Море и рыбешки
Taken: , 1
Неприятности начались – и не в первый раз – с яблока.
На белом, без единого пятнышка, столе бабани Громс-Хмурри их лежал целый кулек. Красных и круглых, блестящих и сочных. Знай они, что их ждет, они бы затикали, как бомбы.
– Бери все. Старый Гоппхутор сказал, что даст мне еще сколько угодно, – маманя Огг искоса глянула на свою подругу-ведьму. – Вкусные! Чуток сморщенные, но лежать могут хоть сколько.
– Он назвал яблоко в твою честь? – Каждое слово бабани прожигало воздух, как капля кислоты.
– За мои румяные щечки, – пояснила маманя Огг. – А еще в том году я вылечила ему ногу, когда он сверзился с лестницы. И составила притирание для лысины.
– Не больно-то помогло твое притирание, – заметила бабаня. – И ходит он в таком парике, что живому человеку напялить просто грех.
– Зато ему было приятно, что я о нем забочусь.
Бабаня Громс-Хмурри не сводила глаз с кулька. В горах, где лето жаркое, а зимы холодные, фрукты и овощи всегда росли на славу. Перси же Гоппхутор, первейший огородник, как никто другой умел с помощью кисточки из верблюжьей шерсти устроить садовым растениям разнузданные любовные забавы.
– Он свои яблоньки по всей округе продает, – продолжала маманя Огг. – Чудно, как подумаешь, что вскорости маманю Огг испробует тыща народу…
– Еще тыща, – едко вставила бабаня. Бурная юность мамани была для нее открытой книгой (в невзрачной, впрочем, обложке).
– Ну спасибо тебе, Эсме. – Маманя Огг на миг пригорюнилась и вдруг с притворной жалостью охнула: – Эсме! Да тебе никак завидно?
– Мне? Завидно? С чего бы? Подумаешь, яблоко. Велика важность!
– Вот и я думаю. Это ведь он просто чтобы польстить старухе, – сказала маманя. – Ну а как у тебя дела?
– Хорошо. Просто замечательно.
– Дров на зиму запасла сколько надо?
– Почти.
– Славненько, – протянула маманя. – Славненько. Они посидели молча. На подоконнике, стремясь вырваться на сентябрьское солнышко, тихо колотилась бабочка, разбуженная неосенним теплом.
– А картошку-то… Выкопала уже? – спросила маманя.
– Да.
– У нас в этот раз богатый урожай.
– Это хорошо.
– А бобы засолила?
– Да.
– Небось ждешь не дождешься Испытаний на той неделе?
– Да.
– Готовишься?
– Нет.
Мамане почудилось, что, несмотря на яркое солнце, в углах комнаты сгустились тени. Сам воздух потемнел. Домишки ведьм со временем становятся очень чувствительны к переменам настроения своих обитательниц. Но маманя не вняла предупреждению. Дураки неудержимо несутся навстречу неприятностям, но в сравнении со старушками, которым уже нечего терять, они просто ползут как улитки.
– Придешь в воскресенье обедать?
– А что будет?
– Свинина.
– С яблочной подливкой?
– Да…
– Нет, – отрезала бабаня.
За спиной у мамани послышался скрип: дверь распахнулась настежь. Обычный человек, чуждый чародейства, непременно нашел бы этому разумное объяснение – просто сквозняк. И маманя Огг вполне могла бы с этим согласиться, если бы не два очевидных для нее вопроса: почему сквозняк это сделал и как ему удалось откинуть крючок?
– Ну, пора мне, заболталась. – Она проворно поднялась. – В это время года вечно дел по горло, верно?
– Да.
– Так я пошла.
– До свидания.
Маманя заспешила по дорожке прочь от дома. Сквозняк захлопнул за ней дверь.
Ей пришло в голову, что, пожалуй, она малость переусердствовала. Но только малость.
Жизнь ведьмы (есть такое мнение) нехороша тем, что приходится хоронить себя в деревенской глуши. Впрочем, маманю это не удручало. В деревенской глуши было все, чего могла пожелать ее душа, хотя в юности она пару раз жаловалась на нехватку мужчин. Побывать в дальних краях любопытно, но если говорить серьезно, кому они нужны? Там, конечно, незнакомая выпивка и харч диковинный, но вообще-то на чужбину хорошо съездить по делам, чтобы после вернуться домой, туда, где настоящая жизнь. Маманя Огг прекрасно чувствовала себя в маленькой деревушке.
Само собой, размышляла она, пересекая лужайку, вид из окошка у Эсме не тот. Сама маманя жила в поселке, а вот за окнами бабани открывались лес и равнинное приволье – до самой дуги плоскомирского горизонта.
Зрелище, от которого, по мнению мамани, запросто можно спятить.
В свое время ей объяснили: мир, круглый и плоский, летит сквозь просторы вселенной на спинах четырех слонов, стоящих на панцире черепахи, и незачем выискивать в этом смысл. Происходило все упомянутое Где-то Там, с равнодушного благословения мамани: глобальные вопросы не занимали ее до тех пор, покуда у нее сохранялся личный мирок радиусом десять миль, который она носила с собой.
Но Эсме Громс-Хмурри такое крохотное царство не устраивало. Она была из других ведьм.
Маманя считала своим священным долгом не давать бабане Громс-Хмурри заскучать. Яблоки, если разобраться, мелочь, ничтожная шпилька, но Эсме непременно требовалось что-нибудь эдакое, чтобы всякий день чувствовать: жизнь проходит не зря. И если это что-нибудь – зависть и досада, пусть так. Теперь бабаня придумает мелкую месть, пустячное унижение, о котором будут знать лишь они с маманей, – и утешится. Маманя отлично знала, что способна поладить с подругой, когда та не в духе. Другое дело, если бабаню Громс-Хмурри одолеет скука. От скуки ведьма способна на все.
Расхожее выражение «каждый развлекается как умеет» звучит так, словно это умение сродни некой добродетели. Возможно. Однако нет хуже, чем когда ведьма заскучает и примется сама себя развлекать, ибо есть люди, у которых на редкость превратные представления о веселье. А такой могущественной ведьмы, как Эсме, здешние горы, без сомнения, не видели уже много поколений.
Впрочем, близились Испытания, а это всегда на несколько недель приводило Эсме Громс-Хмурри в порядок. Она кидалась в бой, как форель – на блесну.
Маманя Огг всякий раз с нетерпением ждала Испытаний Ведьм: прекрасный отдых на открытом воздухе плюс большой костер. Слыханное ли дело – Испытания Ведьм без хорошего заключительного костра!
А после можно печь в золе картошку.
День плавно перетек в вечер. Из углов, из-под столов и табуреток выползли тени и слились в одну большую тень.
Тьма беспрепятственно окутывала бабаню, которая тихо покачивалась в кресле. Лицо бабани выражало глубокую сосредоточенность.
Дрова в камине догорели и превратились в угольки, которые гасли один за другим.
Мрак сгущался.
На каминной полке тикали старые часы. Некоторое время тишину нарушали только эти звуки.
Потом послышался слабый шорох. Бумажный кулек на столе шевельнулся и медленно скукожился, точно сдувшийся воздушный шар. В неподвижном воздухе разлился тяжелый запах гнили. Чуть погодя выполз первый червяк.
* * *
Маманя Огг вернулась домой и наполняла пивом большую кружку, когда в дверь постучали. Она со вздохом поставила кувшин и пошла открывать.
– Кого я вижу! Как это вас занесло в наши края? Да еще в такой холод и поздноту?
И маманя попятилась в комнату, отступая перед тремя ведьмами. Все гостьи были в черных плащах и остроконечных шляпах, как полагается ведьмам, зато именно поэтому их было легче отличить одну от другой. Ничто так не подчеркивает индивидуальность, как униформа: здесь подвернем, там подколем – и вот вам мелочи, которые тем заметнее, чем очевиднее единообразие.
Взять, к примеру, куму Бивис: шляпа у нее с очень плоскими полями и такой острой верхушкой, что ею хоть в ушах ковыряй. Куму Бивис маманя любила. Та хоть и была чересчур грамотная (порой ученость из нее так и перла), зато сама чинила себе башмаки и нюхала табак, а это, по скромному мнению мамани Огг, был первый признак Нашего Человека.
В одежде бабуси Развейли наблюдался определенный беспорядок, словно сетчатка бабусиного внутреннего ока отслоилась и старушка жила сразу в нескольких временах. Когда тронется умом обычный человек, добра не жди, но куда страшнее, если упомянутый ум обращен к сверхъестественному. Оставалось только надеяться, что бабуся Развейли всего лишь путает, куда надевать нижнее белье – под платье или поверх него.
Увы, бабуся Развейли сдавала все сильнее – ее стук в дверь иногда раздавался за несколько часов до появления самой бабуси, а следы на дорожке возникали несколько дней спустя.
При виде третьей ведьмы сердце у мамани ушло в пятки, но не оттого, что Летиция Мак-Рица была дурной женщиной. Совсем напротив, она слыла дамой достойной, порядочной, любезной и доброй (по крайней мере к миролюбивым животным и не слишком чумазым ребятишкам). И всегда была готова оказать ближнему добрую услугу. Беда в том, что при этом Летиция руководствовалась единственно своими представлениями о благе этого ближнего и с ним самим не советовалась. Итог был печален: все получалось шиворот-навыворот.
Вдобавок Летиция была замужем.
Маманя ничего не имела против замужних ведьм. Правила этого, в общем, не запрещали; она и сама сменила множество мужей – и даже троих законных. Но у почтенного Мак-Рицы, отставного колдуна, водилось чертовски много золота, и маманя подозревала, что Летиция занимается колдовством от нечего делать, как иные светские дамы вышивают подушечки для преклонения колен в церкви или навещают бедняков.
Итак, у госпожи Мак-Рицы были деньги. У мамани не было ни гроша, и поэтому она заочно недолюбливала всех, у кого они есть. На Летиции был такой шикарный черный бархатный плащ, что казалось, будто в окружающем мире вырезали дыру. У мамани такого плаща не было. Никакие шикарные бархатные плащи ей даром не были нужны. Она за роскошью не гналась и не понимала, отчего бы и другим не жить скромнее.
– Здравствуй, Гита. Как делишки? – сказала кума Бивис. Маманя вынула изо рта курительную трубку.
– Лучше не бывает. Заходите.
– Льет как из ведра, ужас! – пожаловалась бабуся Развейли. Маманя поглядела на небо. Небо было морозное, сизо-лиловое. Но там, где блуждала бабусина душа, наверняка шел дождь.
– Так входите, обсушитесь, – добродушно предложила маманя.
– И пусть наша встреча пройдет под счастливой звездой, – изрекла Летиция. Маманя понимающе кивнула – Летиция всегда выражалась так, точно книга, по которой она училась колдовству, была написана не слишком даровитым в художественном отношении автором, – и поддакнула:
– Вот-вот.
Под журчание вежливой беседы маманя приготовила чай со сдобными лепешками. Потом кума Бивис тоном, недвусмысленно обозначающим начало официальной части, объявила:
– Маманя, мы здесь в качестве комитета Испытаний.
– Да ну?
– Я полагаю, ты примешь участие?
– Ну да. Исполню свой маленький номер. – Маманя покосилась на Летицию. Та улыбалась, и эта улыбка мамане не очень понравилась.
– В этом году много желающих, – продолжала кума. – В последнее время от девчонок отбою нет.
– Ищут парней, – фыркнула Летиция. Маманя промолчала. По ее мнению, приворот был отличным применением колдовства. В некотором смысле – одним из фундаментальных его проявлений.
– Вот и славно, – сказала она. – Все хорошо, много народу. Но.
– Прошу прощения? – удивилась Летиция.
– Я сказала «но», – пояснила маманя. – Кто-то ведь должен сказать «но», верно? Наша маленькая беседа подходит к большому «но». Вот я его и говорю.
Она знала, что самым возмутительным образом нарушает протокол. Полагалось еще минут семь болтать о пустяках, прежде чем приступать к делу, но присутствие Летиции действовало мамане на нервы.
– Это насчет Эсме Громс-Хмурри, – сказала кума Бивис.
– Ну? – без удивления откликнулась маманя.
Скотт Оден
– Я думаю, она тоже будет участвовать?
Стая воронов
– Не припомню, чтоб хоть раз обошлось без нее. Летиция вздохнула.
Scott Oden
– Я думаю, вы… Не могли бы вы уговорить ее… в этом году воздержаться?
A gathering of Ravens
Маманя оторопела.
– Уговорить? – переспросила она. – Ну, разве что топором.
© 2017 by Scott Oden
Колдуньи дружно выпрямились на стульях.
© Дарья Сергеева, перевод, 2020
– Понимаешь… – слегка смущаясь, начала кума.
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020
– Честно говоря, госпожа Огг, – вмешалась Летиция, – очень трудно найти желающих выступить, когда известно, что будет барышня Громс-Хмурри. Она всегда выигрывает.
© ООО «Издательство АСТ», 2020
– Ну да, – согласилась маманя. – Это ведь состязания.
* * *
– Но она всегда выигрывает!
– Ну и что?
Посвящается Стиву Томпкинсу и Мигелю Мартинсу, моим братьям по оружию
– В других состязаниях, – сказала Летиция, – одному и тому же участнику позволено занимать первое место лишь три года подряд, а затем он на некоторое время отстраняется от участия.
– Да, но мы-то ведьмы, – напомнила маманя. – У нас свои правила.
Сам зная о себе, что он злодей,Других считал преступнее и злей.Про честного он думал: лицемер!И ставил дерзкого ему в пример.Он знал, что ненавидим, нелюбим,Но знал, что враг трепещет перед ним.Он непонятен был, и дик, и нем,Не связан чувством никогда ни с кем.Лорд Байрон, «Корсар» (Перевод А. И. Оношкович-Яцыны)
– Это как же?
Все стихло, все прошло, последний ждет костер;Угас свет ламп, смолк пиршественный хор.Роберт И. Говард
– Их нету.
Книга первая
Летиция разгладила юбку.
Остров Зеландия, Дания
Год от рождества Господа нашего Иисуса Христа 999
– Пожалуй, пора их придумать.
Глава 1
– Ага, – хмыкнула маманя. – И вы собрались пойти и сказать Эсме об этом? Ты тоже, кума?
Вой пришедшей с запада бури походил на глас Божий, ужасный, заглушающий слова еретиков, что отрицали грядущий конец света. Осень выдалась теплее обычного, и Ньял, сын Хьялмара, оставивший в прошлом году китовый путь ради знамени Белого Христа, знал, что рассчитывать на это тепло и дальше не стоит. Оставшийся в Еллинге священник, золотушный негодяй, который обращал в истинную веру мечом чаще, чем крестом, предупреждал, что эта оведер – непогода – дело рук дьявола; что жар преисподней нагревает мир людей, и вскоре воины Господни вырвутся из Райских врат, чтобы привести землю в порядок.
Кума Бивис отвела взгляд. Бабуся Развейли пристально всматривалась куда-то в прошлую неделю.
Еще год назад, до крещения, Ньял посчитал бы это чушью и погнал бы священника в шею. Тогда в оглушительных раскатах грома и рассекающих ночное небо копьях молний ему виделась рука языческого Тора; за пронизывающей до костей стеной дождя и града слышался фальшивый смех великанши Ран. Он приносил жертвы и взывал к Одину с мольбами о защите. Но теперь с его глаз, словно с очей апостола Павла, спала пелена, и он видел прямо перед собой истину: мощь старых богов угасала, близился конец света – не вероломный Рагнарек с лживыми обещаниями славы и вечной резни, но Судный день, когда Белый Христос вернется, дабы очистить землю от язычников, отступников, предателей Господа.
– Насколько я понимаю, барышня Громс-Хмурри – очень гордая женщина, – сказала Летиция.
Маманя Огг снова пыхнула трубкой:
И Ньял, сын Хьялмара, считал себя счастливцем – спасение души было даровано ему так близко к концу времен…
– Это все равно что сказать «море полно воды». Гостьи на минуту примолкли.
– Ценное замечание, – первой нарушила тишину Летиция, – но я не вполне понимаю его смысл.
Небеса рассекла молния. Ньял крепче сжал поводья. Его осел шарахался в стороны и то и дело пытался сорваться вперед, бешено вращая от страха глазами. Лишь сила могучих рук его хозяина – наследие времен, когда тот ходил в набеги с норвежским королем Олафом, сыном Триггва, – удерживала животное от того, чтобы сойти с тропы в подлесок, где, как доказательство скорой зимы, начинали буреть красно-оранжевые листья, трепетавшие на ветру. Дорога, гораздо больше похожая на коровью тропу, уводила вглубь страны, прочь от берега Тюленьего рифа. Целью их пути был Роскилле; прибыв туда, Эйдан, спутник Ньяла, поступит на службу к старому отцу Гуннару, а сам Ньял… чем заняться ему? Просто ждать конца времен?
– Если в море нет воды, это не море, – пояснила маманя Огг, – а всего-навсего здоровущая яма в земле. С Эсме штука в том, что… – Маманя шумно затянулась. – Она – сама гордость, понимаете? А не просто гордая женщина.
По лицу Ньяла сквозь темную с проседью бороду текла вода. Он натянул поводья, пытаясь сдвинуть с места треклятого осла, но лишь прочертил сапогами борозды в грязи. Ноги скользили на мокром камне, он чуть не упал.
– Ну так, может быть, ей полезно научиться быть чуточку скромнее…
– Да чтоб тебя, жалкая ты скотина! Клянусь, если доберемся до Роскилле, освежую и сапоги из твоей выжранной мухами шкуры сошью! – набросился на животное Ньял. Его голос снесло порывом воющего ветра.
– С чего это она будет скромничать? – вскинулась маманя. Но Летиция, подобно многим людям, которые снаружи мягкие как персик, внутри имела твердую косточку и без боя не сдавалась.
На мгновение он подумал было вернуться на берег, укрыться от бури в заросших мхом развалинах старой каменной башни – напоминании о тех днях, когда Зеландией еще правили Скьельдунги. Но Тюлений риф уже был дальше, чем в двух часах ходьбы от них, а до Роскилле оставался день, может, два дня пути. Нет, нужно было подыскать убежище здесь и сейчас.
– У этой особы, несомненно, природный дар, и, поверьте, ей бы следовало благодарить…
Дождь немного утих, вдали все еще слышались громовые раскаты. Ньял огляделся в поисках Эйдана. Непоседливый юный бритт, весь последний год помогавший направлять народ данов от тьмы к свету Христову, оказался прямо перед ним: он карабкался вверх по склону холма, цепляясь за камни и кусты. Ньял нахмурился.
Тут маманя Огг бросила слушать. У этой особы. Вот, значит, что.
– Эйдан!
Какое ремесло ни возьми, везде одно и то же. Рано или поздно кого-нибудь осеняет: необходима организация. И будьте уверены, организаторами станут не те, кто, по общему мнению, достиг вершин мастерства, – тем не до этого, они работают. Правда, обычно это и не самые худшие – те (а куда деваться!) тоже трудятся в поте лица.
Тот обернулся. Ураган сорвал с него капюшон, стало видно покрытую копной медных волос макушку и гладкое, без намека на бороду, лицо. Эйдан сгибался под яростью ветра; черный шерстяной плащ хлестал его по спине, словно едва проклюнувшиеся крылья. Эйдан указал на что-то чуть выше от него по склону.
Нет, как правило, организовывать берутся те, у кого достаточно времени и желания бегать и суетиться. И – опять-таки, если не кривить душой, – миру нужны те, кто бегает и суетится. Но не обязательно их любить.
Там, укрытая кустами боярышника и ежевики, зияла раскрытая пасть пещеры.
По внезапному затишью маманя догадалась, что Летиция наконец высказалась.
Ньял махнул Эйдану рукой. Хотя новая вера была крепка в нем, дан не утратил предрассудков своего языческого рода. Он с юных лет знал, что в таких пещерах могли скрываться ужасные существа, страшнее любого волка или медведя. Может, туда слетались на шабаш ведьмы, плести невод песен, навлекающих рок на добрый люд; может, в тенях прятались тролли, вайты или гоблины, готовые схватить неосторожного путника. Идущее по земле слово Господне, хоть и сдерживало нечисть забытого мира, все же не могло уничтожить ее окончательно…
– Да что вы говорите! Вот я, к примеру, – подала она голос, – даровита от природы. У нас, Оггов, колдовство в крови. Мне чары наслать всегда было раз плюнуть. А Эсме… что ж, капелька способностей и ей досталась, это верно, но очень даже небольшая. Пока заклятие наложит, семь потов сойдет с бедняжки. Она просто работала как проклятая. И теперь вы хотите ей сказать «завязывай, родная»?
Ньял, чувствуя ползущий по спине ледяной ужас, крикнул Эйдану:
– Вообще-то мы надеялись, что это скажете вы, – призналась Летиция.
Маманя открыла рот, чтобы выпустить на волю пару-тройку крепких словечек, но передумала.
– Там опасно!
– Вот что, – решила она, – скажете ей сами, завтра, а я приду ее поддержать.
– Не опаснее, чем идти сквозь бурю! – отозвался тот высоким, тонким, как у евнуха, голосом. Не дожидаясь ответа, он вскарабкался на уступ, проскользнул через заросли боярышника и растворился во тьме пещеры.
Когда они появились на дорожке, бабаня Громс-Хмурри собирала Травы.
Ньял разразился длинной, абсолютно не достойной христианина бранной тирадой. Он не решился оставлять осла на произвол судьбы. Один внезапный раскат грома – и они не увидят своих вещей в лучшем случае до приезда в Роскилле. Ньял потащил животное за собой по склону, извергая новые потоки ругательств; когда впереди встала стена боярышника, по лбу Ньяла, несмотря на дождь и пронизывающий до костей холод, уже текли капли пота. Проклятая животина остановилась у входа как вкопанная, и он уступил: как можно крепче привязал поводья осла к самой толстой ветке. Ньял взял из поклажи свой скеггокс – топорик на короткой дубовой рукояти, с которым не расставался со времен хождения по китовому пути, – и прокрался вперед сквозь ветки и ежевику, почти ожидая найти вместо Эйдана лишь кровавые ошметки.
Обычные травы, используемые поварами или знахарями, считаются простыми. Травы бабани простыми не были. Они были либо сложными, либо никакими. И всякими легкомысленными штучками, вроде миленьких корзиночек и изящных ножниц, тут не пахло. Бабаня пользовалась ножом. И стулом, который держала перед собой. И кожаной шляпой, перчатками и передником в качестве второй линии обороны.
Но боевой клич замер у него на губах, а готовность к славной смерти испарилась перед явным отсутствием противника. Тощий мальчишка стоял посреди пещеры, целый и невредимый. Он оглянулся на Ньяла, сверкая голубыми глазами, – словно предлагая вымокшему, взъерошенному дану его укорить. Хотя щеки Эйдана покраснели и обветрились, черты его лица оставались по-женски нежными и изящными. Если бы Ньял не знал его, то принял бы за младшего сына какого-нибудь ярла.
Даже она не знала родины некоторых Трав. Корешки и семена продавались и обменивались по всему свету, а может, и за его пределами. У одних растений цветки поворачивались вслед прохожему, другие выстреливали шипами и колючками в пролетающих птиц, а третьи приходилось подвязывать к колышкам – не для того, чтобы не полегли, а для того, чтобы на следующий день найти их на прежнем месте.
– Бог любит дураков, – пробормотал Ньял, тяжело дыша. – Не вижу другого объяснения тому, что ты еще жив.
Маманя Огг, которая отродясь не выращивала никаких трав, кроме тех, которые можно курить или бросить в куриный бульон, услышала, как бабаня бурчит себе под нос: «Так-так, паршивцы…»
– На Бога надейся, а сам не плошай, – усмехнулся Эйдан. – Теперь нам есть где укрыться от бури.
– Доброе утро, барышня Хмурри, – громко сказала Летиция.
Бабаня Громс-Хмурри замерла, потом очень осторожно опустила стул и обернулась.
В Зеландии редко можно было наткнуться на пещеру, а уж эта, как понял Ньял, была редкостью сама по себе. Ее размер поражал. В ней бы легко поместился насыпанный в Еллинге могильный курган Горма Старого. Вход в пещеру казался лишь выступом на стене шахты; сверху лился тусклый свет, капли воды просачивались сквозь поросшую кустарником трещину в двадцати футах над их головами и падали вниз, в образовавшееся в углу пещеры озерцо примерно в тридцати футах под ними. На берегу озерца росли три куста боярышника. Их чахлые ветви все еще покрывали пестрые осенние листья. Четвертый куст, полностью засохший, стоял голый, словно карикатура на своих соседей. Ньял не мог сказать, насколько длинна пещера: ее дальний конец скрывался во тьме. Интересно, может быть, они попали в логово дракона, издохшего в схватке, но успевшего прикончить Бодвара Гаута, короля скьельдунгов? Даже вверив свою жизнь Христу, Ньял чувствовал, как его кровь – кровь бывшего язычника – вскипает в жилах при мысли о том, чтобы вонзить топор в чешую великого змея. То-то была бы славная смерть!
– Не «барышня», а «хозяйка», – поправила она.
Эйдан осторожно подошел к краю уступа и всмотрелся в озеро.
– Ну, не важно! – безмятежно откликнулась Летиция. – Надеюсь, у вас все хорошо?
– Почему здесь все не затопило?
– Было до этой минуты, – ответила бабаня и вялым кивком указала на трех ведьм.
– Готов спорить, что вода уходит сквозь трещины в камне, – Ньял потянул носом воздух. Сырой и затхлый, с едва уловимой животной вонью, напомнившей ему о плохо дубленной кожаной куртке, которую надевали под кольчугу.
Воцарилась звонкая тишина, которая повергла маманю Огг в смятение. Где же предписанное ритуалом приглашение на чашечку чего-нибудь? Какая невоспитанность – томить людей на улице! Почти (хоть и не совсем) такая же, как называть пожилую незамужнюю ведьму «барышней».
Справа от входа спускались ко дну пещеры каменные ступени, словно вырезанная гномами лестница. Ньял ступил на одну. Скользкие от сырости, они все равно казались надежными. Дан начал спускаться первым, свободно держа в руке топор. Другая ладонь скользила по стене пещеры. Под пальцами чувствовались царапины и борозды.
– Вы насчет Испытаний, – сказала бабаня. Летиция едва не лишилась чувств.
– Руны, – произнес он, и фразу подхватило эхо.
– Откуда…
Эйдан всмотрелся.
– Так ведь вы – типичный комитет. Тут и гадать нечего, – ответила бабаня, стаскивая перчатки. – Раньше-то мы обходились без всяких комитетов. Слух пойдет, все и соберутся. А теперь вот пожалуйста: кто-то берется все устроить. – На миг лицо бабани отразило ожесточенную внутреннюю борьбу, после чего она небрежно завершила тираду: – Чайник греется. Ступайте в дом.
– Я думаю, это на латыни.
Маманя успокоилась. В конце концов, возможно, существуют обычаи, которыми не может пренебречь даже бабаня Громс-Хмурри. Даже злейшего врага непременно приглашают в дом и поят чаем с пирожками. Честно говоря, чем злее враг, тем лучше бывает чайный сервиз и вкуснее пирожки. После можешь крыть недруга последними словами, но покуда он под твоим кровом – корми его до отвала.
– Что здесь сказано?
Темные глазки мамани приметили, что кухонный стол еще не просох после мытья.
Юноша повертел головой и привстал на цыпочки, стараясь лучше разглядеть полустертую надпись.
Когда чай был разлит по чашкам, а обмен любезностями (по крайней мере со стороны Летиции; бабаня встречала их молчанием) завершен, самозваная председательница устроилась на стуле поудобнее и начала:
– Ор… Оркадии? Может, Оркады?
– В этом году Испытания вызвали большой интерес, барышня… хозяйка Громс-Хмурри.
– Оркнейские острова?
– Это хорошо.
Эйдан пожал плечами.
– Сказать по правде, создается впечатление, что ремесло ведьмы в Бараньих Вершинах переживает своего рода возрождение.
– Сложно сказать. Может быть…
– Чего? Возрождение? Ага.
Наверху засверкали слепящие вспышки молний; раздавшийся в ответ громовой раскат, казалось, сотряс землю. К тому времени, как Ньял и Эйдан спустились вниз, сквозь трещину в потолке вновь полил дождь. Цепи молний рассеивали мрак пещеры; в их ярком свете Ньял разглядел другой символ, выцарапанный глубоко в стене: глаз с вертикальным, как у гигантского змея, зрачком. Могучий дан содрогнулся.
– Это дает молодым женщинам прекрасную возможность проявить себя, вы не думаете?
– Что это за разбойничье логово?
Маманя знавала не одну мастерицу срезать собеседника острым словом. Но бабаня Громс-Хмурри умела убийственно внимать. Ей достаточно было услышать что-нибудь, чтобы это прозвучало глупо.
– А есть разница? – отозвался Эйдан. – Бог дал нам сухой уголок, чтобы укрыться от бури. Ты что, станешь воротить нос от даров Всевышнего?
– У вас хорошая шляпа, – заметила бабаня. – Бархат, верно? Видать, пошив не местный.
Ньял угрюмо посмотрел на глаз; его беспокоила варварская жестокость, с которой начертали символ. Память что-то нашептывала ему – какое-то предостережение из детства. Ньял огляделся по сторонам, словно из мрака пещеры вот-вот должен был выступить дьявол с острым шипом на конце хвоста.
Летиция потрогала поля и деликатно усмехнулась.
– Врата Сатаны – это не дар.
– Это от Киккиморо Болотти, из Анк-Морпорка.
Эйдан фыркнул и покачал головой.
– Как? Готовую купили?
– Иди заруби тот сухой куст и добудь нам дров. А я проведаю нашего бедного осла. Думаю, ты охотнее вознесешь хвалу за Божью щедрость, когда высушишь одежду, согреешься у костра и съешь горячий ужин.
Маманя Огг поглядела в угол комнаты, где на подставке высился обшарпанный деревянный конус. К нему были пришпилены куски черного коленкора и ивовые прутья – каркас бабаниной весенней шляпы.
– Шила на заказ, – ответила Летиция.
Ньял поворчал, но уже очень скоро они разбили лагерь рядом со ступенями у стены. Однако никакие уговоры не заставили осла зайти в пещеру глубже, чем на относительно сухой пятачок. Сжалившись над дрожащим животным, Эйдан снял с его спины вещи: две плетеные тростниковые корзины, вынул их завернутое в тюленьи шкуры содержимое и оставил осла у входа стреноженным и привязанным, с мерой овса и ведром воды из озерца на дне пещеры.
– А булавки какие, – продолжала бабаня. – И полумесяцы, и коты, и…
– Эсме, у тебя ж у самой есть брошка-полумесяц, забыла? – вмешалась маманя Огг, решив, что пришла пора дать предупредительный выстрел. Когда на бабаню накатывало желание язвить, она много чего могла наговорить ведьме про ее украшения.
С треском ожил огонь, даря их углу немного света и тепла. Пока Ньял развешивал над костром солонину на бечеве, Эйдан достал смену одежды и пошел переодеваться к дальнему краю пещеры, в темноту. Когда он вернулся и начал раскладывать у костра промокшие вещи, Ньял последовал его примеру, соблюдая царившее между ними негласное уважение к чужой наготе. Он отошел, и Эйдан, выудив из мешка немного хлеба с сыром, пригоршню сушеных яблок и флягу разбавленной медовухи, разложил еду по мискам. От аромата жареной сочной свинины, шипящей на огне, рот наполнился слюной. Пошевелив ветки в костре, Эйдан почувствовал откуда-то из глубины пещеры дуновение ветра, похожее на дыхание огромного зверя. Когда Ньял вернулся, Эйдан все еще всматривался во тьму.
– Верно, Гита. У меня есть брошка-полумесяц. И держу я ее исключительно ради формы. Полумесяцем очень удобно закалывать плащ. Но этим я ни на что не намекаю. Между прочим, ты меня перебила, как раз когда я собиралась похвалить госпожу Мак-Рицу за отличный подбор булавок. Совсем как у ведьмы.
– Как ты думаешь, насколько глубоко под землю уходит эта пещера? – спросил он у дана.
Маманя, резко развернувшись всем корпусом, точно болельщица на теннисном матче, воззрилась на Летицию, желая узнать, поразила ли цель отравленная стрела. Но Летиция самым натуральным образом улыбалась. Есть, есть все-таки люди, которым и десятифунтовым молотом не вобьешь в башку очевидное!
Ньял, опустившийся на колени, чтобы разложить одежду рядом с вещами Эйдана, взглянул вглубь пещеры и пожал плечами.
– Кстати о ведьмах, – сказала Летиция, в манере прирожденной председательницы переводя разговор в нужное русло. – Я подумала, что стоило бы обсудить с вами ваше участие в Испытаниях.
– Кто его знает.
– Ну?
– Надо бы выяснить.
– Вам… э-э… вам не кажется, что побеждать из года в год несправедливо по отношению к остальным?
– Можешь даже не заикаться об этом, пока я не обсохну и не набью до отвала живот.
Бабаня Громс-Хмурри задумчиво осмотрела пол, потом потолок.
Ньял присел на нижнюю ступень лестницы; Эйдан подал ему миску, и оба склонили головы, пока Эйдан возносил молитву Господу, коверкая латынь своим полусаксонским-полудатским выговором. Когда он закончил, оба пробормотали «Аминь» и, кивнув, приступили к трапезе.
– Нет, – наконец сказала она. – Я лучше их.
– Как считаешь, чьих это рук дело? – спросил Эйдан, дернув острым подбородком в сторону вырезанного глаза. – И что он означает?
– А вам не кажется, что это отбивает у других участниц охоту состязаться?
– Может, великана, – ответил Ньял с полным ртом еды. – Мой дед говорил, что такие пещеры вырубили в земле сыны Имира, нечистые твари, пьющие кровь праведных христиан, – он умолк. Проглотил кусок свинины и пригвоздил Эйдана к месту ледяным взглядом. – Праведный ли ты христианин? Тебя спросят об этом, когда мы войдем в Роскилле. Спросят, как ты здесь оказался. О твоей родине, твоем народе – о том, почему ты покинул священный Гластонбери ради мелкой церквушки в самой заднице мира. И, конечно, спросят, следуешь ли ты заповедям Господним. Что ты им на это ответишь?
Вновь последовал внимательный обзор пола и потолка.
Эйдан не дрогнул. Эту их старую игру он знал хорошо: она готовила его к жизни богослужителя, а он не во всем мог следовать ее законам.
– Нет, – сказала бабаня.
– Но все с самого начала знают, что первого места им не видать.
– Я отвечу с готовностью – и буду про себя молить Господа простить мне мою ложь. Расскажу им историю Рыжего Ньяла, сына Хьялмара, который похитил меня при резне в Эксетере и обрек на незавидную жизнь раба. Расскажу, как сила Спасителя помогла ему отказаться от языческих богов и как мне, послушнику Гластонбери, удалось наставить этого беспощадного грабителя на путь истинного Бога. А потом скажу, что в преддверии Конца времен мы вместе отправились на восток, чтобы нести Евангелие твоим безбожным сородичам.
– Я тоже.
– Да нет же, вы наверняка…
Ньял кивнул.
– Я имела в виду, я тоже с самого начала знаю, что первого места им не видать, – уничтожающим тоном перебила бабаня. – А надо им браться за дело с уверенностью, что победы не видать мне. Нечего удивляться проигрышу, если не умеешь верно настроиться!
– Но что будет, если ты себя выдашь? Если влюбишься в одного из братьев-монахов и он тебя отвергнет? Что тогда?
– Но это охлаждает их пыл.
– Я… Не знаю, – раздраженно выдохнул Эйдан, вдруг почувствовав усталость. Он поднялся на ноги и забрал у Ньяла пустую миску. – Меня такие вещи не заботили ни в Гластонбери, ни в Эксетере – там уж точно – и не заботят до сих пор. Знаю лишь, что не смогу жить, как прежде, и хочу все оставшееся нам время провести в служении Господу. Остальное не имеет значения.
Бабаня, казалось, была искренне удивлена:
– Молись, чтобы этого хватило, – кивнул Ньял.
– А что им мешает бороться за второе место? Летиция не сдавалась.
Эйдан отнес миски к озерцу и ополоснул под струей лившей сверху дождевой воды. Он слышал глухое ворчание грома: где-то вдалеке сверкнула молния, и холмы осветила белая вспышка. Эйдан поднял глаза к расщелине: снаружи опускалась ночь, принося на землю холод. К рассвету он будет пронизывать насквозь. Эйдан повернулся и засеменил обратно к костру.
– Вот в чем мы надеемся убедить вас, Эсме: примите почетную отставку. Вы вполне могли бы произнести небольшое напутственное слово, вручить приз и… и, пожалуй, даже… э-э… войти в состав судейской коллегии…
Долгим взглядом он всматривался в глубину пещеры – прятавшаяся в тенях тайна умоляла ее раскрыть. Может быть, разведаю немного перед тем, как ложиться. Вспышка молнии осветила пещеру…
– А будут судьи? – удивилась бабаня. – У нас никогда не было судей. Просто все знали, кто победитель.
И прямо на глазах у Эйдана во тьме возник чей-то силуэт – молния очертила его поразительно четко. Словно бы человек, дикий и разгневанный. И он шел вперед.
– Ага, – подтвердила маманя. Ей вспомнились сцены в финалах одного или двух Испытаний. Когда побеждала бабаня Громс-Хмурри, всем это было ясно как день. – Истинная правда.
– Иисус, Мария и Иосиф! – Эйдан уронил миски и побежал к костру, спотыкаясь о собственный плащ и хватаясь за камни. – Господь всемогущий!
– Это был бы очень красивый жест, – продолжала Летиция.
От его криков Ньял, успевший смежить глаза, сидя у нагревшейся от огня стены, вздрогнул. Он вскочил и поднял топор.
– Кто решил, что должны быть судьи? – поинтересовалась бабаня.
– Что стряслось?
– Э-э… комитет… то есть… ну… нас собралось несколько человек. Дабы не пускать на самотек…
Юноша указал во тьму в глубине пещеры. Когда к нему наконец вернулся дар речи, он смог лишь сдавленно прошипеть:
– Ага. Понятно, – кивнула бабаня. – А флажки?
– Мы… Мы не одни тут! Там кто-то есть! Клянусь! Там человек, я уверен…
– Простите?
– Вы, конечно, развесите гирлянды таких маленьких флажков? И, может быть, организуете продажу каких-нибудь яблок на палочках?
Глаза Ньяла сузились.
– Разумеется, мы по мере сил украсим…
– Хорошо. Не забудьте про костер.
– Встань за мной.
Он протянул руку к костру, вынул из него горящую ветку и поднял ее перед собой. Дерево потрескивало и сыпало искрами, кружившими в воздухе от самого легкого дуновения.
– Ну, если все пройдет славненько и гладенько.
Ньял тоже заметил движение в темноте. Свет заменившей ему факел ветки выхватил отблеск железа, изгибы волчьей шкуры… и все пропало. Он напрягся, готовый в любое мгновение броситься на врага. Его топор вновь стал продолжением руки.
– Ага. Что ж. Все пройдет очень славненько. И очень гладенько, – пообещала бабаня.
– Если я скажу бежать, ты побежишь. Понял? – пробормотал он Эйдану, и тот кивнул. Ньял выпрямился в полный рост и завопил в темноту: – Кто там? Если ты вор, то мы лишь бедные сыны Христовы! У нас с собой ничего нет! Покажись!
Эхо его крика затихло вдалеке. Ньял напряженно вслушивался, пытаясь хоть что-то уловить: звон металла о камень или громкое дыхание. Но не слышал ничего – лишь монотонные громовые раскаты и капли дождя. Он уже собрался позвать еще раз, но тут из тьмы ответил голос – твердый, как камень. Человек говорил на языке данов с незнакомом Ньялу акцентом.