она написала, что не готова с ней общаться, пока не убедится в собственных чувствах (хотя открытость Хареша ее и радует). Она стесняется своих ног, которые, на ее взгляд, не слишком привлекательны. А насчет фотографии Лата написала так:

Сказать по правде, поход в фотоателье для меня – страшная мука. Знаю, это глупо. Но я там страдаю. Если не ошибаюсь, предыдущий мой портрет был сделан лет шесть назад, и получилась я на нем неважно. А последний снят в Калькутте, причем фотографироваться я пошла не по своей воле: мама заставила. Последние три года я обещаю послать учительнице свой портрет для школьного фотоальбома и все никак его не вышлю. Незадолго до приезда в Канпур я случайно встретила на улице одну монахиню из школы, и она снова меня за это отчитала. Очень неловко вышло. Зато теперь я хотя бы могу отправить им свою карточку. Но пройти через это испытание еще раз выше моих сил, прости. Что же до «улыбки на грани» – думаю, ты мне льстишь. И это парадокс, потому что ты действительно показался мне искренним и прямым человеком, а искренность и лесть несовместимы! Как бы то ни было, к любым комплиментам в свой адрес я научилась относиться с долей сомнения.


За этим письмом последовала долгая тишина, и Лата решила, что ее тройной отказ, должно быть, обидел Хареша. Она обсудила с Малати, какой отказ из трех мог нанести наибольший урон, и после разговора с подругой немного успокоилась.

13.22

Однажды, когда Кабир играл на репетиции особенно хорошо, Лата заявила Малати:

– Знаешь, сегодня я ему скажу, что он замечательно играл. Думаю, это единственный способ разбить лед.

– Лата, не глупи. Это называется не разбить лед, а выпустить пар! Не береди никому душу, оставь все как есть.

Однако после репетиции, пока они втроем и остальные актеры болтались возле актового зала, Кабир подошел к Лате и сказал:

– Можешь передать это Бхаскару? Отец подумал, что ему это понравится. – Он протянул ей воздушный змей необычной формы – ромб с длинными ленточками позади.

– Конечно могу, – ответила Лата, немного тушуясь. – Только он больше не живет в Прем-Нивасе. Они с родителями вернулись в Мисри-Манди.

– Понятно. Надеюсь, тебя не очень затруднит…

– Нет, Кабир, нисколько не затруднит. Мы не знаем, как отблагодарить тебя за то, что ты сделал для Бхаскара.

Оба замолчали. Малати немного постояла рядом, думая, что Лата будет ей признательна за вмешательство, если Кабир поднимет какую-нибудь животрепещущую тему. По многозначительным взглядам Латы она наконец сообразила, что та хочет остаться с Кабиром наедине, и покинула их обоих – хотя Кабир с ней даже не поздоровался.

– Почему ты меня избегаешь? – тихо сказал он, как только Малати скрылась из виду.

Лата помотала головой, не в силах смотреть ему в глаза. Но дальше избегать этого разговора – отнюдь не светского и не безобидного – было нельзя.

– А ты чего ждал? – спросила она.

– Ты все еще злишься на меня… по той же причине?

– Нет, я начала привыкать. Сегодня ты очень хорошо играл.

– Я не про спектакль, – сказал Кабир. – Я про нашу последнюю встречу.

– Ах, про это…

– Да.

Видимо, он твердо решил выяснить отношения.

– Не знаю. С тех пор столько всего произошло…

– Подумаешь, каникулы!

– Видишь ли, я много думала о всяком…

– А я, по-твоему, нет?

– Кабир, прошу тебя, не цепляйся к словам… В том числе я думала о нас с тобой.

– Полагаю, ты до сих пор считаешь, что я повел себя неправильно и неразумно?

Тон Кабира показался ей слегка насмешливым. Она взглянула ему в лицо, затем отвернулась. Молча.

– Давай пройдемся, – предложил Кабир. – Так мы хотя бы чем-то займем ноги, пока будем молчать.

– Хорошо, – сказала Лата, качая головой.

Они отправились по тропинке, которая вела от актового зала в центр кампуса – к жакарандовой роще и крикетному полю.

– Неужели я не заслуживаю даже ответа? – спросил Кабир.

– Это я повела себя неправильно, – наконец произнесла Лата.

Ее слова моментально охладили пыл Кабира. Он изумленно взглянул на Лату, и та продолжала:

– Ты, конечно, прав. Во всем. Я повела себя неправильно, неразумно и так далее. Мы не можем быть вместе – но не только из-за учебы, карьеры и прочих практических соображений.

– А почему еще?

– Из-за моей семьи, – ответила Лата. – Как бы они ни раздражали и ни ограничивали меня, я не могу ими пренебречь. Сейчас я это понимаю. Столько всего произошло. Я не могу предать маму…

Лата замешкалась, понимая, как ее слова подействуют на Кабира, но все же решила, что должна объясниться. Сейчас или никогда.

– Я вижу, как она переживает из-за всего… Это ее убьет.

– «Это»! – воскликнул он. – Ты имеешь в виду нас?

– Кабир, у тебя есть знакомые, которые счастливо живут в смешанном браке? – спросила Лата. Стоило этим словам сорваться с ее губ, как она сразу поняла, что перегнула палку. Кабир никогда всерьез не заговаривал о браке – да, сейчас он хотел быть с Латой, но о создании семьи речь пока не заходила. Быть может, именно это он имел в виду, когда просил ее подождать годик-другой – когда рассказывал о своих планах на учебу, службу, Кембридж… Однако слово «брак» его ничуть не смутило.

– А ты знаешь тех, у кого ничего не вышло?

– Среди моих знакомых таких семей вообще нет, – сказала Лата.

– Несмешанные браки тоже не всегда счастливые.

– Да, Кабир. Мне рассказали… – проговорила Лата с такой болью и сочувствием в голосе, что Кабир сразу понял: она имеет в виду его мать.

Он осекся, потом спросил:

– Это тоже имеет какое-то отношение к твоему решению?

– Не могу сказать… Не знаю… Но мою мать, уверена, это пугает.

– То есть ты считаешь, моя наследственность и моя религия имеют решающее значение, а твои чувства ко мне – нет.

– Зачем ты передергиваешь, Кабир?! – вскричала Лата. – Я вовсе так не считаю!

– Но действуешь именно исходя из этих соображений.

Лата не смогла ответить.

– Неужели ты больше ничего ко мне не чувствуешь? – спросил Кабир.

– Чувствую, еще как…

– Тогда почему ты не писала? Почему не разговариваешь со мной…

– Вот поэтому!.. – Лата окончательно растерялась.

– Ты всегда будешь любить меня? Потому что я точно буду…

– Ох, прекрати, умоляю, Кабир! Это невыносимо! – закричала она. Пора уже прямо сказать ему, что она пытается убедить его (и в равной степени саму себя), что их чувства ничего не значат.

Однако Кабир не позволил ей это сделать.

– Объясни, почему мы не можем видеться? – настаивал он.

– Видеться? Кабир, дело не в этом! К чему приведут наши встречи?

– А они должны к чему-то привести? Разве нельзя просто проводить время вместе? – Помолчав, он добавил: – Ты «сомневаешься в моих намерениях»?

Сквозь пелену отчаяния Лата вспомнила их с Кабиром поцелуи. Эта память всколыхнула в ней такие сильные чувства, что она и в собственных намерениях готова была усомниться.

– Нет, – уже тише ответила она, – но от этих встреч мы будем только страдать.

Лата осознала, что вопросы Кабира заставляют ее саму задаваться уже другими вопросами, а те вызывают новые вопросы, и в голове рождается не ответ, а огромный клубок спутанных мыслей. Сердце ее тянулось к Кабиру, однако разум подсказывал, что пора положить всему конец. Лата хотела признаться, что переписывается с другим, но не могла заставить себя причинить Кабиру такую боль.

Они проходили мимо лестницы под окнами экзаменационного зала. Кабир взглянул на ступени и нахмурился. Свет уже померк, деревья и скамейки отбрасывали на траву длинные тени.

– Что же нам делать? – спросил он, пытаясь решительно стиснуть зубы.

– Не знаю. Сейчас мы вынуждены проводить время вместе, по крайней мере на сцене. Еще месяц. Мы сами загнали себя в эту ловушку.

– Неужели ты не можешь подождать хотя бы год? – воскликнул Кабир, внезапно поддавшись отчаянию.

– А что изменится? – обреченно спросила Лата и ушла с тропинки, прочь от него.

Думать не хотелось – на это уже не хватало сил. Лата была опустошена эмоционально и изнурена заботой о ребенке, учебой, репетициями. Она села на скамейку и опустила голову на руки. Сил не было даже на слезы.

На этой же скамейке под огненным деревом она сидела после экзамена. Кабир не знал, что и думать. Должен ли он снова ее утешить? Осознает ли она вообще, где сидит? Вид у нее был такой подавленный, что хотелось одного: обнять ее и успокоить. Казалось, она вот-вот расплачется.

Оба вслух произнесли слова, вернуть которые было невозможно, однако Кабир не злился на Лату. Он искренне хотел ее понять. Сам он не знал, что́ такое давление семьи – большой и сплоченной семьи, медленно и неумолимо подчиняющей своей воле всех своих членов. Он с таким просто не сталкивался. За последние месяцы Лата от него отдалилась. Возможно, теперь она слишком далеко – не дотянуться. Если сейчас подойти и помочь ей преодолеть боль, удастся ли восстановить хотя бы часть утраченного? Или он только отяготит ее своими чувствами, ранит еще глубже?

О чем она думает? Кабир стоял в сумерках и смотрел на нее; его длинная тень падала на Лату. Она сидела неподвижно, опустив голову на руки. Рядом на скамейке лежал странный воздушный змей. Лата казалась изможденной и недоступной. Простояв так с минуту, он понуро зашагал прочь.

13.23

Лата просидела без движения минут пятнадцать, потом встала и подобрала со скамейки воздушный змей. Почти стемнело. Думать не получалось. Но сейчас сквозь собственную боль она начала ощущать сострадание к другим. Пран наверняка места себе не находит от волнения. И как дела у Варуна? Она давно ему не писала.

Еще Лата, как ни странно, вспомнила о своем последнем послании Харешу – напрасно она так холодно ответила на его просьбу написать Симран. Это явно было для него важно. Бедный Хареш, он тоже связал себя безнадежными отношениями и, кажется, испытывал похожие трудности.

Самой же Лате завтра предстояла очередная репетиция. Каково ей будет – лучше или хуже, чем прежде? Каково будет Кабиру? По крайней мере, они поговорили и все выяснили; хоть этого разговора можно больше не бояться, уже легче. Вероятно, пережить подобный разговор не так ужасно, как постоянно его ждать. Все это бесконечно печально и больно. Но так ли оно печально, если абстрагироваться?

Вечер прошел тихо, в узком кругу: мама, Пран, Савита, малышка и Лата. Обсуждали, помимо прочего, Хареша и возможные причины его долгого молчания.

Конечно, госпожа Рупа Мера хотела бы читать все письма Хареша, однако Лата передавала ей лишь приветы и новости, умалчивая и о комплиментах, и о тревожащих ее словах. Последними она просто не могла поделиться с мамой.

На самом деле Хареша действительно немного огорчило письмо Латы, но не отвечал он по другой причине – из-за того, что остался без работы. Он очень боялся, что Лата плохо воспримет его новый статус, а уж ее мать тем более. Госпожа Рупа Мера при всей ее доброте и благосклонности была (насколько он мог судить) прагматична и расчетлива в выборе подходящего жениха для дочери.

Однако прошла неделя; руководство фабрики «Джеймс Хоули», несмотря на его просьбы, не изменило несправедливого решения, и в Дели он тоже пока ничего не добился, если не считать обещания господина Мукерджи познакомить его с господином Кханделвалом. Больше молчать было нельзя, и Хареш написал Лате.

За день до прихода его письма госпожа Рупа Мера как раз получила весточку от Кальпаны Гаур и узнала, что Хареш остался без работы. Пран, Савита и малышка вернулись домой, и хлопот было хоть отбавляй, но сердце и мысли госпожи Рупы Меры целиком заняла эта последняя и, надо признать, удручающая новость. Она обсудила ее со всеми, кто заходил полюбоваться на малышку, включая Минакши и Каколи. У нее не укладывалось в голове, что Хареш «так запросто» уволился с работы; ее покойный муж всегда считал, что лучше иметь синицу в руке, чем журавля в небе. Теперь у госпожи Рупы Меры было не одно, а целых два опасения насчет Хареша, и она начала делиться ими с Латой.

– О, я уверена, он вот-вот напишет, – произнесла Лата (слишком уж непринужденно, на ее взгляд).

Впрочем, уже на следующий день, даже быстрее, чем она сама думала, ее догадка подтвердилась.

Увидев на конверте теперь уже знакомый почерк Хареша, госпожа Рупа Мера потребовала, чтобы Лата вскрыла письмо и немедленно прочитала его вслух. Лата отказалась. Каколи и Минакши пришли в восторг от того, что на их глазах разворачивался семейный скандал, схватили письмо со стола и принялись дразнить им Лату. Лата вырвала конверт из рук Каколи, убежала в свою комнату и заперлась там больше чем на час. Она прочитала письмо и ответила на него, ни с кем не посоветовавшись. Госпожа Рупа Мера очень разозлилась на непослушную дочь и на взбалмошных Минакши и Каколи.

– Подумайте о Пране! – увещевала она. – Ему нельзя волноваться! Это вредно для его сердца!

Каколи пропела – громко, чтобы ее услышали за запертой дверью:

– Поцелуй меня, о Лата!Ты со мною резковата.

Не получив ответа на сии возмутительные строки, она продолжала:

– Припаду я к твоей ручке —Замши нет нежней и лучше!

Госпожа Рупа Мера уже хотела накричать на Каколи, но тут заголосила малышка, и ее плач отвлек всех, кто находился по ту сторону двери. Оставленная наконец в шумном покое, Лата вернулась к письму Хареша.

Письмо, как и всегда, было предельно открытое. Поделившись плохой новостью, Хареш продолжал:

Должно быть, тебе сейчас непросто: Пран болен, ребенок отнимает много сил. Прости, что вдобавок огорчаю тебя своими неутешительными новостями. Но обстоятельства мои складываются таким образом, что я вынужден был тебе написать. Пока что я не получил никаких обнадеживающих писем от мистера Клейтона из «Джеймса Хоули» и больше не могу тешить себя мыслью, что в этом направлении может что-то получиться. Работа была бы хорошая, мне сулили 750 рупий в месяц, и я все-таки не теряю надежд на лучшее. Возможно, они еще поймут, как это все несправедливо, и одумаются. А может, своим увольнением из «КОККа» я пытался сесть между двух стульев и провалился. Господин Мукерджи, директор фабрики, – хороший человек, но господин Гош явно настроен против меня.
Вчера я два часа провел у Кальпаны, и единственной темой нашего разговора была ты. Не знаю, удалось ли мне скрыть хотя бы часть своих чувств, поскольку мысли о тебе очень меня будоражат.
Прости, что я пишу на листке, выдранном из блокнота. Другой бумаги под рукой нет. Кальпана сказала, что уже сообщила твоей матери новости и что я должен написать как можно скорей. Я и сам давно собирался это сделать.
Скоро у меня собеседование в Индоре (в Комиссии по вопросам государственной службы) на должность, связанную с мелкомасштабным производством. Возможно, что-то выгорит и с «Прагой». Если господин Мукерджи будет так любезен познакомить меня с господином Кханделвалом, они по крайней мере пригласят меня на собеседование в Калькутту. Однако есть несколько вопросов, на которые ты должна ответить:
1) Хочешь ли ты, чтобы по пути в Калькутту я заехал в Брахмпур, – учитывая ваши непростые обстоятельства, в том числе болезнь Прана?
2) Повлияет ли мое безработное положение на твое мнение обо мне – то есть по-прежнему ли ты готова рассматривать меня в качестве человека, который будет тебе небезразличен?
Надеюсь, твоя мама не примет мое увольнение слишком близко к сердцу. Я уверен, что смогу в ближайшем будущем найти подходящую работу и все исправить.
Знаешь, мне отчего-то кажется, что все к лучшему: оставшись без работы, я начинаю лучше понимать человеческую природу и учусь ценить то, что действительно важно. Надеюсь, Прану уже лучше. Напомни обо мне родным. Скоро напишу еще.
Твой Хареш

13.24

Это письмо пробудило в Лате нежность и тепло, каких ни одно другое послание вызвать не смогло бы. Она очень сочувствовала Харешу; особенно ее печалила мысль, что за его напускной храбростью кроется немало тревог и волнений. У него не меньше проблем, чем у нее, причем куда более насущных. Однако он не позволяет себе унывать и сетовать на судьбу, а утверждает, что во всем есть свои плюсы. Лате стало немного совестно за то, как сама она спасовала перед лицом первых же неурядиц.

Она начала писать ответ:

Дорогой Хареш!
Твое письмо только что пришло, и я сразу села за ответ. Вчера ма получила письмо от Кальпаны. С тех пор мне очень хотелось тебе написать, но я чувствовала, что сперва нужно дождаться новостей от тебя самого. Знай, пожалуйста, что мое отношение к тебе ничуть не изменилось. Привязанность не зависит от таких вещей, как работа. Конечно, мне жаль, что ты упустил возможность устроиться на фабрику «Джеймс Хоули», – это очень хорошая фирма, может быть, даже лучшая в стране. Но не волнуйся, пожалуйста. Я убеждена, что все к лучшему; надежда, как ты говоришь, еще есть, и сдаваться нельзя. Что-нибудь обязательно подвернется.


Тут Лата остановилась и выглянула в окно. Нет, сейчас нужно говорить о его проблемах, а не о своих. Она вновь принялась за письмо, пока в голову не полезли непрошеные мысли.

Быть может, Хареш, ты поступил несколько опрометчиво, не предупредив свое прежнее руководство о том, что ищешь новое место. Быть может, тебе стоило держать их в курсе. Как бы то ни было, давай про это забудем и оставим все в прошлом. Несправедливость и бессердечие других людей ранят нас лишь в том случае, если мы о них помним. Раз уж ты остался без работы, думаю, тебе следует выбрать наилучший вариант, а не хвататься за первый попавшийся. Возможно, спешка в этом деле ни к чему.
Ты спрашиваешь, стоит ли тебе заехать в Брахмпур по дороге в Калькутту. Конечно, я буду рада снова тебя увидеть. Надеюсь, твоя улыбка никуда не делась (судя по письму, она на месте). Ты так искренне улыбаешься – глаза почти полностью исчезают, – и мне будет очень грустно, если ты перестанешь это делать.


Лата вновь помедлила. «Что я такое пишу? – спросила она себя. – Не перегибаю ли палку?» Но потом пожала плечами, сказала себе, что исправлять все равно ничего не будет, и стала писать дальше:

Единственная проблема заключается в том, что в доме сейчас царит хаос и неразбериха. Даже если ты остановишься в гостинице, нас ты застанешь в весьма растрепанных чувствах. А еще у нас гостят жена и свояченица Аруна. Хотя они очень хорошие, с ними у нас не будет ни минуты покоя. Все мое свободное от учебы время занято репетициями, отчего в голове, если честно, какая-то каша. Порой я уже не понимаю, где я, а где героиня пьесы Шекспира. С ма тоже творится что-то странное. В общем, сейчас не лучшее время для встречи. Надеюсь, ты не подумаешь, что я пытаюсь от тебя отделаться, это не так.
Я очень рада, что господин Мукерджи относится к тебе с такой добротой и пониманием. Надеюсь, он сможет помочь.
После трех недель в больнице Пран выглядит гораздо лучше. Постоянное присутствие малышки – которую на семейном собрании было решено назвать Умой – явно идет ему на пользу. Он шлет тебе привет, как и все остальные. Ма была сама не своя, когда получила письмо Каллпаны, но причина ее тревоги не в том, о чем ты подумал. Ее больше волнует, что волнуюсь я, и она постоянно твердит мне, чтобы я не переживала и что все будет хорошо. Я же волнуюсь только за тебя. Наверное, ты очень расстроен – раз так долго мне не писал. Получается такой порочный круг: все волнуются друг за друга. Я рада, что ты не утратил оптимизма и не отчаялся. Не люблю, когда люди выставляют себя страдальцами и мучениками и без конца жалеют себя. Это приносит им только несчастье.
Прошу, держи меня в курсе и пиши поскорей. Никто из нас не потерял веры в тебя, кроме, наверное, твоего дяди Умеша, который и раньше не особо-то в тебя верил. Значит, и ты не должен отчаиваться.
От всего сердца,
Лата

13.25

Письмо Лата отдала Мансуру: тот шел на рынок и согласился по пути зайти на почту.

Госпожа Рупа Мера была очень недовольна, что ей не дали прочитать ни само письмо, ни ответ.

– Так и быть, раз ты настаиваешь, письмо Хареша я тебе дам, – сказала Лата. – Но свой ответ я уже отправила, так что его ты прочитать не сможешь.

Последнее письмо Хареша носило куда менее личный характер, чем остальные, поэтому она согласилась показать его матери. О Симран Хареш больше не заговаривал – то ли «в виду крайне непростых жизненных обстоятельств», то ли потому, что сдержанный ответ Латы отбил ему охоту поднимать тему.

Тем временем Каколи добралась до открытки госпожи Рупы Меры, в которой та поздравляла Прана и Савиту с рождением дочери. Теперь она ласково ворковала, целуя беспомощную Малышку-леди в лоб, называя ее «бриллиантом», «той, кто только что рожден» и чудовищно коверкая стихотворные строки.

– Но тсс! Малышка крепко спит. Вот в очаге огонь горит. А вот он пляшет и бежит по простыне и платью…

– Какой ужас! – охнула госпожа Рупа Мера.

– Дотла сгорела! Не беда, Господь позвал ее – куда?.. Но стало меньше, господа, одной малышкой, кстати.

Каколи захихикала:

– Не волнуйтесь, ма, в августе нам даже камин зажигать не придется. Благо сезон не бессолнечный.

– Минакши, уйми свою сестру.

– На это никто не способен, ма. Она безнадежна.

– Ты и про Апарну так всегда говоришь!

– Правда? – рассеянно переспросила Минакши. – Ах да, вы мне напомнили. Кажется, я беременна.

– Что? – хором вскричали все присутствующие (за исключением Малышки-леди).

– Да… Месячные не пришли… И это уже не просто задержка. Так что, возможно, у вас все же будет внук, ма.

– О! – воскликнула госпожа Рупа Мера, не зная, что и думать. Помедлив, она добавила: – Арун уже знает?

На лице Минакши появилось отстраненное выражение.

– Пока нет. Наверное, надо ему сказать. Телеграмму отправим? Нет, пожалуй, о таких вещах лучше сообщать лично. К тому же я устала от Брахмпура. Здесь нет Жизни.

Она уже скучала по канасте, маджонгу, «Авантюристкам» и ярким огням. Единственным живым человеком в этом городе был Ман, а он редко заходил в гости. Общество господина и госпожи Майтры, хозяев дома, где они с Каколи остановились, нагоняло непередаваемую тоску. А Лата, похоже, так увлеклась своим сапожником и его проблемами, что пропускала мимо ушей все тонкие намеки Минакши и Куку на брак с их братом.

– Что скажешь, сестрица?

– Что скажу? Я в потрясении! Когда ты поняла?

– Да я про наше возвращение в Калькутту!

– А, поехали, конечно, – угодливо ответила Каколи. Она неплохо проводила время в Брамхпуре, но ей стало не хватать Пусика, Ганса, телефона, поваров, машины и даже родни. – Я готова. А почему у тебя такое задумчивое лицо?

В последнее время Минакши часто уходила в себя.

Интересно, когда именно она забеременела?

И от кого?

13.26

Хареш расстроился, что Лата не попросила его заехать в Брахмпур по дороге в Калькутту или хотя бы навестить в Калькутте ее братьев (которым наверняка предстояло стать его шуринами), однако понимающий тон Латы очень его утешил. Весточка пришла как нельзя более кстати: он как раз получил из «Праги» очередную отписку с предложением жалких двадцати восьми рупий в неделю. Вряд ли господин Кханделвал вообще приложил руку к этому делу. Вероятно, его просьбу просто передали в отдел кадров, и те вынужденно откликнулись на резюме Хареша, но сделали это в обычной пренебрежительной манере.

Хареш решил, что все равно поедет в Калькутту, а по прибытии не стал терять времени даром и сразу же предпринял попытку устроиться в «Прагу». В Прагапур, находившийся меньше чем в пятнадцати милях от города, он отправился на электричке. Шел дождь, и исполинский комплекс – один из самых крупных и эффективных в Бенгалии – поначалу произвел на него мрачное впечатление. Бесконечные ряды одинаковых жилых домов для рабочих, офисы и кинотеатр; зеленые пальмы вдоль дороги и изумрудные спортивные поля; огромная, обнесенная стеной фабрика (стена эта была поделена на аккуратные сегменты и расписана изображениями новейших моделей производимой «Прагой» обуви); отдельный, огороженный еще более высокой стеной жилой квартал для руководства (почти целиком чешского); все это Хареш увидел сквозь неприятную серую мглу жаркого и сырого утра. Он был в кремовом костюме и держал над головой зонтик, однако Бенгалия и местный климат (и то и другое оказали на него одинаково охолаживающее действие) невольно просочились ему в душу. Пока Хареш катил на рикше с вокзала к зданию отдела кадров, на него вдруг нахлынули воспоминания о господине Гоше и Сене Гупте. «Что ж, здесь мне хотя бы предстоит иметь дело с чехами, а не с бенгальцами», – подумал Хареш.

Чехи, впрочем, относились ко всем индийцам (кроме одного) с одинаковым презрением. Опыт подсказывал им, что индийцы больше болтают, чем работают. Чехи же привыкли трудиться – увеличивать производительность, качество, продажи, прибыль и всемирную славу обувной компании «Прага». Разговоры, как правило, были им не на руку: английского они в массе своей не знали и культурой не интересовались. Заведи с чехом беседу о культуре – и он потянется за шилом, так о них говорили. Люди начинали работать в «Праге» смолоду, причем как в Чехословакии, так и в Индии. Юноши устраивались на производство простыми рабочими, для этого излишеств в виде университетского образования не требовалось. Чехи, с одной стороны, не доверяли индийскому краснобайству (особенно их раздражали профсоюзные переговорщики), а с другой – возмущались, что британский коммерческий истеблишмент Калькутты отказывается воспринимать их, таких же европейцев, как равных. Директорам, начальникам отделов и даже их ассистентам из управляющего агентства «Бентсен и Прайс», к примеру, даже в голову не приходило пропустить с каким-нибудь чехом стаканчик скотча в «Калькуттском клубе».

Между тем чехам удалось полностью изменить облик индийского обувного производства. Засучив рукава, они чуть ли не на болоте воздвигли прекрасную фабрику, окружив ее городком для рабочих, затем отстроили четыре фабрики поменьше (включая одну в Брахмпуре) и создали обширную сеть розничной торговли по всей стране. Словом, они занимались делом, а не любезничали с британцами в барах. Руководители фабрики, включая начальника управления, вышли отнюдь не из белых воротничков. Компания стала их жизнью, а устав компании – в буквальном смысле религией. Сеть филиалов, фабрик и магазинов «Праги» раскинулась по всему миру, и хотя в родной стране все присвоили коммунисты, те сотрудники «Праги» – «прагамены», – что оказались в ту пору за рубежом или успели сбежать, не лишились рабочих мест. Компанией «Прага» владел мистер Ян Томин, старший сын одноименного легендарного основателя первой фабрики, которого теперь все называли «старым мистером Томином». Старый мистер Томин заботился о своей стае – в Канаде, Англии, Нигерии и Индии, – а благодарная стая отвечала ему пылкой верностью, граничившей с вассальной. Когда он решил отойти от дел, вассалы присягнули на верность его сыну. Стоило молодому мистеру Томину приехать в Индию из лондонской (увы, уже не пражской) штаб-квартиры компании, как весь мир «Праги» начинал гудеть от счастья. По всему Прагапуру звенели телефоны, и из головного калькуттского офиса летели срочные депеши о перемещениях небожителя по стране: «Мистер Томин прилетел». «Сейчас он на эстакаде рядом со станцией Прагапур». «Он прибыл вместе с женой». «Мистер Томин посетил цех № 416. Отметил успехи господина Братинки и очень заинтересовался новой линейкой обуви с рантом». «Мистер и миссис Томин сегодня будут играть в теннис». «Мистер Томин сегодня плавал в клубе „Прагапур“, но вода была слишком теплой. Малыша тоже покатали на надувном круге».

Супруга мистера Томина была англичанкой. Ее изящное овальное личико удивительно контрастировало с открытым, добродушным, квадратным лицом мужа. Два года назад она родила сына, которого решили по традиции назвать Яном. В недавнюю поездку по Индии отец взял сына с собой, дабы тот с малых лет видел свои будущие владения.

Однако председатель совета директоров индийского представительства обувной компании «Прага», сидевший в роскошном кабинете головного калькуттского офиса на Камак-стрит (вдали от сирен и дыма Прагапура) и живший в резиденции «Прага» на Театр-роуд в каких-то пяти минутах езды на комфортабельном автомобиле «остин-ширлайн» от фабрики, был отнюдь не коренастый Гусак или Гусек, а веселый, седеющий любитель пана и скотча, марварец Хиралал Кханделвал, который почти ничего не знал (и не хотел знать) о производстве обуви. Как он занял эту должность – отдельная и весьма любопытная история.

Началось все больше двадцати лет назад. Господин Кханделвал в ту пору работал адвокатом в семейной юридической конторе «Кханделвал и компания», занимавшейся всеми делами «Праги». В конце двадцатых годов одного из больших начальников «Праги» прислали в Индию открывать представительство, и знакомые порекомендовали ему именно Кханделвала – способного и ухватистого молодого адвоката. Тот быстро зарегистрировал новое предприятие и взял на себя всю бумажную волокиту (чехам такие задачи были не по зубам и не по вкусу – им хотелось безотлагательно приступить к производству качественной, прочной и во всех отношениях превосходной обуви).

Господин Кханделвал устроил все, что требовалось: оформил покупку земель, получил необходимые разрешения от правительства Британской Индии, вел переговоры с профсоюзными лидерами, однако в полную силу развернулся в 1939-м, когда началась Вторая мировая война. Поскольку немцы заняли Чехословакию, все активы «Праги» вот-вот могли объявить неприятельской собственностью и конфисковать. Имея нужные связи в правительстве (в свое время он водил по ресторанам представителей одной могущественной группы чиновников ИГС, которым теперь нередко проигрывал деньги в бридж), господин Кханделвал сумел отстоять фабрику. Власти Британского Раджа не только не стали объявлять «Прагу» неприятельской собственностью, но и обеспечили ее огромными заказами на производство обуви для армии. Чехи не просто растерялись – они не могли поверить своему счастью. Господина Кханделвала быстренько приняли в совет директоров индийского представительства, а потом сделали и его председателем.

Он оказался самым расчетливым, прозорливым и могущественным руководителем за всю историю «Праги». Профсоюзные лидеры готовы были на него молиться. Для них он был божеством, небожителем – Кханделвал девта! – человеком с коричневой кожей, которому подчинялись белокожие правители «Праги». С ним встречался сам Джавархарлал Неру, а также члены Центрального кабинета министров Индии, включая министра труда. В прошлом году прагапурские рабочие устроили длительную забастовку и подали премьер-министру петицию с требованием принять меры против руководства фабрики. Неру сказал им: «У вас же есть Хиралал Кханделвал, зачем вам я?» Когда рабочие уговорили Кханделвала войти в их бедственное положение, он выступил третейским судьей в конфликте, представляя интересы чешского руководства и профсоюза одновременно – и оставаясь при этом председателем совета директоров!

Хареш не только познакомился с ним лично, но и многое узнал о нем от господина Мукерджи, включая некоторые любопытные факты о его личной жизни. Кханделвал ни в чем себе не отказывал, в том числе и в женщинах. Вскоре он связал себя узами брака с привлекательной певицей, бывшей куртизанкой из Бихара – обладательницей весьма грозного характера.

Тот факт, что сам Кханделвал велел рассмотреть его резюме, придал Харешу храбрости, когда тот входил в приемную мистера Новака, начальника отдела кадров прагапурской фабрики. На эту встречу Хареш надел льняной кремовый костюм, сшитый на заказ в лучшем ателье Миддлхэмптона. На ногах у него были шотландские «саксоны» (пять фунтов за пару). От Хареша приятно пахло дорогим мылом, уложенные «Тругелем» волосы блестели, но при всем при этом ему велели дожидаться своей очереди на улице.

Спустя час его наконец пригласили войти. Новак был в рубашке с открытым воротом и коричневых брюках. Пиджак висел на спинке стула. Хорошо сложенный мужчина ростом примерно пять футов и девять дюймов, Новак говорил на удивление тихо и вкрадчиво. При этом он не улыбался и производил впечатление несгибаемого человека; с профсоюзами обычно имел дело именно он. У него был глубокий и проницательный взгляд.

На столе перед Новаком лежало резюме Хареша. Спустя десять минут, задав Харешу несколько вопросов, он сказал:

– Итак, я не вижу причин что-либо менять в нашем первоначальном предложении. Условия остаются прежними.

– Двадцать восемь рупий в неделю?!

– Да.

– Вы искренне считаете, что я могу на это согласиться?

– Решать вам.

– Но моя квалификация… И опыт… – беспомощно пробормотал Хареш, махнув рукой на свое резюме.

Мистер Новак не удостоил этих слов ответом. Он напоминал старого, безучастного лиса.

– Пожалуйста, пересмотрите свое предложение, мистер Новак.

– Нет, – тихо ответил он, глядя на Хареша ровным и, казалось, немигающим взглядом.

– Я приехал сюда из Дели! Дайте мне хотя бы полшанса. Я работал на руководящей должности и имел достойный оклад, а вы просите меня согласиться на еженедельную заработную плату простого рабочего – даже не бригадира или хотя бы старшего мастера! Вы ведь понимаете, что это несправедливо?

– Нет.

– Председатель совета директоров…

Голос мистера Новака тихим ударом кнута рассек воздух:

– Председатель попросил меня рассмотреть ваше резюме. Я выполнил его просьбу и отправил вам соответствующее письмо. На этом тема должна была быть исчерпана. Вы напрасно приехали сюда из Дели, и я не вижу причин менять свое решение. Всего вам доброго, мистер Кханна.

Хареш, негодуя, встал и вышел. На улице по-прежнему лил дождь. В электричке до Калькутты он стал гадать, что делать дальше. Новак вытер об него ноги, и это было нестерпимо унизительно. Он никогда не опускался до такого рода просьб, а тут и просьбы не сработали.

Впрочем, в Хареше сейчас говорила не только гордость. Чтобы ухаживать за Латой, он должен во что бы то ни стало устроиться на работу. Его знаний о госпоже Рупе Мере хватало, чтобы понимать: она никогда не позволит дочери выйти за безработного. Да Харешу и самому не пришло бы в голову просить Лату разделить с ним нищенское существование. И как ему теперь смотреть в глаза дяде Умешу, что ему сказать? Как горько будет мириться с его шпильками и насмешками, это просто невыносимо и немыслимо…

Хареш решил взять быка за рога. В тот день он несколько часов стоял под дождем возле головного офиса «Праги» на Камак-стрит. И на следующий день тоже. В результате этой разведки он смог выяснить, когда господин Кханделвал приходит на работу и уходит домой. Ровно в час дня он покидал офис и отправлялся обедать.

На третий день, когда в час дня ворота перед офисом распахнулись, чтобы выпустить председательский «остин-ширлайн», Хареш шагнул на дорогу прямо под колеса автомобиля. Водитель был вынужден остановиться, а охранники суетливо забегали туда-сюда, не зная, что предпринять – заговорить с возмутителем спокойствия или попросту оттащить его прочь. Господин Кханделвал, однако, узнал его и открыл окно.

– А! – воскликнул он, пытаясь вспомнить имя.

– Хареш Кханна, сэр…

– Да-да, помню, Мукерджи приводил вас ко мне, когда я был в Дели. Что случилось?

– Ничего. – Хареш говорил спокойно, но выдавить улыбку все же не смог.

– Ничего? – Кханделвал нахмурился.

– Если на фабрике «Джеймс Хоули» мне предлагали семьсот пятьдесят рупий в месяц, то мистер Новак сказал, что не готов платить больше двадцати восьми рупий в неделю. Похоже, квалифицированные сотрудники «Праге» не нужны.

Хареш не стал упоминать, что щедрое предложение было впоследствии аннулировано, и мысленно порадовался, что на той встрече в Дели речь об этом не зашла.

– Хмм, – протянул господин Кханделвал. – Загляните ко мне послезавтра.

Когда два дня спустя Хареш явился на встречу, господин Кханделвал раскрыл на столе его досье. Быстро просмотрев бумаги, он кивнул Харешу и сказал:

– Я изучил вопрос. Гавел ждет вас завтра на собеседование.

Гавел был генеральным директором Прагапура.

У господина Кханделвала, похоже, не осталось вопросов к Харешу. Он лишь справился о делах Мукерджи и молвил на прощание:

– Что ж, посмотрим, как все пройдет.

Никакой преувеличенной заботы о судьбе Хареша он не выказал.

13.27

Хареш тем не менее воодушевился. То, что его пригласили на собеседование к Гавелу, означало, что Кханделвал заставил чехов всерьез отнестись к соискателю. На следующий день, садясь в электричку, которая через сорок пять минут должна была доставить его в Прагапур, он чувствовал себя гораздо увереннее.

Личный помощник генерального директора сообщил ему, что Новака на собеседовании не будет. Хареш облегченно выдохнул.

Через несколько минут Хареша пригласили в кабинет генерального директора Прагапура.

Павел Гавел – так его назвали выдумщики (или идиоты?) родители, не подумав, какие издевательства и насмешки сыну придется терпеть в школе, – был невысокого роста и почти такой же ширины.

– Садитесь, садитесь, садитесь… – сказал он Харешу.

Хареш сел.

– Покажите руки.

Он протянул мистеру Гавелу свои руки ладонями вверх.

– Выгните большие пальцы.

Хареш попытался выгнуть их как можно сильнее.

Мистер Гавел засмеялся. Беззлобно, но категорично.

– Вы не умеете делать обувь, – сказал он.

– Еще как умею, – ответил Хареш.

– Нет, нет, нет… – продолжал смеяться мистер Гавел. – Вы должны работать в другой сфере, поищите себе другое призвание. В «Праге» вам не место. Чем вы хотели здесь заниматься?

– Сидеть по другую сторону этого стола, – признался Хареш.