Гэри Дженнингс, Роберт Глисон, Джуниус Подраг

«Пророчество Апокалипсиса 2012»

Посвящается Джойс Сёвис
Эта книга смогла появиться на свет благодаря содействию многих людей. Особо мы хотели выразить свою признательность Сессали Хенсли, Тому Догерти, Линде Куинтон, Кристин Джигер, Эрику Раабу, Эшли Кардиффу, Катарин Кричлоу, Джерри Гиббсу, Элизабет Виник, Хильдегард Крише и Марибели Балтасар-Гутиэррес.
Часть I

Люди-псы

1

Сей мир, 1001 год

Я сидел на большом камне на склоне холма и силился высвободиться из своих пут, хотя это казалось почти невозможным. Мои мучители заломили мне локти за спину, просунули под них палку, а запястья скрутили перед животом так туго, что я едва не кричал от боли; они связали мне ноги и вдобавок примотали меня к дереву. Но я все равно упорно вертелся из стороны в сторону, надеясь, что мне удастся избавиться от палки. Если она вывалится, я сумею перетереть веревки о зазубренный край камня.

Гневное возбуждение возвестило о возвращении Теноча. Вождь нашего отряда отличался крайне скверным, раздражительным нравом. Он швырнул оленя на землю шагах в двадцати от моих ног. Тощий, кожа да кости, этот олень не насытил бы и два десятка охотников, не говоря уж о сотнях соплеменников из нашего клана, стоявшего лагерем у воды в одном дневном переходе на север. За то, что они не добыли оленя пожирнее и не сумели украсть маиса, перца или бобов, Теноч наградил охотников пинками и ударами хлыста и, конечно, громогласной бранью. Затем его гнев, а заодно и хлыст обратились против его рабыни Цветка Пустыни, и я, уже наверное в десятитысячный раз, поклялся себе, что прикончу этого мерзавца.

Цветок Пустыни, молодую и привлекательную женщину, Теноч, вопреки запрету старейшин, заставил участвовать в походе ради удовлетворения собственной похоти. Он с презрением отверг их совет, заявив, что женщина нужна ему, чтобы скрашивать время, готовить пищу, носить его скарб — а на самом деле и для того, чтобы срывать на ней злобу, давая волю своему гнусному нраву. То, как обходился Теноч с ней, уязвляло меня даже больше невзгод, выпадавших на мою долю. Мы с ней были ровесниками, рожденными в год Великой засухи, и она, и я встретили шестнадцатую весну и являлись собственностью Теноча. Мы были хорошо знакомы с его хлыстом, хотя ей приходилось гораздо хуже. Робкая, стеснительная и хрупкая, Цветок Пустыни являла собой живое воплощение добродетелей, донельзя бесивших нашего злобного хозяина. Ее большие темные глаза и маленький, но чувственный рот давали быстрое и безошибочное представление о ее заботливой, сострадательной натуре, отзывчивой на любые проявления доброты и болезненно восприимчивой ко всем формам жестокости. Теноч к подобному благородству относился со злобным презрением и за любое зримое проявление добрых чувств наказывал ее с яростью демона, вырвавшегося на волю из преисподней Миктлантекутли.

Сейчас он, не прекращая, бранился по поводу костлявого оленя и неудачных попыток раздобыть провизию, хотя ничьей личной вины в этом не было. Дело с едой обстояло плохо из-за того, что погода, я уж и не помню который сезон подряд, стояла сухая, словно старые кости. Урожаи собирались скудные, добывать что-либо на охоте становилось все труднее, а сама добыча попадалась все более истощенной.

Но хуже того, нашему народу, ацтекам, теперь приходилось платить за это бедствие кровью. Жрецы тольтеков совершали набеги на наши окраины, захватывали всех, кто попадался им в руки, и тащили к себе в Толлан, где совершали массовые жертвоприношения, вырезая пленникам сердца. Кровь убитых алыми ручьями стекала в храмовые бассейны, а отсеченные головы скатывались по склонам пирамид… Правда, ничто из этого пока не помогало вернуть милость Тлалока, кровожадного бога-громовержца, и напоить дождем истомившиеся от жажды поля. Наш народ голодал, и именно это заставило нас самих вторгнуться во владения тольтеков, где мы добыли этого оленя. В любой момент мы могли нарваться на отряд безжалостных врагов, но Теноч рассудил, что в случае такого поворота событий предложит тольтекам меня — в качестве компенсации за оленя — и таким образом избегнет их гнева. Они вполне удовлетворятся тем, что получат пленника, которого смогут доставить к себе в Толлан на потребу кровожадным жрецам.

Но в любом случае возможности уклониться от вторжения в земли тольтеков у меня не было, точно так же, как в нашем отряде не было человека, лучше подходившего на роль искупительной жертвы. Сын безвестных родителей, найденный в тростниковой корзинке, прибившейся к берегу реки, я был рабом, не имевшим никаких прав. И в настоящее время для меня реально существовали только две возможности: умереть от голода, привязанным к дереву или под черным обсидиановым ножом на жертвенном камне пирамиды тольтеков.

Я уже в который раз готов был проклясть свою злую судьбу, но тут внезапно словно разверзлась преисподняя. Половина из двух десятков наших охотников рухнули наземь прямо передо мной. Из их голов, туловищ и шей торчали стрелы. Один корчился на земле, вцепившись руками в стрелу, пробившую горло: кровь хлестала из его раны. Другой невидящим взором уставился на оперенное древко, которое вонзилось ему прямо между глаз. Еще четверым стрелы пробили грудь: они погибли на месте.

Стрелы практически одновременно полетели снова, и этот залп сразил сразу шестерых, после чего из-за деревьев выскочили восемь атакующих, которые обрушились на уцелевших охотников с ножами и топорами из черного обсидиана. Как и наши соплеменники, эти воины носили набедренные повязки, их торсы и конечности покрывала плотная татуировка, в ушах, носах и губах торчали различные украшения. На этом, однако, сходство исчерпывалось. Наши воины носили незатейливые набедренные повязки из грубой ткани, получаемой из волокон агавы, а набедренные повязки нападавших были из тонкой цветной материи. Некоторые из них, видимо воины высокого ранга, носили плащи и головные уборы. Враги атаковали с поразительной быстротой, великолепной слаженностью и отточенным мастерством, тогда как наши, не угодившие под стрелы бойцы впали в панику, как малые дети. Кто-то пытался убежать, кто-то спрятаться, при этом каждый действовал в одиночку, думая только о собственном спасении.

В атаку, опережая воинов на три шага, их вел вождь — человек, чье высокое положение угадывалось безошибочно. Оттуда, где был привязан я, не составляло труда разглядеть и прикрывавшую чресла повязку из дорогого окрашенного хлопка, и закрепленный на плечах, отброшенный за спину плащ, покрытый изображениями зверей, черепов, костей и демонических божеств.

В отличие от наших отощавших охотничков нападавшие были могучими бойцами с мощными мускулами, широченными плечами и грудью, крепкими ногами. И оружие их, не чета нашему из грубых осколков камня, было из тщательно обработанного, острейшего обсидиана, сейчас поблескивавшего еще и от обагрившей его крови воинов моего племени.

Отсеченная голова валялась рядом с обезглавленным туловищем. Другой охотник лежал, пронзенный насквозь метательным копьем — оно вошло в грудь и вышло из спины. Только один из поверженных еще шевелился, точнее, корчился в агонии — из ран на его шее и животе хлестала кровь. Еще одного, пытавшегося спрятаться за деревом, к этому дереву и пригвоздили — копье пришпилило тело к стволу так, что ноги висели в пяди от земли.

В результате молниеносного нападения из всего нашего отряда уцелели лишь двое: Теноч, валявшийся без чувств, потому что рослый, мускулистый воин оглушил его ударом дубинки, да Цветок Пустыни.

И тут из лесу появился еще один, не принимавший участия в схватке, человек, немолодой и, судя по всему, важный. Одежда подчеркивала его высокое положение: набедренную повязку украшала яркая красно-желто-зеленая вышивка, кое-где в ткань были аккуратно вставлены поблескивающие самоцветы, а на завязанных узлами шнурах висели крохотные золотые колокольчики. Длинный плащ, столь же яркий и дорогой, как и набедренная повязка, щедро расшитый и окаймленный золотом, свисал с его плеч чуть ли не до земли.

Он был в том возрасте, когда мужчины уже не выступают с войском в походы, если только, вместо того чтобы вести воинов в битву, они не берут на себя планирование боевых действий.

Когда он, возвышаясь надо мной, воззрился на меня сверху вниз, я сразу сообразил, что привлекло его внимание — узоры звездного неба, вытатуированные в нижней части моего живота и начертанные черной краской на моей набедренной повязке.

— Кто это тебя так разрисовал? — осведомился незнакомец.

Говорил он на языке науатль, том же самом, что и ацтеки, но с сильно отличающимся акцентом.

— Набедренную повязку расписал я сам.

— Почему?

Вопрос меня озадачил. Я никогда не задумывался над тем, зачем рисовал звезды, а потому ответил первое, что пришло в голову:

— Это то, что я вижу, когда смотрю по ночам на небо.

Мужчина опустился на колени и пригляделся к татуировкам. Внимательно пригляделся, по некоторым шрамам даже провел пальцем.

— А откуда взялись эти узоры? — последовал вопрос. Задан он был тихо, почти шепотом.

— Не знаю, — честно ответил я. — Они были на мне, когда меня нашли.

— Кто нашел?

— Этот клан.

— Люди-псы нашли тебя? Где? Когда?

— Давно, когда я был младенцем. Нашли в корзине у берега реки.

Знатный человек встал.

— Этого не трогать, — велел он воинам.

Неожиданно я ощутил холодок — на меня пала тень.

Огромный, на редкость высокого роста и могучего телосложения воин подошел и уставился на меня в гробовом молчании. У него был ястребиный нос, широкие, выступающие скулы, длинные, до плеч, черные, как вороново крыло, забрызганные кровью волосы. Весь его облик производил сильное впечатление.

На воине была плотная набедренная повязка и белые доспехи из стеганого хлопка, но его щит и головной убор говорили о том, что это не просто командир небольшого, всего из восьми бойцов, отряда, пусть даже к нему примыкал знатный пожилой господин. На щите воина красовалось изображение ягуара, а на голове — самая настоящая ягуарова голова, украшенная плюмажем из ярких красных и зеленых перьев диковинных птиц.

Воитель из Сообщества Ягуара.

Сам я благородных воителей отроду не видал, но слышал, что у тольтеков существуют три воинских сообщества: Ягуары, Орлы и Койоты. Койоты отвечали за охрану северных рубежей тольтеков, граничивших с нашими землями, Ягуары же оберегали их верховного вождя.

Что делает этот воин-Ягуар так далеко от своего правителя? Кто он вообще, этот муж? Глядя на него, я поразился тому, что глаза у него… добрые.

И это был тот самый воин, который оглушил палицей моего мучителя Теноча.

— В чем дело, Киталь? — спросил он.

Киталь. То есть Звездочет. Итак, знатный пожилой человек был шаманом, как мой приемный отец. В любом клане это весьма важная особа, иногда даже самая важная.

— На нем звездные знаки, — заявил Звездочет. — Я беру его под свое покровительство.

— Он один из людей-псов, — глядя на меня с высоты своего роста, произнес Ягуар. — Возможно, сын деревенского шамана. — Воитель пнул меня ногой и спросил: — Как тебя зовут, ацтек?

— Койотль, — ответил я.

Хотелось верить, что воитель-Ягуар сочтет противным воле богов убийство человека, носящего имя братского воинского сообщества.

— Рисунки, татуировка, имя… — прищелкнул языком Звездочет. — Нет, Чимальпопока, этот юноша не предназначен для того, чтобы умереть сегодня… или даже быть принесенным в жертву. Пока… — Последнее слово предназначалось уже мне.

Чимальпопока — Дымящийся Щит.

Похоже, Дымящийся Щит был так же озадачен значением моих татуировок, как и я, испытывал такую же боязнь неведомого, как и я, но боялся спросить, что же начертали боги.

Даже если никто из нас не понимал, что это означало.

Воитель воззрился на мой голый татуированный живот, а потом поднял глаза и улыбнулся.

— Успокойся, юный друг, — наконец сказал он. — Я, как и Звездочет, просто полюбовался росписью на твоем теле. — Воитель повернулся к старому шаману и добавил: — Мы не убиваем мальчишек, правда ведь, старик? — С этими словами он рассек мои веревки, освободив от пут. — Сегодня вечером ты разделишь с нами трапезу. Угостишься олениной. Мы потушим ее в горшке со зрелым маисом, крупными красными бобами, сочными луковицами и жгучим перцем, а если он окажется слишком жгучим, смоем его огонь октли.[1] А потом тебе не помешает как следует выспаться. На рассвете мы выступаем в поход.

— А я что, иду с вами?

— Вот именно.

— И куда мы направляемся?

— Кто знает? Вся жизнь — приключение. Сегодня мы будем есть и пить во славу богов. А завтра увидим далекие горизонты.

2

Дымящийся Щит был верен своему слову. Еду — маис, бобы, дикий лук, крольчатину и оленину, все тушеное, сдобренное перцем чили и завернутое в лепешки, — он разделил поровну. Он и его смертельно опасные бойцы оказались на удивление приятными, учтивыми людьми.

Он был наделен великодушием, которого так недоставало Теночу.

Как только подали обед, он отпихнул Цветок Пустыни и меня в сторону и принялся набивать брюхо нашими порциями.

При виде этого лицо Дымящегося Щита помрачнело. Он снова ударил Теноча так, что тот лишился сознания, заломил его локти за спину, пропустив между ними ветку, и связал спереди запястья, туго стянув сыромятные ремни. После чего поровну разделил порцию Теноча между Цветком Пустыни и мною.

Когда он снова уселся между мной и Цветком Пустыни, молодая женщина дрожала так сильно, что даже не могла удержать в руках деревянную чашу с похлебкой. При виде этого гнев Дымящегося Щита мгновенно улегся. Он обнял ее за плечи и тихо произнес:

— Не бойся. С нами тебя никто не обидит. Ешь спокойно. Ты в безопасности.

Достав из своей чаши большой кусок оленины, Дымящийся Щит поднес лакомство к ее рту. А потом предложил выпить браги из своего бурдюка.

— Мясо сильно проперчено. Выпей браги, чтобы не так жгло.

Робко посмотрев на него, она отпила глоток и, медленно жуя оленину, спросила:

— Почему вы нас не тронули?

Этот вопрос прозвучал так неожиданно, что я удивился. Думаю, Цветок и сама удивилась своей прыти, хотя самому вопросу удивляться было нечего. Я прекрасно ее понимал: мы с ней оба за свою недолгую жизнь вдосталь натерпелись оскорблений и унижений, а вот доброты и участия со стороны незнакомцев, а уж тем более профессиональных воинов никак не ожидали. Как и Цветок, я не мог взять в толк, почему нас пощадили.

Конечно, и она, и я ждали, что этот вопрос вызовет у них смех. Но мы ошиблись. Дымящийся Щит ответил, причем весьма обстоятельно:

— Как я уже сказал, у нас не принято убивать невинных, юных и тем более безоружных. Ну а кроме того, определенную роль сыграли знаки на животе у этого юноши. Старик, обративший на них внимание, — это придворный звездочет, пользующийся большим уважением нашего правителя Кецалькоатля. По разумению Звездочета, татуировки на теле юноши имеют какое-то значение, и он принял Койотля под свое покровительство. Ну а раз ты угодила к нам вместе с парнишкой, то эта привилегия распространяется и на тебя. Так что ешь, пей и ни о чем не тревожься.

Потом Щит предложил мне крепкой браги. Я угостился, но отведал осторожно, потому что до сих пор хмельных напитков вообще не пробовал. К своему удивлению, я не только не закашлялся, но и глазом не моргнул. И на вкус питье показалось мне приятным.

— Скажи, юный воин, — промолвил наш хозяин, — как тебя зовут?

— Второй Оллин Огненный Койотль.

— Ты получил имя по дате рождения?

— Нет. На второй день Оллина, второй день календаря ацтеков, меня нашел в корзине у речного берега старый шаман. А когда я родился, никому не ведомо.

Оллин означал движение, то был мощный знак, ибо сущностью Оллина обладало все, способное двигаться. Дуновение ветра, течение реки, падение дождя, прыжок ягуара и полет стрелы — во всем этом заключен Оллин.

— И он же, старый шаман Огненные Очи, назвал меня Койотлем, — продолжил я. — Он говорил мне, что я такой же поджарый и быстрый, как пес пустыни.

— А некоторые в нашем поселке верили, — улыбнулся радушный воитель, — что самка койота выкормила меня в пустыне своим молоком. — На сей раз он не удержался от смеха. — Ладно, юный Койотль, а как насчет твоего третьего имени?

— Насчет Огня? Наверное, дело в том, что никто не смотрел на пламенеющие на ночном небе звезды чаще, чем я, даже взявший меня к себе старый шаман, хоть он и изучал звездных богов всю свою жизнь. «Звезды не просто светят нам с высоты, — поучал меня он, — они раскрывают свои секреты тем, кто способен видеть. Ты, несмотря на юные годы, видишь больше многих, у тебя в голове заложена звездная карта. Каждый звездочет, глядя на ночное небо, знает, где искать того или иного бога, но ни один из тех, кого я когда-либо встречал или хотя бы о ком слышал, не знает, где должна находиться звезда, днем ли, ночью ли, зимой или летом, даже не взглянув на небо». Он порезал палец и помазал меня кровью во имя Оллин. «Теперь тебя зовут Второй Оллин Огненный Койотль» — так он сказал.



…Ночное небо всегда притягивало мой взор, зачаровывало, и эта увлеченность еще более подогревалась нанесенными на мое тело знаками, отражавшими расположение светил. Даже Огненным Очам я никогда не рассказывал о том всепоглощающем спокойствии и умиротворении, которое испытывал всякий раз, созерцая звезды… словно ощущал некую связь между звездным куполом над головой и тем временем, что провел в утробе матери.

Образ матери был для меня не более чем туманной тенью. У меня не сохранилось воспоминаний о ней, ни собственных, ни даже основанных на чьих-то рассказах, ибо никого, знавшего ее, я никогда не встречал. В то время как Огненные Очи хвалил мою зоркость, наблюдательность и способность запоминать пути, которыми следуют по небосводу боги и иные небесные духи, я почерпнул у него многое относительно отношений между смертными и вечно живущими божествами. Огненные Очи указывал мне на звезды, складывавшиеся в образы небожителей — скорпиона, змеи, черепахи, ягуара, летучей мыши, скелета — всего тринадцать знаков.[2]

Бог Солнца, бог Луны и первейшие из звездных богов двигались по небесной тропе, что проходила через тринадцать знаков. Большинству людей невозможно даже вообразить себе пути богов по безграничному небу, не представив их себе в виде животных.

Став старше, я начал зарисовывать образы и узоры, увиденные на небе, а после того как Огненные Очи научил меня получать краски, начал расписывать ими камни, стены, нашей хижины, и все, что только можно было: повсюду красовались образы, подсмотренные мною на ночном небе. Когда рисовать стало уже решительно не на чем, я расписывал свою одежду, а то и тело.

Когда мне минуло пять лет, Огненные Очи умер. Меня обратили в рабство, а моим хозяином стал жестокий Теноч…



— Ешь и пей побольше, — сказал Дымящийся Щит. — С первыми лучами света мы отправимся в долгий путь, и тебе понадобятся все твои силы.

— Кому ведомо, что принесет с собой рассвет? — спросил я.

Он взъерошил мне волосы и расхохотался.

— На самом деле, мой юный друг, он принесет с собой новый день.

Часть II

3

Поднявшись с первыми лучами, мы позавтракали маисовыми лепешками. Поскольку руки Теноча оставались привязанными к шесту за спиной, Дымящийся Щит бросил еду Теночу под ноги. Чтобы поесть, тому пришлось бы опуститься на колени и взять пищу с земли зубами, как псу.

Но он, движимый каким-то безумием, не соглашался преклонить колени даже для поддержания жизненных сил и лишь с вызовом бросал гневные взгляды на всех и вся, включая Дымящегося Щита. На меня он взирал с особой, нескрываемой ненавистью, ну а когда увидел Цветок Пустыни, его глаза засверкали еще более ядовитой злобой.

С чего он так взъелся на молодую женщину, не сделавшую ему ничего дурного и всегда покорно ему служившую, я решительно не понимал. Но еще больше удивился, когда она положила свою лепешку, подняла с земли предназначавшуюся для него и поднесла ему.

— Мы отправляемся в дальний путь, — сказала Цветок. — Кто знает куда? Если не поешь, ты не дойдешь.

Теноч, сжав челюсти, лишь прожигал ее взглядом. Я оторвался от собственного завтрака, желая, должен признаться, не столько накормить Теноча, сколько поддержать Цветок Пустыни.

Но Дымящийся Щит оказался рядом с ней раньше меня.

— Сейчас, — произнес он, — я покажу, как сделать, чтобы он поел.

Щит зажал нос Теноча пальцами, а когда тот разинул рот, чтобы набрать воздуху, сунул туда маисовую лепешку.

— Жуй, Теноч, жуй, не то мы унизим тебя еще больше. Ешь, наслаждайся, и, кто знает, может быть, мы все проживем достаточно долго, чтобы увидеть завтра.

Я почтительно приблизился к Дымящемуся Щиту. На языке науатль я говорил с акцентом, сильно отличавшимся от его произношения, но это не мешало ему понимать мои слова.

— Кецалькоатль, Пернатый Змей, не обещал нам возможности увидеть завтра.

Дымящийся Щит улыбнулся и похлопал меня по плечу.

4

К полудню следующего дня мы вступили в край южных каньонов, туда, где причудливо переплетались промытые в скалах из красного песчаника, отполированные водой и ветром русла горных потоков, которые сейчас высушившее их палящее солнце превратило в извилистое переплетение ущелий и трещин. Единственными живыми существами в этом мертвом краю были редкие насекомые да еще более редкие гремучие змеи, а если что и отбрасывало тень, так пролетавший высоко в небе сарыч. Он кружил и кружил над нашими головами, терпеливо дожидаясь, когда кто-нибудь из нас упадет, и всякий раз, когда его черная тень скользила по мне, холод, несмотря на палящий зной, пробирал меня до костей.

Мы так долго следовали извилистыми, без конца пересекающимися каньонами, что я уже начал опасаться, не ходим ли мы кругами. Однако оказалось, что Звездочет, иссохший старый шаман, дорогу знает. Поначалу я боялся, что он не выдержит трудностей долгого пути, но он оказался хоть и древним, но жилистым и крепким. На самом деле еще неизвестно, кому из нас этот путь давался труднее, ему или мне, со всей моей молодостью и силой.

Во время атаки этот ходячий реликт держался позади и в уничтожении нашего наполовину охотничьего, наполовину грабительского отряда участия не принимал, да и позже в ту ночь держался особняком и даже ел отдельно. Однако с началом похода Дымящийся Щит держал старого шамана возле себя и постоянно обращался к нему за советами.

Время от времени он со своим советником заговаривали со мной и Цветком Пустыни.

— Скажи-ка мне, юный Койотль, — спросил как-то раз Дымящийся Щит, — если бы ты получил возможность вернуться в этот гиблый, никчемный мир в виде любого живого существа по твоему усмотрению, кем бы ты стал?

— Стервятником, — не задумываясь, ответил я, глядя на дюжину крылатых падальщиков, круживших у нас над головами в своей нескончаемой вахте смерти.

Звездочет рассмеялся.

— Что тут смешного? — осторожно осведомился я.

— Смешного тут гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Расскажи ему, Дымящийся Щит, — предложил старик. — Ты ведь часто видишь себя в снах грифом?

— Ты хотел сказать — в моих кошмарах. Да, я вижу себя одним из них, скользящим на воздушных потоках, и боюсь, что смогу вернуться в сей мир в виде одного из этих покрытых кровавой коростой демонов, пожирающих мертвечину.

— А ведь ты явно не согласен с Дымящимся Щитом, — сказал мне Звездочет. — Скажи, почему ты находишь их привлекательными?

— Они витают в небесах, высоко, в одиночестве. У них нет врагов, и их жизнь протекает в мире и спокойствии.

— Почему ты решил, что у них нет врагов? — поинтересовалась Цветок Пустыни.

— А с чего бы кому-нибудь на них нападать? — отозвался я. — Они знай себе кружат в высоких сферах, вне пределов досягаемости, и питаются почти исключительно падалью. А с живыми существами сталкиваются редко, если вообще сталкиваются.

— В нашем мире миролюбие ни от чего тебя не ограждает, возразил Звездочет. — Взгляни на обитающих здесь тварей. Скорпионы вооружены жалами, змеи — ядовитыми зубами. А взгляни на растения, они покрыты колючками и шипами. Здесь ничто не в безопасности — пока оно живо.

— Стервятник в безопасности, — не согласился я. — Никто не захочет есть стервятника.

— Кроме других стервятников, — возразил Дымящийся Щит. — Стоит одному из них дать слабину, и на него нападут, заклюют и пожрут собственные сородичи. Видел ли ты когда-нибудь, как стая вроде той, что парит над нами, дерется из-за потрохов? Из-за вонючих кишок они готовы разорвать друг друга в клочья.

— А самцы грифов пожирают собственных птенцов, — добавил Звездочет, — если мать не может их защитить. И да, из-за вывалившихся потрохов они убьют и пожрут друг друга.

— Из всех тварей наиболее склонны к самоуничтожению мы, — произнес Дымящийся Щит. — Мы убиваем своих сородичей во множестве.

— Здесь ничто не в безопасности, — поддержал его Звездочет. — Ничто.

— Пока оно не мертво, — в который раз повторил Дымящийся Щит.

5

Позже в тот вечер Дымящийся Щит пригласил Цветок Пустыни и меня к большому костру. Его воины, сидя у огня, ели вяленое мясо и лепешки. Отблески пламени играли на окрестных скалах, отражаясь от песчаника и освещая ущелье. Людские тени, искривленные и перекрученные, плясали на стенах каньона, а тепло костра отгоняло кусачий холод ночи. В отдалении ухала сова, а где-то еще дальше рычал кугуар.

В остальном царила тишина.

— Юный Койотль, — начал Дымящийся Щит, заняв место у костра рядом со мной, — расскажи нам о своих рубцах, если можешь.

Слово «рубцах» он произнес на тольтекский лад, так что я поначалу не понял, о чем речь, и вопросительно посмотрел на него.

— Он имеет в виду твои татуировки, — пояснил Звездочет.

Я уставился в небо пустыни. Ночь стояла ясная, безоблачная, через весь небосвод тянулась плотная звездная полоса — Древо Мира, или, как иногда называл его Огненные Очи, старый шаман и мой духовный наставник, Крокодилово Древо, оно освещало расстилавшуюся внизу пустыню так же ярко, как полная луна. Из тысяч сиявших над головой звезд я сосредоточился на шести, обрамлявших центр Темного Разлома дороги преисподней. На эти шесть звезд я и указал Дымящемуся Щиту и Звездочету.

— Думаю, мои рубцы обозначают вот те шесть звезд. Темный Разлом — вход на путь преисподней.

Дымящийся Щит воззрился на меня не без удивления.

— Кто научил тебя разбираться в звездах? — спросил наконец старый шаман.

— Мой духовный наставник показал мне на небосводе и Путь, и Разлом.

— Это он вытатуировал звезды на твоем животе? — осведомился дымящийся Щит.

— Нет. Когда Огненные Очи нашел меня в плетеной корзине на берегу реки, эти узоры уже были.

— А эти шесть звезд указал тебе он? — спросил Звездочет.

— Тоже нет. Это я показал их ему, а он пояснил, что они стерегут вход в преисподнюю Миктлантекутли, мрачную и кровавую обитель, куда попадают злодеи.

— Любая дорога ведет в обе стороны, юный Койотль, — предостерег старик.

— Когда настанет конец нашего мира, — добавил Дымящийся Щит, — псы Миктлантекутли устремятся в него по этой дороге, штурмуя твои стерегущие звезды.

— Тескатлипока, мрачный бог смерти и вечной ночи, спустит псов с привязи и сокрушит ворота между мирами, — подхватил Звездочет. — Он и его адские псы промчатся по Черной дороге и опустошат землю — таков будет Последний день сего мира.

— А заодно и всех, населяющих сей мир, — дополнил Дымящийся Щит.

— И ты легко находишь эти звезды среди тысяч таких же, покрывающих небосвод?

— Мне кажется, их узор очевиден.

— Я тебе верю, — кивнул Дымящийся Щит.

— Койотль не только в звездах разбирается, он еще и толкует сны, — вставила Цветок Пустыни, впервые за все время осмелившись взглянуть Дымящемуся Щиту прямо в глаза. — Мне говорил это Огненные Очи, и так оно и есть. Койотль толковал мои сны.

— Может, он и еще чем-то славен? — поинтересовался Дымящийся Щит.

— Огненные Очи говорил, что Койотль прозревает не только звезды и сны, но и сердечные тайны, — ответила Цветок Пустыни.

— Ничуть не сомневаюсь: именно по этой причине тот злодей Теноч, которого благородный Щит предусмотрительно связал, так злобно ненавидит юношу, — усмехнулся Звездочет.

Дымящийся Щит отвел глаза и, помолчав, с отсутствующим видом проворчал:

— Жизнью клянусь, Звездочет, сам не знаю, почему я не прикончил мерзавца.

— Да потому, что ты передашь Теноча жрецам, а они отправят его на жертвенный камень.

— Итак, по словам Цветка Пустыни, ты прозреваешь тайны сердца и толкуешь сны, — пожав плечами, произнес Дымящийся Щит. — Раз так, истолкуй мой сон. Тот, например, в котором я без всяких усилий, раскинув неподвижные крылья, скольжу на воздушных потоках и, как подобает стервятнику, несу нескончаемую стражу, высматривая павшую добычу.

— Гриф имеет две природы, — глядя ему прямо в глаза, ответил я. — С одной стороны, он наслаждается божественным созерцанием, ибо с высоты видит и ведает все. Но он не удовлетворен своим положением, потому что вопреки собственной воле вынужден покидать заоблачную высь, чтобы насытить плоть. Кроме того, он знает, что рано или поздно, спустившись на землю, уже не сможет воспарить в небеса. А значит, он навеки раб земли.

— И как это относится ко мне?

— Твоя душа стремится ввысь, в небеса, но жизнь привязывает тебя к земной юдоли… вопреки желанию.

— Да, Рубец, вижу, что толковать сны ты умеешь. Нам будет о чем поговорить в путешествии.

— Ру-бец, — повторил я произнесенное со странным акцентом слово, будто привыкая к странному, новому имени.

— Нам предстоит провести в пути много дней, так что будет время и потолковать, и поразмыслить. Ну а сейчас надо сниматься с лагеря.

Я подался вперед и, не сводя глаз с Дымящегося Щита, спросил:

— А где закончится это путешествие?

— Я думал, ты уже догадался. В великом Толлане, великолепнейшем городе на земле.

Меня до мозга костей пробрал холод. Все, что было известно мне о «великолепнейшем городе на земле», наполняло сердце ужасом.

— А что будет с нами там?

— Кто может сказать? В Толлане господствуют важные особы. Жрецы и военачальники роятся вокруг правителя, соперничают за власть, пуская в ход самые нечестивые средства.

— Что это за средства? — спросил я.

— Верховный жрец хочет, чтобы как можно больше пленников были распластаны на его жертвенном камне. Военачальники должны добывать их или в настоящих войнах, или затеваемых специально для этого смертельных играх. Нужны пленники и начальнику каменоломен, чтобы работали в его карьерах, рубили скалы и добывали камень.

— Все может случиться, — сказал Звездочет. — Что говорят твои шесть звезд? — Он указал на шесть шрамов на моем животе, а потом на их сияющие копии на звездном ночном небе.

— Звезды вторят эхом твоим словам, — сказал я Дымящемуся Щиту. — Завтра будет новый день.

— Так-то оно так, — пробурчал Звездочет. — Но как ты сам говорил, Пернатый Змей не обещал, что наступит завтра.

6

В ту ночь я пробудился от сна и, поднявшись с земли, заковылял вниз по каньону, чтобы облегчиться. Я, конечно, мог развязать веревку, спутывавшую мне лодыжки, да только бежать мне, даже будь я быстр, как олень, все равно было некуда.

Уже на обратном пути в лагерь я увидел поджидавшую меня темную фигуру. Звездочет смотрел на небо. Некоторое время он молчал.

— Скажи мне, Койотль, сколько звезд ты видишь в Доме Ягуаровой Лапы?

Вопрос застал меня врасплох, но я тут же поднял глаза. Тысячи звезд светили с небосвода, разделяя ночь с богом Луны. Звезды являлись божествами и духами, они господствовали над нашей жизнью, некоторые из них творили добрые чудеса, способствуя, например, росту маиса, тогда как другие насылали на землю страшные недуги, причинявшие людям боль и забиравшие их жизни. Самые важные из небожителей носили имена, известные каждому человеку. Но Ягуарова Лапа — то было не имя небожителя, а название места.

От вырастившего меня ацтека я знал, что некоторые звезды собираются вместе, образуя на небосводе узоры, которые называют небесными обителями, или домами. Таких обителей насчитывалось тринадцать, и они были названы в честь животных. Дом Ягуаровой Лапы находился сейчас не прямо над моей головой, а немного южнее.

— Я вижу девять звезд.

— Возьми палку и нарисуй их на земле, — сказал он.

Мне это требование показалось странным, но лезть с вопросами я не посмел и поступил, как было велено: взял палку и начертил на земле созвездие. Когда я закончил, Звездочет кивнул. Судя по всему, мне удалось ему угодить.

— Число видимых звезд зависит от того, насколько ясна ночь и насколько ярко сияет бог Луны. В такие ночи, как нынешняя, при столь яркой луне, большинство людей способны увидеть в Лапе пять, ну, в крайнем случае шесть звезд. Семь способны увидеть лишь те, у кого особо острое зрение, а человека, способного разглядеть девять, я встречал лишь один раз в жизни.

Я знал, что зрение у меня и вправду исключительное: не зря Огненные Очи стал полагаться на меня, когда под конец жизни собственные глаза начали его подводить. Значит, Звездочет велел мне нарисовать созвездие на земле, желая проверить, действительно ли я вижу эти звезды или просто пересказываю услышанное.

— Где сейчас Кецалькоатль, Пернатый Змей?[3]

Найти на небосводе Пернатого Змея было куда проще, чем Ягуарову Лапу. Я указал наверх.

— Кецалькоатль — самый яркий из звездных богов, лишь Солнце и Луна испускают больше света, чем он. А сейчас Пернатый Змей находится в Обители Черепахи.

— А где Темный Разлом? — спросил он.

Слова сорвались с моих уст прежде, чем я успел спохватиться:

— В Обители Волшебника.

— Кто тебе это сказал?

Я отшатнулся, потрясенный суровостью тона Звездочета, и съежился под его пронизывающим взглядом, сознавая, что совершил ужасную оплошность, но, вот уж диво, я сам не понимал, почему так поступил. В моих словах не было никакого смысла, ибо Обители Волшебника не существовало. Темный Разлом представлял собой затемненную зону ночного неба.[4]

То была самая таинственная и пугающая область на небосводе, отверстие, откуда некогда появился наш мир и откуда предстоит появиться силам, которые его погубят. Шаман, ставший мне приемным отцом, называл его Темной Дорогой в Шибальба, ужасную Страну мертвых, лежащую далеко на юге. Отметины на моем теле спасли мне жизнь в младенчестве, но в юности сделали меня избранным для жертвоприношения.

— Не знаю. Просто знаю, что на небе есть Обитель Волшебника. Кажется, это знание пришло ко мне само.

— Ты никогда раньше об этом не говорил?

— Нет, — покачал головой я.

— Ты уверен, что не слышал об этом от шамана, который тебя вырастил?

— Нет, он ничего такого не говорил. Он показал мне тринадцать небесных знаков, но о том, что Темный Разлом находится в Обители Волшебника, никогда даже не заикался.

Мы вместе вернулись в лагерь, к еще тлевшему костру. Видя, что Звездочет погружен в раздумья, я приноравливался к его медленному шагу. Было очевидно, что созерцатель звезд далеко не последний человек в великом городе Толлане, это ставило его наравне с самыми знатными и могущественными людьми величайшей державы сего мира. А вот почему столь влиятельного человека заботит столь ничтожная личность, как я, было для меня загадкой.

Святой остров

— Что тебе известно о Книге Судеб? — осведомился он.

Виктор Бурцев и Андрей Чернецов

Прежде чем ответить, я вздохнул. О Книге Судеб слышал каждый, и было непонятно, какой смысл в вопросе, ответ на который не требовал особых познаний.

Книга Судеб представляла собой Священный Календарь, роспись двухсот шестидесяти дней, сверяясь со знаками которых шаманы предсказывали людям их судьбу. Конечно, во всех подробностях участь и предназначение каждого человека ведомо лишь богу-покровителю того дня, в который он родился, но, зная дату и время рождения, шаман в состоянии связаться с высшими силами и предсказать очень многое.

— Это единственная Книга Судеб, которая тебе известна? — Этот вопрос Звездочет задал тихо, чуть ли не шепотом, и снова удивил меня.

Все события, происходящие в романе, вымышлены. Любое сходство с реально существующими людьми, местностями, сооружениями – случайно. Авторы
Ну конечно, то была единственная известная мне Книга Судеб. Единственная, которая существовала.



Над Ахиллом, чтимым на острове Белом, Сына богини Фетиды, Пелееву отрасль, Ахилла, Остров сей Понта святой в лоне своем бережет. В древности на острове никто не жил из мирского люда. Аристотель
Я лежал на холодной, твердой земле, глядя на светящееся ночное небо и на Темный Разлом, мой собственный небесный знак.

Сон никак не шел, и я вновь и вновь прокручивал в памяти разговор со Звездочетом: его вопросы и мои ответы. Больше всего меня занимало, почему он так разгневался, услышав про Обитель Волшебника.

Глава первая

Звезды не давали мне ответа, но одно насчет Звездочета я уяснил точно, хотя, конечно, не смел высказать это вслух. Когда он поднимал взгляд к небу, высматривая Темный Разлом, его взор смещался немного в сторону от истинного местонахождения. Иными словами, его подводило зрение.

В ДОРОГУ

А ведь для созерцателя небес утратить зрение — это все равно что для воина лишиться рук.

– Ваша почта, миледи!

Я гадал о том, почему та самая фраза сорвалась с моих уст, когда Звездочет задал мне вопрос о том, где находится Темный Разлом. А еще гадал о самом Звездочете. Почему он обращался с пленником из песьего племени с учтивостью, какая подобает разве что знатным особам из города Толлана?

– Хорошо, Седрик, хорошо…

Сидевшая за письменным столом голубоглазая девушка досадливо покачала головой.

На самом деле я солгал, сказав Звездочету, будто сам не знаю, с чего это вообразил, что Темный Разлом находится в Обители Волшебника. Кое-что на сей счет я знал, но то было нечто такое, чего я действительно не понимал и не мог поделиться с ним этим, даже появись у меня такое желание. Произнося те слова, я ощутил внутри теплый свет и кое-что вспомнил — не слова, не человека, но ощущение. Ощущение того, будто кто-то с любовью и нежностью баюкает меня на руках, в теплых объятиях.

– Оставьте где обычно.

Ласкала и лелеяла меня женщина, и я знал, что некогда составлял с ней одно целое. То была моя мать.

В ответ послышался негромкий, но полный искренней грусти вздох.

Ни имени, ни даже лица я не помнил: сохранилось лишь это ощущение любви и тепла. Я попытался вытеснить ее из сознания, но тщетно, она не уходила.

Но кем же была моя мать, задумался я. И почему она отправила меня вниз по течению реки в плетеной корзинке?

– Седрик! – Девушка вновь тряхнула густыми русыми волосами. – Можете не намекать, завтракать я все равно не буду!

Часть III

Вздох повторился, но спорить дворецкий, естественно, не стал. Если дворецкие начнут пререкаться даже по такому важному, можно сказать, жизненно необходимому делу, как второй завтрак, тогда и вправду конец света настанет. А если и не всего света, то старой доброй Британии точно.

7

Конец света, как считал достойный Седрик, и так на самом пороге. И в самом деле! К чему включать телевизор, если можно просто посмотреть по сторонам? Имение лордов МакДугал, где служили все его предки, оплот и, можно смело сказать, символ страны, Дом поистине с Большой Буквы – и кому все досталось? И даже не станешь кивать на скупающих британские поместья австралийских нуворишей и этих, прости Господи, «новых русских»! Хозяйка-то, пошли ей все тот же Господь всяческого здоровья, настоящая, чистых кровей. Но…

Моника Кардифф, сидевшая за длинным, красного дерева столом для заседаний, озирала в ожидании коллег пустое помещение. Ей было не по себе. Неловкость порождали, конечно, не вращающиеся кожаные кресла с откидными спинками и не панели красного дерева, которыми были отделаны стены. Темная древесина восхищала Монику, хотя большую часть панелей заслоняли компьютерные мониторы, телевизионные экраны и портреты бывших президентов. Ей нравились три кофейника из серебра высшей пробы, старинные чашки и соусники из костяного фарфора, кувшины с ледяным апельсиновым соком, бутылочки с «Эвиан» и «Перье» и ведерки со льдом, к которым прилагались серебряные щипцы, обрамлявшие бокалы, помеченные президентской печатью.

Обдумывать это «но» дворецкий предпочел в одиночестве – как и обычно. С молодой хозяйкой не поспоришь! Оно и к лучшему, ибо хоть в этом леди – точный сколок со своих грозных предков. Какая-никакая, а традиция!

Нет, кто ее раздражал, так это как раз коллеги. В особенности сам президент Эдвард Рааб, специальный советник по оборонным вопросам и бывший председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Ричард X. Гегберг по прозванию Ураган и бывший шеф управления тайных операций ЦРУ Брэдфорд Чейз. Последний был новичком, совсем недавно введенным в состав недавно созданного президентского Совета по науке.

Дверь, хоть и смазанная совсем недавно, еле слышно скрипнула. Сидевшая за столом девушка еле заметно улыбнулась. Старого верного Седрика с его вторым завтраком не переделаешь. Впрочем, ее тоже.

С точки зрения Кардифф, именно из-за таких людей США увязли в Ираке, мировая экономика просела, а сейчас планета оказалась перед лицом тяжелейшего кризиса в человеческой истории. И в столь отчаянные часы ей вовсе не хотелось зависеть от тех, кого она в приватной обстановке высмеивала, называя «вашингтонскими политиканами».

В это утро леди Элизабет МакДугал ни с кем не хотелось общаться, причем по целым двум причинам. Во-первых, просто не хотелось. Во-вторых, дел накопилось просто невпроворот. В том числе среди них было самое страшное и неподъемное – составление налоговой декларации. Проще всего было поручить весь этот ужас семейному адвокату и забыть, как дурной сон. В иное время она так бы и поступила – но не теперь, и опять-таки по двум причинам. Прежде всего требовалось всенепременно занять себя чем-то рутинным и нудным, дабы не поддаться миссис Скуке, не дававшей девушке покоя всю последнюю неделю или даже полторы. А кроме того, финансовая пропасть, к которой семья МакДугал бодро шествовала весь последний век, на этот раз обозначилась совсем рядом. Впрочем, денег в доме не хватало всегда, с этим Элизабет давно смирилась, а вот миссис Скука… Да, это серьезно!

Монике было комфортнее и привычнее иметь дело с учеными мирового класса, чьи умы, не ведая отдыха, круглосуточно работают над судьбоносными научными проектами.

Чтобы отвлечься, Бетси запланировала на это утро целую уйму дел и даже набросала их список на салфетке. Для начала навести порядок в библиотеке и приступить наконец к составлению электронного каталога всех этих пыльных кладезей премудрости. Картотека, составленная еще дедом, изрядно устарела и к тому же тоже покрылась таким слоем пыли, что страшно прикоснуться. Вот и приходится искать нужную книгу по нескольку часов. И это в век компьютеров, на пороге нового тысячелетия! А в перспективе можно подумать и о переводе самых ценных экземпляров в электронный формат, ведь некоторым книгам и рукописям уже перевалило за триста, а то и четыреста лет. И начать следует, конечно, с коллекции первого лорда МакДугал – Роберта, прославившегося своими подвигами во время подавления восстания сипаев в Индии.

Будучи знаменитым на весь мир астрофизиком, Кардифф также прославилась как специалист в области «глобального катастрофизма» — области знания, которую она, по сути единолично, основала лет двадцать назад и которая представляла собой синтетическую дисциплину, включавшую все от «мегавулканизма» до порождающего засухи и масштабные пожары глобального потепления, от солнечных бурь до глубоководных выбросов метана, от ядерного терроризма до возможного столкновения Земли с астероидом или кометой. Порой она сама себя называла адептом апокалипсиса.

В качестве академической звезды первой величины, светившей в Беркли и Калифорнийском технологическом институте, Кардифф, не испытывая ни малейшего пиетета по отношению к государственным структурам, приняла предложение о сотрудничестве с НАСА по той единственной причине, что работа там обеспечивала ей доступ к космическим телескопам центра Годдарда.[5] И ведь мало того что это было обставлено кучей бесивших ее донельзя бюрократических процедур, так в итоге исследования там привели ее сюда.

Девушка поискала глазами старый портрет. Вот он, герой, великая семейная легенда! Орел и Британский Лев в одном лице! Она вновь усмехнулась. Орел-то он орел, но греб все, как какая-нибудь курица – исключительно к себе. Полковник Роберт МакДугал уже тогда предвидел, сколько можно будет выручить на аукционе древностей за санскритскую рукопись XVI или XVII века, и потому без зазрения совести конфисковывал все мало-мальски примечательное в библиотеках индийских раджей, им же и обвиненных в пособничестве мятежникам. Впрочем, не только рукописи интересовали бравого полковника. Недаром этого героя до сих пор вспоминают в благодарной Индии! В последнем леди МакДугал имела счастье убедиться лично, причем не так уж и давно.

Моника была не из тех, с кем легко иметь дело, и президент Рааб как ее бывший студент прекрасно это знал, ибо не раз становился свидетелем того, как профессор высказывала самую нелицеприятную правду, невзирая на лица. Однако они продолжали все эти годы оставаться друзьями, даже после того, как Рааб был избран президентом Соединенных Штатов. И этот факт представлял загадку даже для нее самой.

Кардифф находилась здесь меньше недели, и за все это время у них состоялась только одна, подготовительная, встреча. Большую часть совещания она посвятила насмешкам и нападкам на генерала Гегберга, использовав для этого всю свою безграничную язвительность. До сих пор, вспоминая, как она тогда выставила мерзавца генерала на посмешище, Кардифф не могла удержаться от легкой улыбки.

Итак, библиотека. Но кроме этого, Бетси давно уже хотела привести в порядок свои записи, касающиеся последних экспедиций. Дело тоже нужное, особенно когда накапливается груда разных бумаг, бумаженций, просто обрывков, исчерканных карандашом. А еще маленький альбом с рисунками, и другой, покрупнее, в котором уцелели всего три листа… Кое-что пригодится для статей и для будущей монографии, а кое-что требуется просто выбросить. Выбросить – и забыть. За ненадобностью. Увы, не только в архиве, но и в ее жизни такого накопилось слишком много…

Дерьмовый поток сознания генерала мигом вывел Кардифф из себя, и она жестко отреагировала на его высказывания. Будто бы путая фамилию, она называла его то Геббельсом, то Герингом, не преминув осведомиться о том, какие психотропные средства он принимает и не думал ли о том, чтобы прибегнуть к электрошоковой терапии. Цеплялась Кардифф к нему упорно, и попытки генерала игнорировать ее привели лишь к тому, что она, настаивая на отклике, назвала его вдобавок и «герром Гиммлером». Правда, к концу встречи Кардифф от него отвязалась, но настроение генералу подпортила изрядно и еще долго ловила на себе его злые взгляды.

…Единственная дочь вестфальского барона Генриха фон Эссенхауза и истинно британской леди Эмили МакДугал появилась в тысяча девятьсот шестьдесят девятом, в самый разгар «сексуальной революции» и бунтов хиппи. Ветер Эпохи ворвался даже в ее детскую, где у колыбели молодые родители вели отчаянный спор о том, как назвать наследницу. Мать хотела, чтобы девочке дали «настоящее», то есть английское имя. Барон, чей отец сложил голову под Тобруком, яростно махал в воздухе тевтонскими кулаками, но в конце концов был вынужден смириться, рассудив, что по-немецки «Элизабет» звучит вполне пристойно – «Эльза». Так он и называл дочь, когда поблизости не было супруги. Разочарованный Ветер Эпохи выпорхнул в окошко и помчался по своим делам дальше, а для маленькой Элизабет-Эльзы началась обычная жизнь. Обычная, конечно же, для таких, как она, чьи имена вписывают в Готский альманах и чьи родители не успели еще растратить достояние предков. Правда, ее прадед по линии отца сколотил капитал на поставках в прусскую армию, а предки по материнской линии нажились в британских колониях, но в таких кругах «это» полагалось не вспоминать. Достаточно того, что семья живет «как должно», что отцовский замок красуется на берегу Рейна, а особняк МакДугалов украшает графство Перт. Приемы, высшее общество, скачки, «роллс-ройс» у подъезда…

С точки зрения Кардифф, все эти вашингтонские заправилы являлись продажными наймитами транснациональных корпораций, банковских акул Уолл-стрит, нефтяных олигархов и фармацевтических концернов, являвших собой некоего коллективного Дракулу.

Первая трещина расколола семью, когда Элизабет исполнилось семь. Тогда она думала, что все дело в школе, куда ее собирались отдать, и очень удивлялась, отчего папа впервые в жизни кричит на маму, а та не спорит, как обычно, а плачет. Не все ли равно, где учиться, в Германии или в Англии? Тем более девочка вовсе не торопилась покидать родной дом и куда-то ехать. Почему бы не учиться прямо здесь, в соседней деревенской школе, ведь по-немецки она говорила ничуть не хуже, чем по-английски и французски!

Ее выводила из себя даже их манера одеваться. Привыкшая вращаться в демократичной, академической среде, Кардифф всегда одевалась практично просто и экономно. Даже лучшие ее наряды, в которых она появлялась на экране телевизора или на презентациях своих научных трудов, были приобретены на распродажах. Неудивительно, что обитатели коридоров власти, щеголявшие в костюмах по восемь тысяч долларов, туфлях по тысяче, сорочках по девятьсот и часах по десять тысяч, вызывали у нее естественное отторжение. У Моники все более и более обострялось чувство того, что она здесь не на своем месте — Золушка с распродажи в сверхмодном борделе.

Пришлось. Мать увезла Эльзу в Великобританию. Правда, не в Англию, как думала девочка, а в Шотландию, ибо графство Перт, как выяснилось, находится именно там. С тех пор отца она видела всего несколько раз, да и письма от него приходили исключительно к очередному Рождеству. Уже очень скоро маленькая леди МакДугал поняла, что ее мама плакала отнюдь не из-за педагогических проблем.

Ну а виноваты в этом, конечно же, были все эти наводнившие округ Колумбия инвестиционные флибустьеры, нефтяные корсары и прочие лоббисты. Здешние холлы походили на модные дефиле. Туфли превалировали не дешевле тысячи долларов, все больше от Гуччи, Диора, Ральфа Лорена, Зеньи и «Брукс бразерз». Под стать им по цене были и неброских, сдержанных цветов галстуки. Рубашки эта публика предпочитала от Майкла Бастиана и Ральфа Лорена, не говоря уж об Армани, Диоре, «Хики Фримен», «Брукс бразерз» и Сэвил-роу.

Когда после совершеннолетия Элизабет-Эльза приняла британское подданство, фон Эссенхауз не стал возражать.

Что же до костюмов, то по сей части в округе Колумбия безусловное лидерство принадлежало «Бриони». Президенты, вице-президенты, сенаторы, конгрессмены, кабинетные чиновники, финансовые магнаты, нефтяные шейхи, всякого рода дикторы, кинозвезды, поставщики, лоббисты, лоббисты и еще раз лоббисты — короче говоря, все, кто хоть что-то собой представлял в Вашингтоне, считали необходимым вырядиться в костюм от «Бриони». Это уже становилось своего рода униформой.

Он даже прислал деньги на ее первую экспедицию, посоветовав, однако, найти более достойное занятие для молодой девушки, чем археология – а заодно и альпинизм, которым Бетси в это время всерьез увлеклась. На этом он счел отцовские обязанности завершенными и переписку прекратил. Правда, его сестра, тетя Германгильда, не забыла о родственнице и как-то нагрянула в гости, собираясь ни много ни мало выдать наследницу фон Эссенхаузов замуж – разумеется, в Германии и, само собой, за какого-то графа или даже курфюрста. Но к тому времени истинную британскую леди МакДугал волновали совсем иные заботы. Тетю Германгильду чуть не хватил удар, ибо она искренне считала, что археология – это просто иное название сатанизма…

Самым популярным цветом был темно-синий, что усугубляло сходство с морскими мундирами и усиливало впечатление, будто вся эта элитная, пошитая на заказ одежонка на самом деле сошла с конвейера.

Бетси горько вздохнула. Тетя Германгильда, земля ей пухом, может успокоиться в своем арийском раю. Археологом ее непутевая племянница так и не стала. Разве что «черным», но между ним и «нормальным» археологом такая же разница, как между обращением «милостивый государь» и просто «государь». Осквсрнительница Могил не может считаться ученым – даже если Элизабет в жизни не осквернила ни одной могилы. Ее высокоумных коллег такие детали не интересовали…

Наконец-то в комнату вошли участники совещания. Во главе с президентом.

— Доктор Кардифф! — воскликнул он. — Вижу, вы, как всегда, расторопны.

Итак, налоги… Леди МакДугал с силой провела по лицу ладонью и поглядела на пустой листок декларации с откровенной ненавистью. То, что семья на грани разорения, девушке было давно уже известно. И выкручиваться придется ей самой. Отцовских денег не увидеть, а после того, как заболела мать и ее пришлось поместить в клинику на окраине Эдинбурга, даже посоветоваться стало не с кем. Не с английскими же родственниками, разорившимися еще во времена Кромвеля! А кроме того, декларация – это не просто напоминание о грядущем, это еще и все та же скука, много часов скуки. Очень много часов…

— А вы, как всегда, нет, — буркнула в ответ она.

«Нет уж, это не по мне! – Девушка решительно отодвинула бумаги. – Погляжу завтра… А еще лучше пусть потрудятся адвокаты. За что я им, в конце концов, деньги плачу?»

Черный, будто ламповая сажа, — разумеется, от «Бриони» — костюм президента тянул на одиннадцать тысяч долларов и был тут же мысленно охарактеризован Кардифф как «прикид высокопоставленного болвана», поскольку, как ей помнилось, похожий носил и Джордж Буш, а кандидат в вице-президенты Сара Пэйлин, по слухам, заказала пару таких же для своего мужа.

На душе сразу стало легче. Пункт первый из списка дел можно было смело вычеркнуть и приступить к пункту второму. И начать, конечно же… Бетси оглянулась. Ну, хотя бы с той кучи папок и журналов в углу. Еще неделю назад Седрик принес все это добро сюда и с тех пор каждое утро ворчит, что место всему этому «архиву» исключительно на свалке.

Генерал Гегберг, войдя в помещение, сверкнул усыпанными бриллиантами часами «Ролекс». Вне всякого сомнения, этот фашист с четырьмя звездами точно так же демонстрировал их своим влиятельным вашингтонским клиентам или собутыльникам из числа диктаторов стран третьего мира, как будто сей сверкающий хронометр представлял собой ключи от некоего царства.

На свалке? Почему бы и нет? Но сначала следует поглядеть.

Хорошо еще, что президент носил часы попроще. Он предпочел «Картье Сантос-Дюмон», изготовленные по образцу авиационных хронометров начала 1900-х. Их стилизованный под пропеллер циферблат с нарочито крупными, в стиле ар-деко, римскими цифрами, заключенный в простой стальной корпус, казался Кардифф квинтэссенцией скромности и хорошего вкуса. Пока она не выяснила, что «простой стальной корпус» на самом деле сделан из белого золота, а розничная цена такого «скромного» аксессуара превышает десять кусков.

Мисс МакДугал положила на стол то, что было сверху, – стопку старых журналов. Конец тридцатых – сороковые… Ого, это уже не рухлядь, это антиквариат! Недавно Седрик обнаружил эту подборку в толстой картонной папке на подоконнике в гостевой комнате. Поначалу девушка никак не могла взять в толк, откуда все это взялось, но затем все-таки вспомнила. Эти бесценные реликвии притащил с собой ее дядюшка Арчибальд МакДугал, гостивший в Перте на Рождество. И не просто притащил, дабы камин растопить, а настоятельно потребовал приобщить к семейному архиву.