— Разумеется. Но, знаете, я никогда не думала об этом серьезно.

— Ну, они скорее одобряют его умение править, а вовсе не обязательно его самого. Никто не забыл, как он коварно убил Одоакра. Общее мнение таково, что все ближайшие советники Теодориха, должно быть, ходят по струнке, выполняя все его приказы, опасаясь, как бы их тут же не зарубили на месте.

— Впрочем и я тоже. Да, у меня получается рифмовать слова, но это и все, что я умею. Иногда мне кажется, что все мои мечты сконцентрировались в песнях. Или в иллюзиях.

Она вздохнула.

— Какая ужасная мысль, что любовь это всего лишь иллюзия, — сказала она.

— О, да, я, возможно, во многом ошибаюсь. Но не надо считать меня выжатым, как лимон. Еще шампанского?

Спасибо. Вы — не выжатый лимон. Мне кажется, вы чувствуете многие вещи гораздо глубже, чем другие люди. И это мне нравится.

«И то, что вы такой привлекательный, — подумала она. — Такой привлекательный».



— Balgs-daddja, — проворчал я. — Я из числа ближайших его сподвижников. И вовсе даже не хожу по струнке.

Когда она вернулась домой, дворецкий сказал:

— Мисс Виолет, ваша мать ожидает вас в библиотеке.

Она подумала: Беда. Когда Виолет поднялась в библиотеку — это была единственная комната в доме, не отличавшаяся бьющей в глаза роскошью, — ее мать сидела на стуле с высокой спинкой эпохи Возрождения.

— Но есть и такие, кто открыто завидует его умению править королевством. Наш император Анастасий, например, не любит Теодориха. Разумеется, несдержанный Анастасий сроду ни к кому особо не благоволил. И неудивительно, что он злится, когда видит, что правитель, у которого титул меньше, затмевает его в управлении государством.

— Где ты была, Виолет? — мягко спросила она.

— Я уже говорила тебе — у Оливии, — сказала она, немного вызывающе.

— Думаешь, со стороны Анастасия можно ожидать неприятностей?

Ребекка Вейлер, может, и не была самой проницательной женщиной в Нью-Йорке, но она была серьезным противником. Виолет потребовалось собрать всю свою волю, чтобы противостоять ей.

— Правда? — спросила ее мать. — Знаешь, Виолет, твой отец и я, мы отдали тебе всю нашу любовь. И ты платишь нам за это ложью. По удивительному совпадению, мать Оливии звонила мне полчаса назад. И, когда я ее спросила, ушла ли ты уже, она сказала, что тебя там не было. Теперь я хотела бы услышать правду, юная леди.

— Во всяком случае, не в ближайшее время. У Анастасия есть более неотложные дела, о которых ему надо в первую очередь побеспокоиться, — на восточной границе вновь возобновились вечные раздоры с персами. Нет, неприятностей Теодориху следует ожидать не издалека, они у него прямо под носом. Знаешь, почему им восхищаются отсюда и до Оловянных островов? Да потому, что католическая христианская церковь не имеет власти ни здесь, ни на этих самых островах. А вот в Италии и в других провинциях, где католические священники пользуются большим влиянием, они изо всех сил будут стараться принизить Теодориха и досадить ему.

Виолет села.

— Правда состоит в том, что Джейк Рубин пригласил меня в отель «Плаза» на коктейль. Я знала, что ты никогда не отпустишь мне, я поэтому солгала.

— Я знаю. И по-моему, это низко. Ну почему церковные клирики не могут относиться к Теодориху с таким же безобидным равнодушием, с каким он сам относится к ним?

Грозное Вейлеровское молчание.

— Понятно. Надеюсь, ты знаешь, что мистер Рубин женат? — сказала она.

— Ты только что ответил на свой вопрос, Торн. Церковников обижает именно то, что он совсем не обращает на них внимания. Они были бы по-настоящему счастливы, если бы новый король преследовал их, притеснял, изгонял из страны. Для них его равнодушие гораздо страшнее, чем прямое преследование. Теодорих отказывает им в удовольствии и чести пострадать. Вернее, он заставляет их страдать, но страдать не ради их матери-церкви.

— Конечно. О, мама, ты не должна волноваться. Я знаю, что делаю, и это не приведет к концу света. Мне он нравится! Он интересный человек. Что такого страшного в том, что я приняла его приглашение на коктейль?

— Он презренный маленький русский…

— Ты, похоже, прав, Мейрус.

— Он не презренный! Если бы ты только хоть немного узнала его, ты бы нашла, что он обаятелен и приятен, очень интеллигентен и глубок…

— Глубокий? Человек, который пишет песенки для шоу? И какой же резервуар сократовской философии ты обнаружила в нем? Современная жизнь намного сложней, чем заставляют нас думать строчки любовных песенок.

Виолет вздохнула.

— Но и это еще не все. Ну посуди сам. Когда Анастасию достались императорская корона и пурпурная накидка, а также все остальные регалии правителя Восточной империи, он получил их из рук епископа Константинополя. Обрати внимание: Анастасий лежал ничком в ногах епископа, в позе униженного proskynésis[155]. А что сделал Теодорих? Он захватил свой трон под громкие аплодисменты, за него проголосовал Сенат Рима. В отличие от Анастасия, он даже не просил Божьего благословения ни в какой церкви вообще. Его не короновали ни арианский епископ, ни, уж конечно, так называемый Папа. Представляешь, как это оскорбило всех христианских епископов, и особенно разозлилась одна высокопоставленная персона в Риме.

— Мама, ты невыносима.

— Я просто пытаюсь понять, какую разумную причину ты нашла, чтобы компрометировать себя тем, что тебя видят на людях с этим вульгарным человеком?

— Он не вульгарный. Он совсем не такой, он — новый…

— По-моему, тяга к новшествам не является признаком благопристойного человека. И, по-моему, твое поведение вряд ли понравится Крейгу и его родным. В то время, как этот отважный юноша рискует своей жизнью там, в Италии, за дело, которое он считает благородным, ты распиваешь коктейли в «Плазе» с женатым человеком, который к тому же намного старше тебя. Что подумает Крейг, если узнает? А что подумают его родители?

Позднее мы отправились в lupanar, где девушка-sere доставила мне такое изысканное удовольствие, что я чуть было не поддался соблазну приказать местным работорговцам доставить мне еще одну такую. У этой рабыни были экзотический цвет кожи и необычные черты лица, и вообще вся она была такой же мягкой, гладкой, глянцевой, как и шелк, который тоже доставляли сюда с ее родины. Красавица не говорила на человеческом языке, только щебетала как пташка, но она возместила этот недостаток своими любовными талантами. Эх, до чего же эта девушка была ловкая, ну прямо «женщина-змея». А еще я, едва взглянув на маленький бутон ее рта, сразу определил, что внизу она такая же тесная. Покидая lupanar, я спросил у leno Апостолида, не была ли эта sere строптивой по характеру, как все западные женщины с маленьким ртом.

— Думаю, Крейг поймет и его родители тоже. Я не сделала ничего ужасного!

Ее мать посмотрела на нее с подозрением.

— Вовсе нет, сайон Торн. Мне говорили, что у всех seres очень маленькие ротики, как вверху, так и внизу. У этой девушки, как мне дали понять, рот побольше, чем у большинства ее соплеменниц, отсюда следует, что у нее дружелюбный и приветливый нрав. Однако вполне возможно, что и остальные ее сестры не такие злобные, какими обычно бывают западные женщины. Кто знает? Но, акх! Только представь, какие тесные они внизу!

— Ужасного? Что ты имеешь в виду под словом «ужасного»? — спросила ее мать.

Виолет пожала плечами.

— Ну, я не знаю. Целоваться с ним, например…

В любом случае я воздержался от покупки красотки seres, решив, что не стоит тратить деньги на столь фривольные развлечения. Итак, после того как я покинул Новиодун, моя лодка была нагружена более подходящими для обучения мальчиками и девочками, преимущественно хазарами, хотя там было также несколько греков и черкесов. Чтобы не терять зря времени (а мы долго плыли вверх по течению), я начал обучать их основам латыни, чтобы мои рабы узнали хоть что-то полезное, прежде чем я вверю их заботам преподавателей в Новы.

— Целоваться с ним? Я поражена, как такая мысль могла прийти тебе в голову? Этот человек с Бродвея! Он может быть заразен! Он не пытался поцеловать тебя?

— Конечно, нет. Он вел себя, как джентльмен.

— Тогда почему ты заговорила об этом? О, Виолет, ты ведешь себя так глупо, так эгоистично…

* * *

— Ну, хорошо, хорошо, — сказала она. — Ты победила! Извини, я больше не буду этого делать.

— Надеюсь, это означает, что никаких тайных встреч с мистером Рубиным больше не будет.

— Нет. То есть, да. Я не буду больше встречаться с ним, — сказала она.

Когда я вернулся в Равенну по вновь уложенной, удобной и гладкой Виа Попилиа, этот город уже значительно изменился к лучшему. Его рабочий пригород Кесария, прежде бывший жалким и вонючим, стал гораздо чище. Акведук поставлял по трубам питьевую воду, а также воду для фонтанов, которые до этого уже долгое время не работали. Этот новый водный поток словно освежил камень, кирпич и плитку города, да к тому же в Равенне началось строительство нескольких весьма впечатляющих зданий. Самыми заметными среди них были дворец Теодориха и арианский собор, который король пообещал возвести епископу Неону, хотя этот достойный человек к тому времени уже умер.

— Тогда будем считать этот инцидент случайным. Есть люди нашего круга, моя дорогая, и есть все остальные. Крейг Вертхейм — нашего круга. А мистер Рубин — определенно нет. Можешь поцеловать меня, детка. У нас мясо по-веронски на ужин, тебе должно понравиться.

— Я не голодна, — сказала она, вставая и направляясь к двери.

Высокая центральная часть дворца Теодориха в подражание Золотым Воротам города, где он провел свое детство, имела три высокие арки. На треугольном тимпане между верхушками арок и пологой кровлей была высечена фигура короля верхом на коне. С обеих сторон от центрального здания тянулись два этажа примыкающих к нему высоких крытых галерей, внизу было три арки, вверху — пять. На всех верхних арках планировалось установить статуи, изображающие Победу. Скульпторов доставили из Греции, и они уже начали работу. Часть скульпторов работала над огромной группой фигур, которую предполагалось установить на самом верху крыши. Центром композиции была статуя Теодориха на коне, с копьем и щитом в руках, а по сторонам от него стояли две женские фигуры, изображающие Рим и Равенну; весь этот ансамбль планировалось покрыть листовым золотом. После завершения работы скульптура стала такой высокой, что ее золотое сияние было видно мореходам, заходившим в гавань Классис из Адриатического моря.

— Виолет! — резко крикнула ее мать. — Я сказала, ты можешь меня поцеловать.

Виолет молча посмотрела на нее и вышла из комнаты.

Собор Святого Аполлинария, названный так по имени одного из первых и наиболее прославленных епископов арианской веры, стал самой большой арианской церковью в мире. Насколько я знаю, он и по сей день является таковым. Собор этот также обладает одной замечательной особенностью, которой я нигде больше в христианских храмах не встречал. На стенах огромного зала с двадцатью четырьмя колоннами висят прекрасные мозаичные панели, украшенные светящимися фигурами на темно-синем фоне. На правой стене, там, где творят молитвы мужчины, расположены мозаичные фигуры Христа, апостолов и других святых — словом, всех обычных библейских персонажей-мужчин. А вот на панели, находящейся напротив, в том крыле, где во время богослужений стоят женщины, представлены женские фигуры: Дева Мария, Магдалена и другие из числа тех, кто упомянут в Библии. Я не знаю ни одной другой христианской церкви, в которой с таким уважением отнеслись бы к женщинам.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

С годами снобизм Ребекки Вейлер должен был казаться просто смешным, однако Джейк Рубин воспринял его чрезвычайно серьезно. Он слишком хорошо был знаком с предубеждением против «русских», как одним словом называли и русских, и польских, и чешских евреев в стане уже основательно упрочившихся немецких евреев. Поэтому Джейк, бывший «русским», мог прекрасно понять, чем вызвана неприязнь к нему миссис Вейлер. Так что простейшего намека на малейший романтический интерес, возникший между ее любимой дочерью и Джейком Рубиным, было более чем достаточным, чтобы пустить в ход все, что имелось в ее распоряжении, и объявить ему войну.

И еще одна особенность: все работы, которые проводились в Равенне, поражали своей сложностью, размахом и стремлением сделать город по-настоящему пригодным для жизни. Взять хотя бы осушение ядовитых, вонючих, кишащих паразитами болот. Тысячи людей и сотни быков вспахивали их и прокладывали борозды с высокими отвалами — вода уносила пену в только что прорытые, а потому глубокие канавы, затем в еще более глубокие рвы, а оттуда — в обложенные камнем и тем уникальным материалом из вулканического песка постоянные каналы, по которым она в конечном счете попадала на морское побережье. Это была работа длительная, рассчитанная, возможно, на десяток лет. Но даже когда я впервые увидел драги за работой, многие уличные каналы в Равенне уже несли воду почти такую же чистую и лишенную всякого запаха, какой она поступала по трубопроводу в дома и в фонтаны.

И уже на следующий день Джейк смог на себе почувствовать начало военных действий. Он еще не был уверен в том, есть ли у него романтический интерес к Виолет, но его определенно заинтересовала красивая девушка, поэтому он позвонил в дом Вейлеров, желая поговорить с ней. Но, когда дворецкий услышал его имя, он ответил ледяным голосом:

— Мисс Виолет нет дома, мистер Рубин, и в дальнейшем она не станет отвечать на ваши звонки.

И положил трубку.

Моим проводником по городу, который и показал мне все это, стал молодой Боэций, magister officiorum. В число его обязанностей входил также подбор специалистов — архитекторов, художников, скульпторов; иногда их приходилось привозить издалека.

А раз уже начались открытые военные действия, Джейк готов был пустить в ход собственное орудие. Он решил начать атаковать с двух флангов: на одном фланге — Виолет, а на другом — ее мать. Ему было известно, что немецкие евреи не просто из гуманных соображений, а для того, чтобы отмыть и облагообразить сотни тысяч крайне бедных русских евреев, основали целый ряд филантропических организаций для помощи массе еврейских бедняков. Одна из таких организаций называлась «Амальгамейтед Хебрю Фонд», основными вкладчиками в которой были Вейлеры, и где миссис Вейлер была почетным председателем. Джейк послал в этот фонд чек на двадцать пять тысяч долларов. Как и немецкими евреями, им руководили смешанные чувства. Он был рад помочь облегчить страдания в нищете, из которой он сам выбрался не так давно.

— А это, — гордо сказал он, показывая на еще одно грандиозное строящееся сооружение, — будет мавзолей Теодориха. Да подарит Фортуна нашему королю еще много лет, прежде чем мавзолей ему понадобится.

Но он также не сбрасывал со счетов тот факт, что приличный чек не сможет не произвести впечатление на Ребекку Вейлер.

Затем он отправился в балетную студию мадемуазель Левицкой, где у Виолет, как она ему говорила, были ежедневные двухчасовые занятия, начинавшиеся в десять часов. Миссис Вейлер может даже выключить телефон, но не сможет помешать ему бывать в студии мадемуазель Левицкой.

Когда он вошел, Виолет как раз заканчивала балетные упражнения у станка. Когда она увидела его, ее лицо сначала вспыхнуло, а затем выразило беспокойство. Он подождал в углу до окончания занятия. И она поспешила к нему.

Я с интересом разглядывал крепкое, прочное сооружение из множества мраморных блоков. Снаружи мавзолей насчитывал два этажа и десять граней, но внутреннее помещение имело сферическую форму и должно было увенчаться куполом.

— Мама все узнала вчера вечером, — прошептала она. — Она устроила ужасную сцену.

— Знаю, — прервал ее он. — Она сказала, что вы больше не должны видеться со мной…

— Откуда вы знаете?

— Однако это будет не совсем обычный купол, — пояснил Боэций. — Один массивный кусок мрамора, которому скульпторы придадут округлую форму. Вон он лежит. Этот огромный монолит доставили сюда из каменоломен Истрии — ох и пришлось с ним повозиться, — и, полагаю, если бы эту глыбу можно было взвесить, ее вес составил бы, наверное, шесть сотен либров.

— Догадался, — он улыбнулся. — Когда ваш дворецкий разговаривал со мной по телефону. Как насчет обеда?

Она, казалось, была немного сконфужена.

— Ну… мистер Рубин…

— Теодориху будет довольно уютно спать под ним, — заметил я. — Во всяком случае, у него наверняка будет там достаточно места, чтобы как следует вытянуться и свободно ворочаться во время сна.

— Пожалуйста, Джейк.

— Хорошо, Джейк. Я не вижу особого смысла. Но, если я не послушаю ее, это сильно осложнит наши с ней отношения, если она обнаружит, а она обнаружит — мама всегда все обнаруживает. Мне с вами очень интересно, мне приятно с вами побеседовать, но я обещала маме, что больше не буду с вами встречаться, и я не вижу смысла, зачем нам это делать.

— Я знаю один чудесный китайский ресторанчик в двух кварталах отсюда. Если бы вы согласились пообедать со мной, я бы постарался объяснить вам смысл.

— Eheu, этот мавзолей предназначен не для одного только Теодориха, — сказал Боэций довольно печально. — Он также станет местом упокоения для всех его потомков. Да, кстати, королева Аудофледа только что родила первенца. Ты слышал? Да, представь, снова дочь. Пока королева не произведет на свет сына, у Теодориха будут потомки только по женской линии.

Она прикусила губу.

— Вы ужасны, — сказала она, наконец. — Я буду внизу через двадцать минут.

* * *

Однако, казалось, это пока не слишком беспокоило Теодориха. Он пребывал в прекрасном настроении, когда мы вместе обедали и я подробно рассказывал королю о своих недавних путешествиях.

— Как вы догадались, что мне нравится китайская кухня? — спросила она полчаса спустя после того, как они заказали два блюда из первой колонки и два — из второй.

— Все, кто связан с шоу-бизнесом, любят китайскую кухню.

— Но я не связана с шоу-бизнесом.

— Ты опять отправишься в Рим, Торн? Вот и прекрасно, в таком случае ты сможешь доставить туда мой наказ. Да, кстати, ты знаешь? Я уже и сам посетил Рим в твое отсутствие.

— Вы занимаетесь балетом.

— Это не шоу-бизнес.

Да, Боэций рассказал мне об этом. Теодориха встретили там как и подобает императору, устроили церемонию триумфа и не поскупились на расходы — гонки на колесницах в цирке, поединки гладиаторов в Колизее, постановки в Theatrum Marcelli, пиры и торжественные приемы во всех самых лучших домах. Теодориха также пригласили выступить в Сенате, причем его речь заставила всех сенаторов встать и рукоплескать королю.

— Хорошо, — это — искусство. Но разве вам не нравится выступать?

— Нравится. Очень.

— Однако самое главное, — вздохнул Теодорих, — я своими глазами увидел постепенное разрушение великого города, по поводу которого ты так сокрушался. Я приказал, чтобы приняли все возможные меры, дабы прекратить надругательство над художественными и архитектурными шедеврами. И с этой целью я собираюсь выплачивать Риму ежегодно ссуду в две сотни золотых либров только на то, чтобы проводить реставрацию и сохранять в первозданном виде все строения, памятники, монументы и тому подобное.

— Значит, вы — исполнитель. А это связывает вас с, шоу-бизнесом. И поэтому вам нравится китайская кухня. Вы говорили мне, что ваша мама боится, что вы захотите делать карьеру в балете. Вы думали об этом? На мой взгляд, у вас это получится, — сказал он.

— О, я бы хотела. Лучше сказать, я мечтала об этом. Поэтому я и ушла из Вассара — чтобы заниматься больше здесь, в Нью-Йорке. Кроме того, мама считает, что два года колледжа — это вполне достаточно для «леди». Но у меня нет никаких иллюзий насчет карьеры в балете. И у американских балерин нет будущего, что же касается огласки, если я займусь балетом… Знаете, я и так слишком часто воюю с мамой, чтобы впутывать их с папой еще и в это. Поэтому я останусь только любителем.

— Я восхищаюсь тобой, — сказал я. — Но может ли казна позволить себе такую благотворительность?

— Что вы имеете в виду под словом «огласка»?

— Знаете, девушкам из общества не полагается заниматься такими вещами. Никто не будет воспринимать меня всерьез, — сказала она.

— А общество — это так важно для вас?

— Ну, бережливый comes Кассиодор сперва немного поворчал. Но затем придумал увеличить пошлину на ввоз вин. Так что деньги будут.

Казалось, ее удивил этот вопрос.

— Не знаю. Не думаю, но я привыкла к этому и… знаете, это очень сложно — нарушить правила. Я уже нарушаю правила, обедая с вами в китайском ресторане, — она надулась и изобразила свою мать. — Китайские рестораны — это, дорогая, не comme il faut[28].

— Тогда я восхищаюсь и им тоже. Но ты упомянул о каком-то поручении. Что именно мне нужно сделать?

Он улыбнулся.

— У вас хорошо получается.

— Должно быть: я слышала ее столько раз. Итак, я согласилась пообедать с вами, вы должны довести свою мысль до конца.

— Видишь ли, я должен исправить собственную оплошность. Когда я произносил речь в Сенате, то забыл упомянуть о городских статуях. Как ты знаешь, от них уже тоже вовсю начали отбивать куски. Поэтому я хочу быть уверен, что на те деньги, которые я посылаю в Рим, их тоже отремонтируют. Квестор Кассиодор Филиус подготовил соответствующий документ. Возьми его у Кассиодора, Торн, и проследи, чтобы его зачитали в Сенате, напечатали в «Ежедневных новостях» и огласили на улицах.

— Какую?

— В чем смысл обеда?

Когда я отыскал молодого Кассиодора, тот улыбнулся и предложил:

— Смысл в том, чтобы лучше узнать вас. Вот и все. И я получаю удовольствие, когда нахожусь рядом с вами.

Она как-то встревожилась.

— Но почему со мной? — с любопытством спросила Виолет. — Вы — бродвейская знаменитость, о которой мечтает, наверно, каждая бродвейская девушка. Чем вас могла заинтересовать я? Я правда пыталась вести себя немного вольно, но честно говоря, я совсем другая.

— Может, ты захочешь прочесть документ, прежде чем я скреплю его печатью? — И развернул сверток папируса на столе.

Джейк не мог не признать, что начал влюбляться в Виолет.

— Позвольте мне объяснить это вам следующим образом. Если бы это было одно из моих шоу, то я сделал бы так: я бы заставил героя — то есть себя — петь песню о том, какая вы красивая, юная и неопытная. А хор бы подпевал, что в вас есть все то, чего нет в моей жене, и поэтому мне с вами так хорошо.

— Какой из этих листов королевский указ, который я должен отвезти? — спросил я, быстро перелистав всю пачку.

Она вспыхнула.

— Думаю, мне бы понравилась эта песня. Но…

— Но, что?

— В каком смысле? — Он выглядел удивленным. — Ну, это все и есть документ.

Он мог бы сказать, что она нервничает.

— Я бы не хотела соперничать с вашей женой. Это нечестно по отношению к ней — или ко мне. Я хочу сказать, что…

— Вся эта пачка? Это что — приказ Теодориха прекратить разрушать Рим?

Она снова заколебалась.

— Что?

— Да, разумеется. — Юноша выглядел сбитым с толку. — Разве ты не за этим сюда пришел?

Она посмотрела ему в глаза.

— Мне все больше и больше нравится видеть вас.

— Мой добрый Кассиодор, — сказал я, — мне требуется всего лишь письменное подтверждение королевского приказа. Все, что мне надо сделать на самом деле, — это приехать в Рим и сказать два слова: «Прекратите это». Лишь два слова!

Официант принес первые заказанные ими блюда. Джейк отчаянно соображал, как ответить. Он восхищался ее честностью так же, как презирал свои колебания. Однако, то, что она сама сказала ему о своем отношении, и он чувствовал, что это немного пугает ее, помогло ему преодолеть все сомнения.

— Тогда, — начал он, — мы можем сделать простую вещь — не видеться больше друг с другом. Или мы можем сделать другую, более сложную вещь — влюбиться друг в друга.

— Влюбиться? — проговорила она. — Но мне показалось, что вы больше не верите в любовь.

— Да? — Теперь вид у Кассиодора был слегка обиженный. — Там именно об этом и сказано. Прочти.

— Когда я с вами — верю.

— Прочесть все? Да я с трудом могу это поднять.

Она улыбнулась — эти слова были ей приятны.

— Но любовь… Вы и я… это невозможно. Ведь так? Вы женаты, я обручена… это должно быть невозможно, — сказала она.

Я, конечно, преувеличивал, хотя и не слишком. Взяв верхний папирус, адресованный «Сенату и гражданам Рима», я начал читать:

— Это возможно, но это может доставить нам много неприятностей, поэтому нам следует быть осторожными — и вам, и мне, прежде чем совершим что-то, о чем будем жалеть.

Он полез в карман пиджака и достал визитную карточку.

— Это мой телефон, — сказал он, протягивая ей карточку. — Вы подумаете о том, что вы хотите, и, если вы захотите увидеть меня снова, позвоните мне по этому номеру. Тогда все это останется между нами. Я бы не хотел впутывать вас во что-либо, что могло бы сломать вашу жизнь. Поверьте, я отношусь к вам с глубоким уважением. С другой стороны, моя жизнь уже сломана, и, если вы решитесь, вы могли бы изменить ее. Поэтому я буду ждать вашего звонка… Что бы вы не решили, Виолет, вы самая замечательная женщина, которую я когда-либо встречал в жизни. И даже, если мы не увидимся больше, я всегда буду вспоминать эти дни, как что-то необыкновенное и дорогое.

Она взглянула на карточку, затем на него.

— «Считается, что благородное и достойное похвалы искусство создания статуй в Италии первыми стали практиковать этруски. Последующие поколения восприняли его и создали в городе Риме почти такое же количество статуй, сколько там проживает жителей. Я говорю об изобилии статуй, которые изображают богов, героев и прославленных римлян прошлого, а также об огромном табуне коней из камня и металла, украшающих наши улицы, площади и форумы. И будь в природе человеческой изначально заложено почтение, то именно оно, а не когорты охранников было бы бдительным стражем драгоценных статуй Рима. А что мы можем сказать о драгоценном мраморе и дорогой бронзе, которые являются сокровищами не только из-за того, что сделаны из уникальных материалов, но и потому, что из них сооружены настоящие произведения искусства. А сколько рук стремится при первой возможности сорвать их с тех мест, где они находятся?.. Это же относится и к целому лесу римских стен, которые также необходимо поскорее отремонтировать, равно как и городские статуи. А пока все честные горожане должны охранять этих безмолвных жителей Рима, следить за тем, чтобы статуи больше не калечили, не обезображивали и не разбивали на куски. О, честные граждане Рима! Мы спрашиваем вас: если на вас возложили такие обязательства, то разве можете вы пренебречь ими? Кто может быть столь корыстным? Вы должны следить за теми вороватыми нечестивцами, о коих вас предупредили. Затем, когда негодяя схватят, его предписывается подвергнуть публичному наказанию, ибо он повредил красоту, созданную античными мастерами, отсечь ему конечности, наказав сего злоумышленника за то, что заставил страдать наши памятники…»

«Он на самом деле думает это. О Боже, что я делаю. И что он имеет в виду, говоря, что это останется между нами и что он не хотел бы впутывать меня ни во что, что могло бы сломать мою жизнь. Если бы я только знала, что он имеет в виду. Может, он хочет сделать меня своей любовницей? Но я даже не знаю, что должна делать любовница».

Я остановился, снова перелистал страницы, откашлялся и сказал:

— Ты прав, Кассиодор, здесь все-таки говорится «прекратите это». Только гораздо более… как бы это выразиться…

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

— Гораздо более убедительно, — пришел он мне на помощь. — Гораздо более полно.

В первую неделю июня 1916 года Марко взял своего сына, которому не исполнилось еще и пяти лет, названного в честь деда Ванессы Фрэнком, в Вашингтон, чтобы показать черноволосому красивому малышу столицу и повидать Фиппса. При обычных условиях Фиппс сейчас был бы на пути в Ньюпорт, потому что сенатор, выигравший свое четвертое переизбрание в 1912 году и разгромивший демократов, что привело профессора Вудро Вильсона в Белый дом, — совершенно не выносил летнюю жару в Вашингтоне. Однако, состояние общего напряжения в связи с войной в Европе помешало конгрессмену поехать домой. И хотя Фиппс не получил пост председателя комитета по иностранным делам, он все еще был ведущим спикером от своей партии по этому вопросу и возглавлял в сенате фракцию за вступление Америки в войну, поскольку был убежден, что Германия победит, если Америка не выступит на стороне союзников. Так что Фиппс был еще в Вашингтоне, и после того, как Марко показал сыну Белый дом и памятник Вашингтону, он повел его в Капитолий, где их проводили в кабинет Фиппса.

У Фиппса был один из самых престижных в здании кабинетов, поэтому, когда Фрэнк вошел в комнату с высоченными потолками и огромной сверкающей хрустальной люстрой, водруженной в 1870 году, он просто разинул рот.

— Вот и он! — воскликнул Фиппс, обходя свой огромный стол. Сенатор шел по пушистому ковру, чтобы обнять и поцеловать внука. — Гордость и счастье дедушки! Ну, как ты, маленький негодник?

— Да, полно. Вот именно то слово, которое я подыскивал.

Фрэнк прижался к нему.

— Хорошо, дедушка. Слушай, у тебя такой большой кабинет. Ты, наверное, очень важный человек.

— Если ты продолжишь читать дальше, сайон Торн, документ понравится тебе еще больше. Там я пишу, как король Теодорих распространяется о нуждах…

— Конечно, — рассмеялся Фиппс. — Никто в этом городе не делает и шагу, чтобы не посоветоваться сначала со мной.

— Эта люстра очень смешная.

— Нет-нет, Кассиодор, — сказал я, подталкивая к нему листы. — Думаю, я сделаю это позже. Я не хочу портить себе удовольствие, наспех просмотрев его. Я услышу все полностью, когда документ этот озвучат в Сенате.

— Эту люстру повесили сюда сорок лет назад, и мне говорили, что те, кто обслуживают здание, дважды убеждали конгресс убрать ее. Марко, а ты как? Рад тебя видеть.

— Мое сочинение прочитают в Сенате! — воскликнул он радостно. Затем свернул папирус в трубочку, накапал сверху расплавленного свинца и приложил печать Теодориха. — В Сенате!

Они пожали друг другу руки. Затем Фрэнка забрал один из помощников Фиппса, чтобы показать ему здание. Марко в двубортном белом льняном костюме сел в кресло.

— Ванесса просила передать вам привет, — сказал он.

— Да, — сказал я. — И готов поспорить на что угодно, сенаторы одобрят его громкими возгласами: «Vere diserte! Nove diserte!»

— Спасибо, — ответил Фиппс, возвращаясь на свое место. — Когда она собирается приехать в Ньюпорт?

— Через пару недель. Она работает сейчас над новой скульптурой, и все это в обстановке полной секретности.

Фиппс зажег трубку.

— Она не бросила пить? — спокойно спросил он.

4

— Ну, она перестала пить за обедом. Это уже кое-что, — ответил Марко.

Фиппс наклонился к нему.

— Что с ней не так, Марко? То она увлекалась какими-то теориями, теперь это пьянство… Я ее не понимаю. У нее замечательный сын, прекрасный муж — у нее в жизни есть все, что она может пожелать, а ей, похоже, не доставляет удовольствия ничего, кроме как запираться в своей мастерской и работать над этими чертовыми скульпторами. Похоже, она избегает меня, чего я не совсем понимаю. Знаю, она не согласна с моими политическими взглядами, но так или иначе, я ее отец. Странная вещь: я нахожу общий язык с тобой, но я не нахожу общего языка со своей дочерью. Я просто не понимаю ее.

Бо́льшую часть правления Теодориха я занимался тем, что практически и так делал всю свою жизнь, — путешествовал, наблюдал, изучал, испытывал. Все остальные маршалы короля были рады осесть в каком-нибудь городе, занять хороший пост и вести спокойную размеренную жизнь, но мне гораздо больше нравилось быть странствующим посланцем короля, его далеко протянутой рукой и всевидящим оком. Теодорих несколько раз предлагал мне пожить при его дворе. Я мог оставаться какое-то время в своей резиденции в Риме или в Новы, но у меня всегда также находилось чем заняться в королевстве Теодориха и за его пределами.

— Частично это моя вина, — сказал Марко. — Последние четыре года я провел в Колумбийском университете, и не мог видеться с ней так часто, как хотелось бы. И у меня не было никаких собственных доходов, так что я полностью зависел от Ванессы и от вас. Эта запутанная ситуация, видимо, угнетала ее. Но теперь, когда я закончил университет, я могу, наконец, стать хозяином в собственном доме. Это было одной из причин, по которой я приехал в Вашингтон.

— Что ты имеешь в виду?

Иногда я отправлялся в путь по приказу Теодориха, а иногда по своим собственным делам, но в результате побывал везде — от великолепного и часто посещаемого римской знатью морского курорта Байё до самых отдаленных районов, где обитали племена союзников. Порой я путешествовал в доспехах, украшенных изображением кабана и другими знаками отличия, свидетельствовавшими о моем маршальском звании, а в другой раз облачался в элегантные наряды herizogo или dux, гордо демонстрируя свой титул, однако гораздо чаще я ездил в неприметном платье простого путешественника. Иногда меня сопровождал отряд воинов или же несколько слуг, чтобы под рукой были гонцы, способные быстро доставить послание, однако обычно я ездил повсюду один и сам потом обо всем лично докладывал королю.

— Я хотел бы заняться политикой.

Фиппс. казалось, был удивлен.

Я мог вернуться и сказать:

— Политикой? Ты?

— А почему бы и нет?

— Но ты ничего не знаешь о политике.

— Теодорих, в таком-то месте твои подданные полностью одобряют правление нового монарха и подчиняются изданным тобой законам и приказам.

— Узнаю. Вы могли бы обучить меня, — он встал. — Я хотел бы выставить свею кандидатуру на следующих выборах против Билла Райана, в округе Силк Стокинг. Я хочу быть первым иммигрантом, которого выберут в Конгресс.

— Но Райана трудно победить. Его поддерживает ирландская община, а у них повсюду есть связи.

Или:

— Но, — прервал его Марко, облокотившись на его стол, — он не говорит по-итальянски. А я говорю. В округе полно итальянцев, которые почти не говорят по-английски, но кто живет здесь уже достаточно долго, может получить право голоса. И я один из миллиона — нет, десяти миллионов — иммигрантов, кто, благодаря вам, получил образование, может говорить по-английски так же, как и вы, и кто способен вести борьбу за место в Конгрессе. Райан не представляет этих людей — он их эксплуатирует. А я могу сказать им на их родном языке, что один из подобных им будет представлять их интересы в Конгрессе, и, думаю, они проголосуют за меня.

Фиппс с улыбкой на лице развалился в своем кресле. Он не любил ничего больше, чем хорошую политическую борьбу.

— А вот в этом городе, Теодорих, твои подданные нуждаются в более строгих управляющих, нежели те, кто теперь занимает этот пост.

— Мне нравится это, — сказал он. — И, по-моему, мне это очень нравится. Мне никогда не приходило это в голову, но ты прав. Иммигрант в Конгрессе! А почему бы и нет? Может, уже пришло время.

Он быстро встал со стула.

Или:

— И, клянусь Богом, ты побьешь этого идиота Райана. Да, сэр, мне нравится это.

Он обошел вокруг стола и сильно потряс руку Марко.

— Я заметил, что в некоей земле за пределами твоего королевства тлеет зависть. Смотри, как бы эти люди не предприняли попытку вторжения с целью разграбить твои богатые владения.

— Я буду поддерживать тебя на всем пути, на все сто. В нашей семье будет два конгрессмена! Отлично. Теперь я должен представить тебя Джерри Фостеру. Он тот человек, за троном, кто влияет на отбор кандидатов.

Или:

Когда они выходили, Марко окинул кабинет взглядом.

«Этот кабинет будет когда-нибудь моим», — подумал он.

— В таком-то иноземном государстве люди настолько сильно завидуют жизни твоих подданных, что жаждут сами присоединиться к твоей империи.

* * *

Артиллерийские залпы освещали ночное небо, и, хотя они раздавались далеко от Парижа, они производили угнетающее впечатление. Флора Митчум Хайнес стояла у широкого окна своей квартиры на левом берегу Сены, наблюдая за происходящим, как и тысячи французов в городе.

Открылась дверь, и в единственную комнату их, расположенной на третьем этаже квартиры, ворвался Роско.

Я также регулярно докладывал, как продвигаются те или иные начинания Теодориха, направленные на то, чтобы улучшить жизнь его народа. Во времена его правления старые римские дороги, акведуки, мосты и сточные трубы были отремонтированы, а там, где это было необходимо, построили новые. Новый король не ограничился улучшением климата одной только Равенны, он послал дополнительно огромное количество людей и быков, чтобы осушить Помптинские болота вокруг Рима, ликвидировать трясину возле Сполетия и Анксура.

— Малышка, я получил его, — крикнул он. — Я получил его.

Она обернулась:

Но, акх, мне нет нужды вспоминать обо всех бесчисленных достижениях и славных деяниях Теодориха. Упоминания о них можно отыскать в официальных летописях того времени. Кассиодор Филиус очень тщательно составлял их на основе своих повседневных записей. Будучи личным квестором и писарем короля, он был прекрасно осведомлен обо всем, что происходило с того времени, как Теодорих занял трон, а в том, что предшествовало этому, он в основном полагался на мои собственные заметки относительно прошлого готов. (Я в душе мечтал, чтобы написание летописи было поручено Боэцию — тогда ее можно было бы читать, — тогда как «Historia Gothorum»[156] Кассиодора, боюсь, имела бы бесконечное число томов.)

— Рио…?

— Рио де Жанейро. Десять недель в отеле «Копакабана Палас». Джаз «Комбо» Роско Хайнеса с несравненной всемирно известной певицей, сексуальной Флорой Митчум! Знаешь, это прогремит там, как динамит!

Он подхватил ее и, целуя, закружил по комнате.

Благодаря заботам Теодориха бывшая Западная Римская империя в его правление наконец-то стала расцветать, впервые со времен «пяти добрых императоров». На самом деле еще задолго до того, как борода короля из золотистой превратилась в серебристую, его стали называть Теодорихом Великим не только подхалимы и льстецы, но также многие из его друзей-монархов. Даже те, кто не был его союзником или не особенно любил Теодориха, частенько пользовались его мудрыми советами. Что же касается подданных Теодориха… ну, многие небогатые римляне так и не смирились с тем, что он чужеземец, а твердолобые католические священники — с тем, что он арианин. Были и такие, кто так и не простил ему убийство Одоакра. Однако ни один из этих злопыхателей не смог бы отрицать, что теперь ему благодаря Теодориху живется гораздо лучше, чем раньше.

— Сколько? — спросила она.

— Тысячу в неделю для оркестра и три тысячи — для тебя. И я слышал, что сам Рио — дешевый город. Малышка, мы заработаем там много денег. И мы скоро уедем от этой войны. Черт бы ее побрал!

Он поставил ее на пол и подошел к бюро.

Как я уже говорил, Теодорих не стал, в отличие от всех прежних завоевателей, навязывать новым подданным свои собственные стандарты в области морали, традиций, культуры или религии. Вместо этого он заставил римлян более здраво относиться к своему национальному наследию, нести ответственность за него: достаточно вспомнить, как новый король положил конец разрушению античных монументов и поддержал их реставрацию.

— За это стоит выпить, — сказал он, открывая ящик и доставая бутылку виски. — Рио, говорят, великолепный. Прекрасные пляжи, самый большой залив в мире… Знаешь, там все наоборот: летом зима и так далее…

— Достаточно. Роско.

Он наполнил стакан.

Если Теодорих и вмешивался в древний свод римских законов, то лишь для того, чтобы сделать одни более мягкими, а другие же, наоборот, ужесточить. И в его действиях всегда была логика. Например, согласно римским законам, какое бы наказание за совершенное преступление ни было назначено, оно почти всегда включало конфискацию имущества, денег и личных вещей — причем не только самого преступника. Все, даже самые дальние его родственники могли в результате остаться нищими. Теодорих сделал этот закон более мягким, избавив от конфискации всех родственников злоумышленника начиная с третьего колена.

— Что?

— Я сказала, этого достаточно.

С другой стороны, вымогательство и получение взяток наказывались довольно мягко — изгнанием правонарушителя, — если только вообще дело доходило до наказания. Взяточничество было настолько распространено среди чиновников, что они сроду не доносили друг на друга. С этим пороком никто и не думал бороться. Мало того, гражданские служащие даже разработали целую отлаженную систему. Скажем, горожанин отправляется к tabularius[157], чтобы получить разрешение на торговлю на рыночной площади. Так этот служащий, прежде чем потребовать взятку, сверялся со своей таблицей взяток, чтобы знать, какую сумму в данном случае он может затребовать. Однако, когда Теодорих издал указ, что впредь получение взяток будет караться смертной казнью, подобные вымогательства быстро прекратились.

— Черт возьми, детка, мы же празднуем.

— Роско, дорогой, отлей из своего стакана половину в другой и передай его мне. И поставь бутылку обратно в ящик.

Смертная казнь, согласно римским законам, также полагалась за умышленное ложное обвинение человека в чем-либо. Казалось бы, что может быть ужаснее этого наказания, но Теодорих посчитал, что ложный навет — преступление настолько гнусное, что приказал повинных в подобных клятвопреступлениях сжигать заживо.

— Дерьмо.

Но, так или иначе, он повиновался и передал ей второй стакан.

— За нее! — воскликнул он.

Теодорих также обнаружил в римском государстве еще один способ мошенничества, которого не знали за его пределами. Здесь участники сделки, оба — и тот человек, который произвел продукт, и тот, кто в нем нуждался, — уже давно привыкли к тому, что их надувают посредники, покупавшие товары у одних и продававшие другим. Это происходило потому, что ловкие ушлые торговцы имели привычку расплачиваться отшлифованными, с обрубленными краями монетами, а также, дабы дополнительно надувать клиентов, давать им малую меру. Поэтому-то Теодорих приказал своему на редкость толковому помощнику Боэцию изобрести новый жесткий стандарт чеканки монет, мер и весов. После того как на монетном дворе изготовили новые деньги, Боэций послал на рынки специальных надзирателей, следивших, чтобы торговцы соблюдали новые стандарты.

Они чокнулись и выпили.

— Мы все еще бежим куда-то, — сказала, глядя на него, Флора. — Когда это кончится?

Пытаясь с корнем вырвать пышным цветом расцветшие в высшем римском обществе коррупцию и подбор должностных лиц исключительно по знакомству, а не согласно деловым качествам, а также amicitia[158] (то было всего лишь вежливое название соучастия в мошенничестве), Теодорих избавился от многих своих близких родственников. Так, его племянник Теодахад, например, был обвинен в соучастии в каких-то сомнительных сделках, целью которых было отхватить себе довольно большое владение в Лигурии. Я совершенно не был удивлен, поскольку сын принцессы Амалафриды показался мне малопривлекательным типом еще в дни его юности. Поскольку доказать его вину не удалось, Теодахада не наказали, однако простого подозрения в недостойном поведении было достаточно, чтобы Теодорих приказал племяннику вернуть земли их прежним владельцам.

— Ты говоришь о Рио — «бежим»? Ты спятила.

— Да, бежим. О, Роско, ты все сделал прекрасно. Ты создал лучший джаз в Париже, и мы заработали кучу денег. Я не жалуюсь на это. Но пока ты не будешь готов вернуться в Нью-Йорк, ты будешь все время бежать.

Он швырнул стакан на пол, разбив его на кусочки.

Стремление нового короля одинаково справедливо вершить правосудие по отношению ко всем своим подданным неизбежно привело к необходимости внести поправки в римские законы. И Теодорих пошел на это, хотя и хорошо знал, что в ответ на это клеветники попытаются очернить его еще сильнее. Взять хоть такое, казалось, совсем незначительное изменение, всего лишь несколько слов: ставилось условие, что суды станут вести себя учтиво по отношению к «вероотступникам», — но этого оказалось достаточно, чтобы вызвать гнев как среди простых граждан Рима, так и у католической церкви. В число «вероотступников», кстати, попадал и сам Теодорих, потому что он не был католиком, а также и все другие ариане, равно как еретики и язычники. Однако это бы еще ничего. Римляне не могли смириться с тем, что эта поправка распространяла действие закона также и на иудеев. Такого в истории еще не бывало: чтобы иудею разрешалось подать прошение в суд против свободного римского гражданина и правоверного католика. «Презренный иудей теперь сможет свидетельствовать против честного христианина! — в ужасе и ярости выкрикивали священники римской церкви со своих амвонов. — И ему поверят!»

— Черт тебя возьми! — заорал он.

Правда, одно из нововведений Теодориха признали и одобрили даже те, кто в остальном всячески хулил и осуждал нового короля. Он и его суровый казначей, comes Кассиодор-отец, сильно ограничили полномочия государственных сборщиков налогов. Раньше государство нисколько не платило им за труды. Их жалованье состояло из того, что они ухитрялись собрать сверх облагаемого налогом на законном основании. Правда, такая система обеспечивала поступления в казну до последнего нуммуса, что было, несомненно, выгодно государству, но это также позволяло сборщикам налогов богатеть, вызывая законное возмущение всего остального населения. Теперь исполнителям платили определенное жалованье и за ними тщательно следили, не позволяя им злоупотреблять своим положением. Может, это и привело к тому, что сборщики налогов не слишком рьяно выполняли свои обязанности (не исключено также, что от этого слегка пострадала казна Теодориха), но зато его подданные стали счастливее. В любом случае Кассиодор-отец так умело распоряжался финансами, что, похоже, доходы государства всегда превышали расходы, а это давало Теодориху возможность иногда уменьшать налоги или отменять их полностью в тех районах, где случился неурожай или произошло еще какое-нибудь бедствие.

Затем он схватил ее и ударил так сильно, что она упала на постель.

— Шлюха! — орал он, продолжая наносить ей удары. — Черная шлюха! Я когда-нибудь заставлю тебя замолчать?

Она ударила его в пах. Он вскрикнул и, корчась от боли, откатился назад.

Новый король неизменно больше заботился о благоденствии простого народа, чем о торговцах и знати, и он вызвал недовольство последних, когда установил твердые цены на основные продукты питания и товары, необходимые для жизни. Однако торговцев по сравнению с многочисленными простолюдинами, которые выиграли от этого указа, было гораздо меньше. Средняя семья могла купить целый modius[159] пшеницы, которой хватало на неделю, всего лишь за три денария, и целый congius[160] прекрасного приятного вина за один сестерций. И только однажды Теодорих в заботе о низших слоях населения случайно совершил ошибку в правосудии. Возможно, в его стремлении запретить торговцам зерном вывозить этот товар за пределы Италии в поисках большей выгоды и был резон, однако советники Теодориха Боэций и Кассиодор-отец поспешили объяснить ему, что подобные меры приведут к полному разорению всех крестьян в Кампании, так что король тут же отменил свой указ. С того времени он стал осторожней и советовался с comes Кассиодором и magister officiorum Боэцием в делах, дабы благие намерения не привели случайно к противоположным результатам, и оба вышеупомянутых советника помогали королю избегать досадных ошибок.

— Ты заставишь меня замолчать, когда скажешь: «Флора, я черный человек, и я горжусь этим. И я больше не боюсь вернуться домой».

— У меня нет дома, — стонал он, — для Роско нет дома…

Хотя в своем обращении к римскому Сенату Теодорих утверждал, что «с почтением сохранять старое достойно большей похвалы, чем созидать новое», сам он делал и то и другое.

— И перестань кормить меня этими идиотскими глупостями! — закричала она. — Сейчас мы едем в Рио и мы проведем десять недель в отеле «Копа Палас», и мы будем откладывать деньги. А затем мы вернемся в Нью-Йорк. Понятно? В Нью-Йорк. Домой! Если Берт Уильмс стал «звездой» в «Ревю Зигфельда», то там есть место и для нас.



Потребовалось совсем немного времени, и вот уже по всей Италии, а также в прилегающих провинциях появились новые здания и с любовью обновленные старые постройки, на которых благодарные местные жители прикрепили памятные таблички: «REG DN THEOD FELIX ROMAE»[161]. Заезжие чужеземные сановники не скупились на комплименты королю, который так много сделал для процветания Римской империи. Однако Теодорих в ответ неизменно рассказывал всем коротенькую притчу.

Потрясение Джорджи О\'Доннелл от предательства, как назвала это тетушка Кетлин, Марко было даже сильнее, чем потрясение от слепоты в результате заражения трахомой. Джорджи научилась жить, не видя солнца, а вот для того, чтобы научиться жить без Марко, понадобились годы. Сначала известие о том, что Марко женится на Ванессе Огден, привело ее в отчаяние, затем разбудило ненависть, затем снова отчаяние с примесью горечи. Для всей семьи, и в особенности для Кейзи О\'Доннелла, предательство Марко было скорее изменой. А, учитывая тот факт, что именно Бриджит и Джорджи помогли сбежать ему с Эллис Айленда (Кейзи при этом почему-то забывал, что именно он хотел организовать его депортацию), Марко превратился в олицетворение зла, и его имя в разговорах не упоминалось вовсе.

Однако, в человеческом сердце могут совмещаться столь противоположные чувства! И именно порочность Марко, вопреки всему, делала его более желанным для Джорджи. Она убеждала себя тысячу раз, что ему больше нет места в ее жизни и никогда не будет, и что надо избавиться от этого раз и навсегда. Однако, воспоминания о счастливых днях с ним расцветали в ее душе, как экзотический запретный цветок. И, чем больше старалась она изгнать его из своей памяти, тем настойчивей проникал он в ее сны. Она была страстной и очень сексуальной натурой, но сейчас она старалась загнать свои чувства внутрь и заставить себя поверить, что она больше не желает иметь ничего общего с мужчинами. Она обрекла себя на то, чтобы ее считали слепой, помогающей всем тетушкой, про которую с годами в семье будут говорить, что однажды она пережила трагически окончившийся роман. Она смирились с тем, что ей в этой жизни уготована роль жертвы, и сказала себе, что должна сделать максимум добра из того, что ей осталось.

Жил в стародавние времена талантливый скульптор. Ему приказали воздвигнуть памятник правящему королю, и он создал великолепный монумент. Но на постаменте его скульптор выбил цветистый панегирик себе самому. Затем прикрепил сверху пластину из менее прочного материала, на которой выбил ожидаемое восхваление королю. Прошли годы, пластина отвалилась, обнажив первоначальную надпись. Таким образом, имя короля позабыли, а имя давно уже умершего скульптора для ныне живущих ничего не значило.

Ею дядю никак нельзя было заподозрить в сентиментальности, но тем не менее несчастья своей племянницы он принял очень близко к сердцу, а будучи человеком практичным, он приложил все силы к тому, чтобы найти ей работу, которая бы заполнила образовавшуюся в ее жизни пустоту. Воспользовавшись своими политическими связями, он нашел для нее работу по выдаче книг в библиотеке для слепых на Бликер-стрит в Гринвич Виллидж. Бриджит несколько раз провожала Джорджи до библиотеки и обратно до дома Траверсов на Гроуз-стрит, где, было решено, Джорджи будет жить всю неделю, а на выходные приезжать к дяде и тете в их новый дом в Ирвингтоне.

Джорджи быстро запомнила путь от Гроуз до Бликерстрит, который занимал всего три квартала, так что чувствовала себя вполне уверенно, преодолевая это короткое расстояние без посторонней помощи. Работа ей нравилась, и она могла немного заработать, что давало ощущение некоторой независимости. Она с удовольствием поселилась у сестры и Карла, где она могла до некоторой степени удовлетворить свои материнские инстинкты, играя с маленькими племянницами и племянником. Годы потекли спокойно, и со временем раны, оставленные Марко, стали медленно затягиваться. Она читала о возвышенной любви в романах по методу Брейля, за которыми проводила время в библиотеке.

Подозреваю, что Теодорих не раз задумывался — и, наверное, то были не слишком веселые размышления — о том, кто наследует престол.

Но романы не захватывали ее так, как приключения «Алой Маски», и она все еще помнила горячие поцелуи Марко в заднем ряду синематографа.



Чрезмерное увлечение крупными затратами, всегда являвшееся отличительной чертой Гилден Эйдж, достигло своего апогея в маленьком курортном местечке Ньюпорта под названием Роуд Айленд, где в последнем десятилетии девятнадцатого века были вложены огромные миллионы в гигантские мраморные и каменные «коттеджи». За право называться первым хозяином на побережье боролись между собой Вандербильт, Белмонт, у которых лошади спали на льняных простынях, Ремброук Джонс, которая на собственные обеды для одной персоны потратила за сезон риса на тысячи долларов…

После рождения третьей и последней дочери, Амаласунты, больше детей у него не было. Но только не подумайте, что король, отчаявшись зачать сына, перестал посещать покои своей супруги. Ничего подобного! Уж я-то знал, что это не так, потому что он и Аудофледа нежно любили друг друга, и часто виделся с ними обоими как наедине, так и на людях. Тем не менее по какой-то причине королева так больше и не родила. Единственная дочь ее, будущая наследница престола, была редкой красавицей. Что, в общем-то, и неудивительно, если учесть, насколько красивыми и благородными были оба ее родителя. К сожалению, Амаласунта была всего лишь ребенком, последним и очень любимым, и ее слишком избаловали своей заботой и испортили отец, мать, няньки, слуги и все многочисленные придворные. Уже сейчас ясно было, что из нее вырастет заносчивая, требовательная, вздорная и эгоистичная юная дама, несимпатичная и неприятная, несмотря на свою совершенную красоту.

Вряд ли Фиппса Огдена можно было причислить к беднякам с его яхтами и мультимиллионным Гарден Кортом, но, к его чести, надо сказать, Фиппс как-то удержался в стороне от вопиющей вульгарности нью-портских излишеств. И, хотя ему неприятно было признать это, радикальные нападки Ванессы на него не остались без внимания и его рейтинг в Сенате стал на несколько дюймов левее. Или, как смеялся один из демократов, «левее Рутефорда Хайеса». Проводя каждый год все больше времени в Вашингтоне, он был лучше, чем его друзья-миллионеры осведомлен о происходящем вокруг. Его аристократический образ жизни оставался неизменным, и в такого рода гонках за излишествами он не участвовал.

В последнюю неделю июня Фиппс, наконец, смог вырваться из Вашингтона, путешествуя в собственном вагоне через Нью-Йорк, где он подхватил Марко, чтобы присоединиться к Мод, Ванессе и Фрэнку и Ньюпорте. Фиппс, который ничего плохого не видел в протекции родне, с легкостью организовал выдвижение в кандидаты своего зятя, и не только благодаря своей власти в партии, но и потому, что никто другой не горел желанием померяться силами с прочно сидевшим Биллом Райаном. И теперь у Фиппса и Марко была возможность обсудить кампанию. Фиппс настойчиво рекомендовал Марко напять в качестве своего представителя по ведению дел во время кампании нью-йоркского репортера по имени Джин Файрчайлд.

Помню, как-то раз, когда девочке было не больше десяти лет, в моем присутствии она устроила настоящую головомойку служанке, которая совершила какую-то незначительную промашку. Поскольку родителей Амаласунты рядом не было, а сам я по возрасту вполне годился ей в отцы, я отважился выбранить принцессу, сказав:

— Он работал в «Уорлд» многие годы, он знает всех репортеров по этим делам, и у него с ними хорошие отношения, так что он сможет обеспечить тебе хорошую прессу. Что еще более важно, он знает нью-йоркских политиков, как свои пять пальцев. А это может помочь. Правда, он очень много пьет, но, черт возьми, большинство репортеров пьет. Думаю, он тебе понравится. Я договорюсь о встрече?

— Хорошо.

— Дитя, твой благородный отец никогда бы не стал так разговаривать даже с самым последним рабом. Особенно в присутствии других.

— Ты, конечно, знаешь, что за Биллом Райаном стоит твой старый друг Кейзи О\'Доннелл? Кейзи в настоящее время управляет ирландской общиной, и, когда Кейзи скажет ему переиграть, Райан сделает все так, как хочет Кейзи, а поскольку Кейзи однажды уже пытался тебя депортировать, мне кажется, будет естественным предположить, что он опять будет вести грязную игру. И лучше быть к этому готовым.