Никакой реакции. Сразу было заметно: она плакала. Нигде не горело ни единого огня.

— Я дома!

— Добро пожаловать, — сказала Секо.

Лицо ее напоминало неподвижную маску. Она даже не шевельнулась — все так же упорно смотрела на Сезанна на стене.

— Ты что, не поехала к матери?

— Я поехала. Но быстро вернулась.

Господи, она выглядела не просто подавленной — замученной! Даже воздух вокруг нее — и тот словно застыл, тяжелый, удушливый.

Я поставил Пэта на пол. Он устроился среди игрушечных персонажей «Звездных войн», разбросанных по полу, восхищенно поглядывая на прыщавых юнцов. Пэту очень нравились старшие дети. Даже такие тупые и уродливые.

— Ты просидела здесь всю ночь?

— Я пела лиловому человечку. А потом он сказал, что тоже споет для меня. И я сидела, ждала, ждала — а он так ничего и не спел.

— Куда она улетела?

Я все еще пребывал в шоке. От кончиков пальцев отливала кровь.

— Секо?

Салли наморщила лоб, пытаясь вспомнить.

Секо смирно сидела, немигающий взгляд устремлен прямо перед собой — на картину. Ну и что мне теперь-то делать? Отнести ее в постель? Попытаться обсудить с ней случившееся? Может, ей полегчает после ванны? А может, напоить ее горячим молоком?

— Я шучу, — сказала Секо с совершенно серьезным лицом. — Он всего лишь картина. Он не может петь.

— В Китай. Кажется.

Она встала и пошла на веранду. Должно быть, просто хотела убраться подальше от меня. Я вечно все преувеличиваю, из всего создаю проблемы.

— А звезды все еще видно. — Она достала телескоп и смотрела в него. — Но они такие бледные, слабые. Ни на что нельзя рассчитывать, ведь правда? На луну и звезды — и то нельзя.

— В Китай? Точно? А может, в Японию? Это очень важно.

Что за дьявольщина?! Совершенно сбитый с толку, я переоделся. Вымыл руки. Сварил кофе. Секо все еще смотрела в телескоп. Я почистил туфли. Поставил их на подставку для обуви. Стряхнул пыль с костюма. Повесил его в шкаф. Налил кофе в наши большие утренние чашки. Выглянул на веранду. Секо по-прежнему стояла в той же позе, сгорбившись у телескопа.

— Секо! — позвал я громко.

Никакого ответа. Поразительно, и как это ей только удается — так долго стоять согнувшись и не чувствовать боли в спине! Я сходил принести себе стул. Утро было еще совсем ранним, на веранде чувствовался холод. На весну не походило совершенно!

— Ну да, может, в Японию.

Все еще прилепившись одним глазом к телескопу, Секо проливала слезы в полном молчании — ни всхлипов, ни стонов, ни даже икоты. Воздух словно звенел от странного напряжения.

— Секо?

— Между Китаем и Японией огромная разница, — заметил я.

Я обнял ее сзади и попытался оторвать от телескопа… совершенно безрезультатно. Она напружинилась и вцепилась в телескоп как ребенок. Теперь она уже всхлипывала.

— Оставь меня в покое, все в порядке, — сказала она в перерыве между всхлипываниями слабеньким, надломленным голоском.

Стив впервые взглянул на меня.

И вдруг — словно плотину прорвало. Она взвыла. Слезы хлынули потоком. Она полностью сдалась на милость рыданиям, утратила последние силы к сопротивлению. Я на руках отнес ее в комнату. Я говорил с ней — тихо, мягко. Я пытался вытянуть из нее хоть жалкое подобие ответа.

— Да что случилось-то? — спрашивал я. — Прошу тебя, ну, перестань!

— Для меня нет, — честно признался он.

Никакой реакции.

Я отхлебнул кофе. Спокойно, Муцуки, спокойно.

Девочка рассмеялась. Пэт тоже. Он был еще совсем маленьким. Он не знал, над чем смеется. Я увидел, что лицо у него перепачкано. Если его не заставлять следить за собой, он довольно-таки наплевательски относится к личной гигиене.

— Почему бы тебе просто не объяснить мне, что случилось? — сказал я.

Секо напряглась как струна, и плач ее оборвался. Вскинув залитое слезами лицо, она смотрела на меня в упор.

— Не смей общаться со мной в докторской манере! — В глазах ее горела ненависть. — Я, знаешь ли, пока что не одна из твоих больных!

С самодовольной ухмылкой Стив продолжал постукивать пультом по зубам. Я бы с большим удовольствием запихнул этот пульт ему в самую глотку.

Секо вырвала у меня из рук чашку. Залпом выпила кофе.

— Вот что… — Она гневно отерла рот тыльной стороной руки. Она пылала, кипела от ярости, которую не способна была выразить. — Решил, значит, что у меня реально крыша поехала? Подумал — ах, у нее серьезные проблемы, раз она всю ночь ждет, пока запоет лиловый человечек?! Вот теперь баба точно с катушек слетела, да?! Голову положу — так и подумал! Но только все совершенно не так… — Она заплакала снова. — Как же до тебя не доходит, Муцуки, ведь все же совершенно не так… — Она повторяла и повторяла это, икая и шмыгая носом, между всхлипами. Ей было так плохо, что она даже не могла выговорить связную фразу. Ситуация на всех парах мчалась к подлинной трагедии.

— Ты не в курсе, надолго она уехала?

— Я понимаю, понимаю, все хорошо. — Я присел рядом с ней на корточки, ожидая, когда она перестанет плакать. — Я тебе сейчас ванну сделаю горячую. Давай так — сначала ты немножко согреешься, а потом я завтрак нам приготовлю.

Пока Секо сидела в ванне, я приготовил завтрак. Сначала думал разогреть ей ее любимые булочки, но решил не рисковать обвинением, что, дескать, обращаюсь с ней как с инвалидом, нуждающимся в особом уходе. Так что вместо этого остановился на поджаренном хлебе с сыром и салате. Достал бутылку безалкогольного шампанского (меньше двух градусов, для детских праздников) и поставил охлаждаться в морозилку. В заграничных отелях я частенько видел — в меню на завтрак предлагается шампанское, вот и попробовал это однажды у себя дома. Секо пришла в восторг, и с тех пор шампанское к завтраку стало одной из наших маленьких традиций.

Салли буркнула в ответ что-то неразборчивое, что должно было означать «нет», и рассеянно сжала мясистую ногу Стива.

Секо принимала ванну целых два часа. Она всегда любила понежиться в воде подольше, но в принципе время, проведенное ею в ванне, было обратно пропорционально тому, насколько счастливой ощущала она себя в настоящий момент. Чем хуже настроение — тем дольше купание. Зато вышла она оттуда, надо признать, куда более спокойной. На ней были старенькие, вытертые джинсы и белая футболка. Она вытерла волосы полотенцем. Плюхнулась на диван. Я при помощи взбивалки для шампанского вызвал к жизни некоторое количество пузырьков и протянул ей изящный бокал с прозрачно-золотистым напитком. Она неторопливо отхлебнула.

— Гленна тоже нет? — спросил я.

— О-о, спасибо, так здорово, — произнесла она без всякого выражения.

— Как твоя мама? — Я всего лишь пытался завязать разговор, но и этой мелочи хватило, чтобы Секо нахохлилась и снова замкнулась в себе.

— Не-а, папа на работе, — ответила Салли.

— Замечательно.

— А папа твой тоже дома был?

Она жестко взглянула на меня. Глаза сверкнули протестом.

Ах, вот оно что… Это одна из брошенных дочерей Гленна, от следующего или через один брака после Джининой матери.

— Мои родители поживают прекрасно. Нанако и Фава Бин тоже были дома, и у них все тоже — лучше не бывает. — Она совершенно явственно давала мне понять, что больше не желает обсуждать эту тему.

— Ясно, — сказал я мягко, откидываясь на диван.

Нанако и Фава Бин — пара яванских воробьев, любимцев ее отца.

— Ты здесь гостишь? — спросил я.

— Вчера вечером мне твоя мать звонила, — небрежно сообщила Секо, подцепила кусочек хлеба с сыром и принялась пристально его изучать. — Просто хотела узнать, как у нас дела, вот и все.

Моя мать?! Так. Теперь уже напрягся я. Но больше по этому поводу Секо не сказала ничего. Съела тост и запила шампанским.

— Я тут поживу недельку-другую, — подтвердила она. — Мама меня достала. Она все время ноет из-за моих друзей, моих прикидов, во сколько я должна приходить домой, во сколько я не прихожу домой.

— Расскажи про Кона, — сказала она. — Расскажи, как вы ссорились.

— Господи, да что рассказывать-то? Мы так часто ссорились…

— Что, правда?

Она потребовала:

— Расскажи про ваш самый жуткий скандал.

— Ты ведешь себя, как в гостинице! — пронзительно вскрикнула Салли. — Тебе еще рано курить эту дрянь! Бла-бла-бла… — Она вздохнула, и в этом вздохе чувствовалась та усталость от жизни, какая бывает только у очень молодых людей. — И так всегда. Как будто она сама, лицемерная старая стерва, не делала все то же самое сто лет назад.

— Про самый жуткий, значит… Кон тогда еще в школе учился, классе в восьмом, наверное, — начинаю. — Одна девочка была по уши в него влюблена, и вот приходит она как-то раз ко мне и просит — помоги! Мы с Коном тогда по соседству жили, буквально дверь в дверь. Мне эту девчонку жалко стало, я и пообещал им устроить свидание. Как же я умолял Кона согласиться… Ну, один раз, единственный, просто погуляй с ней, хоть ради меня! Только — ты же Кона знаешь! Он говорит — нет и еще раз нет, не желаю и не пойду. Короче, ты представляешь. Тут я и говорю — ладно, а если я тоже с вами пойду, тогда как? И вот таким манером удается мне его уломать, с большим трудом. Он, видно, и вправду тогда решил, что мне делать нечего, только тащиться третьим лишним на чье-то свидание. Вот… прихожу, значит, я к ним, с заранее заготовленными извинениями: что-то у меня там такое случилось, простите, ребятки, но я вас пасти никак не смогу. И у Кона сносит крышу. Он бросается ничком, прямо посредине наземного перехода, и отказывается вставать, пока я не поклянусь, что пойду-таки с ними. А вокруг нас — бешеные гудки машин. А несчастная девочка, влюбленная в Кона, — в полном осатанении. Можешь себе представить? Иногда с Коном ох как нелегко дело иметь… И вот сидит он там, прямо на мостовой, и исступленно орет: «Подонок ты! Обещание сдержать — и то не способен! Люди так не поступают!» Я говорю — хорошо, как скажешь, так и будет, только давай уберемся с проезжей части, это тебе не парк, сидеть опасно. Переходим наконец на тротуар, я говорю ему — ладно, я пошел, завтра увидимся. Он на это даже не заорал — зарычал, как зверь, и набросился на меня с кулаками. Я обалдел. Ты понимаешь, он же мальчишка был, совсем ребенок, и вдруг — такая дикая ярость, я его удержать пытаюсь — и не могу… В конце концов у нас самая настоящая драка вышла — мы действительно друг другу морду бить стали. Нас даже в отделение забрали, со всеми вытекающими последствиями. Теперь, когда вспоминаю, понимаю — хуже всего в этой истории досталось той бедной девочке. Она в участке плакала безостановочно.

— Стерва, — авторитетно подтвердил Стив.

— Жалко бедняжку. Когда тебе сердце разбивают — всегда хреново, — заметила Секо с неожиданным чувством. — А когда это все случилось, вы, братцы, уже любовниками были?

— Стали сразу после.

— Стерва, — невинно улыбнулся Пэт, сжимая в каждом кулачке по фигурке из «Звездных войн». Стив и Салли расхохотались.

— Ого. — Она смотрела прямо перед собой, похоже, погруженная в воспоминания. — Долгая же у вас с Коном история.

Что отвечать на это, я не знал, так что просто откусил от своего бутерброда.

— Знаешь, а я правда люблю Кона, — сказала она внезапно и подлила себе еще безалкогольного шампанского. Подождала, пока я его взболтаю. Неторопливо отхлебнула. — Плохо, что Кон тебе ребенка родить не может, да?

Вот как оно бывает, подумал я. Вы расходитесь, и ваш ребенок становится как бы обломком кораблекрушения, плавающим без руля по морям дневных телепрограмм — в мире, где все уклоняются от своих обязанностей. Добро пожаловать в омерзительный современный мир, где родитель, с которым ты живешь, превращается в презренную тварь, а родитель, с которым ты не живешь, чувствует себя виноватым и предоставляет тебе убежище, когда дома все слишком накаляется.

Я чуть на пол не сел. Дара речи лишился — причем довольно-таки надолго. Ударило пониманием, по какому поводу ей моя мамаша звонила.

Вот как бывает. Но только не с моим мальчиком.

— Выкинь из головы все, о чем болтала моя мать.

Не с моим Пэтом.

Личико ее окаменело.

— Мне и Мидзухо советовала ребенка родить, когда мы с ней последний раз разговаривали. Сказала — это совершенно естественно. Даже доктор Осьминог — и он туда же! Но он и про замужество слово в слово то же говорил. Какие люди странные… Почему все они заставляют меня рожать ребенка? — Против всех моих ожиданий, Секо не заплакала. — Я бы так хотела, чтоб у нас все оставалось как раньше!

— Возьми свои игрушки и пальто, — сказал я ему.

— Так и останется, — сказал я.

— Когда я к маме в гости пришла, она сказала — я просто эгоистка. Сказала, это нечестно по отношению к тебе. И по отношению к ним — тоже.

Его грязное личико озарилось.

— Ложь, — сказал я, но Секо уже не слушала.

— Мы едем в парк?

— Мы дико поругались. Я не захотела оставаться ночевать, вот и вернулась домой. Но тут, часов в девять, твоя мама позвонила. И сразу начала — почему мы не поговорим с доктором Какие насчет искусственного оплодотворения, почему то, почему се… — Лицо Секо сделалось обиженным и растерянным одновременно. — Что с ними творится, с этими людьми? Почему все просто не может оставаться как есть? Нам с тобой так нормально живется!

— Милый, — улыбнулся я, — мы едем домой.

Что бы ни имела она в виду под «нормально», уверенность, с которой она выдала это заявление, резко заставила меня ощутить себя белым и пушистым.

Секо собрала тарелки.

— Я пойду посплю немножко, — сказала она, поднимаясь. — Слушай, а ты спать не хочешь? Я тебе простыни поглажу…

— И правда, отличная идея! Давай-ка мы оба малость поспим. — Я отнес тарелки в раковину. — Только насчет утюга — не надо, не мучайся. Уже тепло стало.

Гладить простыни — моя чисто зимняя привычка. Ответа я не услышал, поэтому выключил воду и крикнул:

10

— Простыни гладить не надо, ладно?

Ответа, как и раньше, не было. Я обернулся. Секо по-прежнему стояла в углу кухни.

Похоже, мы все-таки победили и на этот раз. А это дело нужно было как-то отметить.

— Ты что, все время здесь была?

— Ты сказал: гладить простыни — моя обязанность. — Секо говорила с выражением полного отчаяния. — Если простыни будут слишком горячие — подожди, пока остынут. Я помню: ты говорил, ты любишь гладкие, туго натянутые простыни!

— Да, конечно, ты права, — пролепетал я.

Барри Твист предложил задерживать выпуск шоу на пятнадцать минут. Таким образом, мы по-прежнему выходили в прямом эфире, но с небольшим запасом времени перед трансляцией на случай, если гость или ведущий неожиданно спятят.

А что оставалось делать, раз она пришла в такую ярость? Только согласиться. Личико, целеустремленно-жесткое еще секунду назад, тут же беспомощно сморщилось. Она такая маленькая, бледная, слабенькая… Секо пошла в спальню гладить свои драгоценные простыни. Провожая ее глазами, я четко осознавал: это из-за меня она бьется, из-за меня ее все глубже загоняют в угол. И осознание этого разрывало мне сердце.

Телестанция ликовала, потому что это значило, что теперь есть возможность вырезать все то, от чего у рекламодателей могла внезапно начаться «медвежья» болезнь, а Марти радовался, потому что это значило, что у него больше не будет паралича от телесуфлера.

Клетка из водяных струй

Поэтому Марти пригласил меня на ланч в свой любимый ресторан — модное, по-спартански обставленное подвальное помещение, где откормленные гурманы с телевидения накладывали настоящую итальянскую крестьянскую еду на свои солидные счета.

Я уже сто лет не бывала в парках развлечений. И вот — стою возле кассы у входа, наблюдаю за проходящими мимо семействами, парочками и стайками хихикающих школьниц. По идее Муцуки со мной пойти собирался, но рано утром ему кто-то прислал сообщение на пейджер, пришлось бросать все и сломя голову нестись на работу.

Муцуки — врач-терапевт, так что на пейджер ему сообщения кидают очень редко. В большинстве срочных случаев — автокатастрофы там, перитониты — срочно нужны хирурги. В основном бывает так: запищал его пейджер — значит, состояние кого-то из пациентов резко ухудшилось. А поскольку чаще всего Муцуки работает с престарелыми больными, смысл фразы сводится к тому, что человек умер. Муцуки, когда кто-то из его пациентов умирает, потом сутками как зомби ходит, и аппетит у него тоже пропадает. Ему так плохо, как будто в каждой из смертей этих он лично виноват. И говорит, говорит, как ему стыдно, что не сумел ничем помочь умершему… Чувство профессиональной ответственности в полной красе. А у меня в таких случаях — абсолютно противоположная реакция. Я обвиняю не врача — пациента. Просто подлость — заставлять такого порядочного, доброго человека, как Муцуки, безжалостно себя мучить! Скверно, наверное, с моей стороны — думать так, но ничего с собой поделать не могу. Все равно что вызвать умершего (то есть его дух) на пару очень ласковых слов на школьном дворе после уроков. Хочешь загибаться — загибайся, дело твое. Но Муцуки моего не смей в это втягивать!

Как и большинство ресторанов, которые мы посещали, из-за голых половиц и белых стен он больше напоминал спортивные залы. Возможно, с тайной целью внушить нам, что мы проводим время с пользой. Когда мы приехали, в два с небольшим — а я опоздал из-за того, что отвозил Пэта к родителям, ведь с тех пор, как Джина уехала, некому было забирать его из детского садика, — народу там собралось уже предостаточно. Правда, за столом администратора почему-то никого не оказалось.

Короче, как только мне стало ясно, что у Муцуки ничего не получится, идея прогуляться в парк развлечений сразу же стала терять свою привлекательность. Я тоже хотела отказаться, но Муцуки прямо умолял — не надо! Заявил: это некрасиво, так подставлять Мидзухо, — ну, я в конце концов и согласилась пойти, стою теперь, жду ее. Размышляю — а может, день на свежем воздухе и принесет мне пользу? Может, удастся хоть ненадолго забыть свои неприятности? Мамочка меня в последнее время до белого каления доводит. Мамаша Муцуки, уж коли на то пошло, — тоже. Только вот… я уже начинаю серьезно раскаиваться, что согласилась. Какого черта я вообще тут делаю, возле этой идиотской билетной кассы? Парк развлечений по другую сторону ограды, похоже, раскинулся на весь белый свет гигантской выставкой ярко окрашенной стали. Бравурная музыка, во все стороны несущаяся из динамиков, только ухудшает ситуацию. Все так вымученно, так неестественно!

— Секо-чан! — зовет меня кто-то сзади. Голос из времен строительства египетских пирамид. Оборачиваюсь — мне радостно машет Ханеки! — Давно не виделись, да? — На нем — джинсы и рубашка-поло, на долговязой, худощавой фигуре болтается полосатый пиджак.

К нам подошла официантка. Похоже, день у нее выдался неудачный. Она была взвинчена и раздражена, и на ее белом фартучке виднелось красное пятно от вина. Она зачем-то постоянно теребила свои волосы, черные и блестящие, старомодно подстриженные колоколом, как у женщин в романах Ф. Скотта Фицджеральда или у девушек из Гонконга пятидесятых годов. «Колокольный звон» — кажется, это так еще называется. Челка ее время от времени взлетала вверх, потому что официантка выдвигала нижнюю губу и с силой выдыхала воздух, словно проветривая волосы.

Рядом стоит Мидзухо. Вид у нее неловкий, похоже, она не знает, что сказать.

— Мы чисто случайно столкнулись… Я подумала — может, нам всем вместе?..

— Что желаете? — поинтересовалась она.

Ага. Как же! Люди постоянно только тем и занимаются, что в гордом одиночестве таскаются по паркам развлечений!

— Здравствуйте, как поживаете? — вопит Юта. Уж не знаю почему, но приветствия этого сорвиголовы всегда отличает редкостная формальность. Классическая вежливость — вне зависимости от ситуации. Никакого чувства момента. — Здравствуйте, как поживаете? — вопит он еще громче. Совершенно очевидно — не собирается сдаваться, пока я не выжму из себя хоть какой-нибудь ответ. Его невинная самоуверенность действует мне на нервы. Я отвечаю на приветствие, он вцепляется в мою правую руку и крепко стискивает пальцы.

— Мы заказывали столик, — сказал Марти.

— А ты совсем не изменилась, — тихо говорит Ханеки.

Без всякой видимой причины отводит глаза и смотрит в землю. Вечная его манера. Волосы его относит назад ветром. Обнажается лоб — такой же нахмуренный и озабоченный, как всегда. Странно даже думать — неужели когда-то я обожала смотреть на этот наморщенный, старческий лоб? Все так же создается ощущение, что телом ты, понимаешь ли, здесь, а душой — где-то там, в высших эмпиреях.

— Одну минуточку. — Она взяла в руки блокнот, где велась предварительная запись. — Ваше имя и фамилия?

— Ты тоже совершенно не изменился, — отвечаю.

Ужасно хочу сказать ему, что не имею ни малейшего представления, о чем он болтает, но вовремя прикусываю язык. Посылаю Мидзухо взгляд, в котором ясно читается: ты о чем, черт тебя дери, вообще думала?!

— Марти Манн, — произнес мой приятель с особым небольшим придыханием, означавшим, что теперь она должна узнать его и лишиться чувств от приятного волнения. Но для нее Марти не значил ровным счетом ничего. Она оказалась американкой.

— Я слышал, ты теперь замужем?

Смотрю вниз, на ноги Ханеки, — и невольно улыбаюсь. Ни капельки не изменился. Высокие, по щиколотку, ботинки черной кожи. Он из них никогда не вылезал. Я миллион раз ему говорила, что думаю по их поводу, только плевать он на мое просвещенное мнение хотел. Лето уже, время — за полдень, в парке — жара страшная, а он — все равно в ботинках. И несладко ж, наверное, приходится его несчастным ногам!

— Извините, — сказала она, бегло просматривая записи, — но вас нет в списке, сэр.

— А где же наш господин Минамидзава? — оборачиваюсь я к Мидзухо.

Что вообще сегодня происходит с мужьями?!

И она улыбнулась. Улыбка у нее получилась роскошная — широкая, белозубая и открытая. Одна из тех улыбок, которые по-настоящему сверкают.

— Решил остаться дома. Сказал — так умотался, что пальцем шевельнуть не в силах. Сама знаешь, какие они, эти бедные, вечно переутомленные государственные служащие!

— Да уж…

— Поверь мне, — дружелюбно продолжал Марти, — мы заказывали столик.

Покупаем билеты. Идем в парк. О Муцуки Мидзухо не спрашивает.

Странные они, эти парки развлечений. Даже если сначала идти не хотелось до чертиков, потом чаще всего входишь в азарт и, сама того не замечая, начинаешь получать удовольствие. Выбора нет, что ли? И ведь не то чтобы там было как-то особенно весело, нет… просто есть в парках развлечений нечто практически навязывающее тебе правила игры. Нечто требующее стопроцентной сосредоточенности и полной самоотдачи. Мы стоим по очередям и отважно покоряем карусель за каруселью. К моему изумлению, Ханеки и Юта отлично нашли общий язык и на пару радостно носятся от аттракциона к аттракциону.

— Но не здесь. Здесь вас нет.

— Надо же, я его всегда считала декадентствующим юношей с театральными замашками, а он, оказывается, очень даже жизнерадостный, — замечает Мидзухо.

Декадентствующий? С чего она это взяла? Я, пораженная до невозможности, смотрю ей в лицо.

Она захлопнула блокнот и собралась уйти.

— А он и есть жизнерадостный, — отвечаю столь напряженно и настойчиво, что голос мой звучит почти негодующе. Так, будто в подтексте моих слов: «Как ты смела не замечать этого раньше?!»

Мидзухо, в свой черед, глядит на меня изумленно. На ней — темные очки, помада на губах — ярко-рыжая, накрашена она много сильнее обычного. Бежевая шляпа надвинута на глаза — по крайней мере злокозненные ультрафиолетовые лучи и под нее не проникнут, и пусть весь мир это знает!

Марти преградил ей дорогу. Было видно, что она начинала нервничать. Официантка решительно выпятила нижнюю губу и поддула свою челку.

— Эй, смотрите! — Ханеки и Юта увидели кого-то в костюме огромного мохнатого зверя и теперь, подпрыгивая от возбуждения, с криками машут нам.

Ненавижу этих идиотских маскарадных персонажей, но, полагаю, в парке развлечений встреча с ними — неизбежное зло. Гротескно непропорциональные разъемные тела, искусственные улыбки, нелепая походка — для меня это просто кошмар. Мидзухо, я знаю, того же мнения, но это не мешает ей немедленно выудить из висящей на плече соломенной сумки камеру, яростно замахать в ответ и помчаться к ним.

— Будьте добры, пропустите меня.

Сидим за столиком под огромным зонтом. Обедаем пиццей и лимонадом. Верите или нет, но во всем парке развлечений я даже жалкой баночки пива не нашла. Как будто целый день протаскаться с дитятей в поводу для меня уже не акт героизма!

— Ладно. Шутки шутками, но, может, пора все-таки объяснить мне, что тут реально происходит? — спрашиваю, терзая зубочисткой оливки, выловленные из пиццы.

Она была высокая и худая, с ногами, как у профессиональной танцовщицы, и широко посаженными глазами. Красивая, но уже далеко не юная. Возможно, на пару лет постарше меня. Большинство из тех, кто работал в этом ресторане, похожем на спортзал, были молоденькими и явно надеялись, что впереди их ждет что-то получше. Эта официантка совершенно не походила на них.

Общее молчание. Понимаю, что сейчас наилучшая стратегия — начать допрос с Мидзухо.

— Ты знала, что Муцуки не придет, так? — начинаю, стараясь, чтоб это прозвучало как можно беспечнее и равнодушнее. — И попросила прийти вместо него Ханеки?

Она взглянула на Марти и демонстративно потерла поясницу, как будто та уже давно болит.

Лицо Мидзухо сделалось очень серьезным.

— Да. Все так и было. — Она снимает шляпу и очки.

Мне бьет в глаза солнечный свет, отраженный стальной окантовкой столика.

— Ты знаешь, какой я известный человек? — осведомился Марти.

— Зачем?

— А вы знаете, как я занята? — не моргнув глазом, ответила она.

— Зачем? Да что же в этом плохого? — Это уже Ханеки. — Да мы же сто лет не виделись, а сейчас отлично проводим время, правда? — В поисках поддержки он смотрит на Юту, но тот, похоже, не замечает. Мордашка его до ушей перемазана в кетчупе от пиццы.

Бессмыслица какая-то. Что Мидзухо в голову ударило? Я даже представить себе не могу.

— Возможно, нас и нет в вашем списке, — произнес Марти очень медленно, как будто он разговаривал с человеком, у которого только что вырезали часть мозга, — но один из моих знакомых по имени Пол — здешний менеджер. Надеюсь, ты знаешь Пола?

— Кто-нибудь хочет на «Падение в Атлантиду»? — спрашивает Ханеки.

Пока что мы его обходили стороной, Юте еще нельзя кататься на такой скорости, но у меня, честно говоря, этот аттракцион любимый. Ханеки великолепно это знает, вот и старается пробить брешь там, где стена тоньше. Ненавижу, когда он меня читает, как книгу открытую! Отвечаю молчанием.

— Конечно, — спокойно кивнула она, — я знаю Пола.

— Правда, ребята, сходили бы, — советует Мидзухо.

— Так вот, Пол сказал, что все будет о\'кей. Всегда.

Ханеки встает. Улыбается Юте:

— А ты пока раскрути мамочку на мороженое или на сладкое!

— Я рада, что у вас с Полом такое взаимопонимание. Но если у меня нет свободного столика, я не могу вас за него посадить, понимаете? Мне очень жаль.

«Падение в Атлантиду» — совсем близко. По сути, едва не следующая калитка после пиццерии. Думаю — ну, может, все не так уж страшно. Может, он и предложил-то только потому, что идти недалеко. Непонятно почему, становлюсь от этой мысли много счастливее.

И она покинула нас.

— Гуляю так с чужой женой… смешно. — Ханеки садится, пристегивает ремни. Нельзя не согласиться, — действительно странновато. Пристегиваюсь подле него. Если посмотреть сбоку, — точь-в-точь Ханеки, которого я знала когда-то, в те дни, когда он меня на машине возил. Те же бледные, узкие губы, те же тонковатые волосы. Всегда удивлялась — почему он просто не пострижется покороче? Мимо нас проносится замученный служитель, проверяющий ремни безопасности. — Твой муж… какой он?

— Ой, он ужасно милый!

— Черт, глупо как получается! — расстроился Марти.

Вместе с этими словами на меня наваливается депрессия. Скверно, неправильно — говорить о Муцуки так небрежно. Так, словно его ничего не стоит описать в одной банальнейшей фразочке «Ой, он ужасно милый!». Нет, Муцуки — это много большее, это… это что? Я в растерянности. У меня не хватает слов. Как прикажете рассказать о Муцуки чужому человеку, пожелавшему узнать, каков он?

— Давненько я не видел этого выражения, мисс Нахмуренные Бровки, — комментирует он.

Но тут Пол заметил нас и быстро пробрался через переполненный зал, чтобы поздороваться со своим прославленным посетителем.

Раздается громкий гудок, и мы с грохотом трогаемся. Я вцепляюсь в ручку сиденья.

— Эй, ты что? Мы ничего плохого не делаем, перестань, пожалуйста, сидеть с таким видом. Я тебе всю жизнь повторял: ты — дикарка, и это — одна из черт, которые меня в тебе особенно привлекают!

— Мистер Манн, — обрадовался он, — как я рад вас видеть! Что-нибудь не так?

Я, как и обычно, совершенно без понятия, что он имеет в виду. А «Падение в Атлантиду» — замечательная штука. Ожидание и предвкушение, пока мы медленно взбираемся вверх, все выше и выше; бешеная скорость, с которой обрушиваемся вниз; дыхание, срывающееся на нежданных крутых поворотах, когда вас трясет, как завтрак в школьном ранце; бьющие в лицо потоки воды… Я наслаждаюсь каждой секундой! Солнечный свет отражается от серебристых ручек. Слепит глаза. Смотрю вниз, на огромные черные ботинки Ханеки. Их стопроцентно уже десятки лет не чистили, на них налипла грязь, покрытая свежим слоем пыли. Для Муцуки такое было бы немыслимо!

— По-видимому у вас нет свободного столика для меня.

Мы медленно плывем к остановке, тормозим на месте, с которого аттракцион начинается. Слышится восторженный гомон людей, расстегивающих ремни безопасности и вылезающих из кабинок.

Ханеки, склонившись ко мне, что-то говорит, и я еле разбираю слова, почти утонувшие в шуме и гаме вокруг:

— О, для вас у нас всегда найдется столик, мистер Манн.

— Неужто мы не сможем встречаться с тобой вот так, хотя бы изредка? Просто — как добрые друзья?

Он говорит не «добрые друзья», a «good friends» — по-английски.

На загорелом лице Пола блеснула средиземноморская улыбка. Он тоже хорошо улыбался. Но это была совсем другая улыбка, не такая, как у нее.

Добрые друзья? И какого ж ответа он от меня ждет? Мы выбираемся из кабинки, сходим на твердую землю. Меня все еще малость пошатывает.

— Знаешь, не надо наезжать на Мидзухо-чан. Она всего лишь выполняла просьбу твоего мужа, — объясняет Ханеки, пока мы сходим по ступенькам, — и каждый мой волосок встает дыбом.

— Пройдите сюда, пожалуйста.

— Что ты сейчас сказал? Мой муж? Мой?

У выхода нас поджидают Мидзухо и Юта.

Мы переместились в середину зала, и, как всегда, завидев Марти, люди начали глазеть, шептаться и глупо улыбаться. Пол щелкнул пальцами, и из кухни принесли столик. Его быстро накрыли скатертью, поставили приборы, серебряный кубок с оливковым маслом и положили треугольные ломти крестьянского хлеба грубого помола. К нам подошла официантка. Это была та самая молодая женщина.

— Ответь мне, чей муж кого и о чем попросил?!

— Муцуки попросил. Меня… пригласить Ханеки-сан погулять с нами, — лепечет Мидзухо.

— Здравствуйте еще раз, — сказала она.

Мир плывет у меня перед глазами.

И пока Ханеки с Ютой поодаль крутятся на «тюльпане», Мидзухо рассказывает мне о телефонном разговоре, который состоялся у нее днем раньше. Рассказывает об идиотском звонке Муцуки. Он, похоже, уже тогда твердо решил с нами не ходить.

— Скажи-ка, — спросил Марти, — что это случилось со старым добрым стереотипом американской официантки? Которая обслуживает, лучезарно улыбаясь?

— Я пытаюсь узнать — почему? А он мне не говорит. А потом говорит-можно попросить тебя об одолжении? Говорит — знаю, что это прозвучит странно, но ты, случайно, не знакома с Ханеки, бывшим бой-френдом Секо? — Мидзухо тараторит все быстрее, она явно злится. — Я говорю — конечно, знакома, мы сколько раз все вчетвером общались, и все такое. А он спрашивает — не могла бы я, значит, пригласить вместо него в парк Ханеки? А я не знаю, что сказать. Я спрашиваю — да зачем? А он мне и отвечает: ну, понимаешь, состояние Секо в последнее время нестабильно. Депрессия у нее. Я говорю — ну и что с того? А твой Муцуки тут мне на полном серьезе и заявляет: по-моему, неплохо бы ей было любовника завести! Нет, вот так прямо и говорит, ты себе представляешь?! Я, конечно, говорю — я против. А он — что ты думаешь? Он смеется и говорит: я, понимаешь, в этом отношении для нее не гожусь. Не мое, понимаешь, это поле деятельности. А потом опять уже серьезно — только запомни, ей не любой ее бывший подойдет!

Кровь моя закипает от ярости. Хочется одного — немедленно помчаться домой и душу из него вышибить. Как он мог?! Глаза стало заволакивать слезами. Я прикрываю веки, но капли, горячие, как огонь, просачиваются сквозь ресницы и сбегают по щекам. Думаю — нет. Я его не прощу. Этого я не прощу ему никогда.

— У нее выходной, — ответила официантка. — Я принесу вам меню.

Я пытаюсь уйти, но Мидзухо хватает меня за руку.

— Ну, теперь твоя очередь объяснять, — заявляет она. — Что происходит? У вас, братцы, что, разлад какой-то?

— Мне не нужно меню, — сказал Марти, — потому что я уже Знаю, чего мне хочется.

И вот тут слезы льются рекой. Горло обжигает, я всхлипываю. Наверное, с этой красной до ушей физиономией я похожа на мартышку! Люди оглядываются в нашу сторону, но мне плевать. Значит, даже послание у него на пейджере сегодня утром — тоже часть хитрого плана?! А я-то за него беспокоилась, боялась — вдруг у него снова депрессия начнется, вдруг он опять есть перестанет! Я же на мертвых из-за него злилась!!! Подхватываю первое, что под руку попалось, — сумку Мидзухо — и принимаюсь швырять оземь ее содержимое, предмет за предметом. Упаковка желтеньких салфеток для рук. Косметичка. Записная книжечка. Коричневый кожаный футляр для темных очков. Щетка для волос. Пирожные для Юты. А Ханеки-то?! Господи, какой идиот! У него что — совсем ни стыда, ни совести?! Участвует в их кретинских интригах, делает, что ни прикажут! Я сажусь на землю и по-детски реву в голос.

Мидзухо присаживается рядом, гладит меня по плечу, но слезы не утихают. С карусели возвращаются Ханеки и Юта, вокруг нас потихоньку собираются люди. Я слышу их голоса, слышу, как кто-то спрашивает — ей что, с сердцем плохо?

— Я все равно его принесу. Для вашего друга. У нас сегодня есть несколько интересных блюд.

В конце концов меня, впервые в жизни, кладут на носилки и уносят в медпункт. Кладут на жесткую белоснежную койку. Мне уже совершенно все равно, что со мной происходит. У меня плакать и то сил не осталось. Пожилая женщина в белом пальцами приоткрывает мои веки, осматривает зрачки. Спрашивает:

— Как вы там, живы?

— Может быть, поговорим об этом снова, когда ты наденешь свой слуховой аппарат? — спросил Марти. — Смотри на меня внимательно и читай по моим губам: мы едим здесь всегда. Нам не нужно меню.

Снимает с меня туфли. Прикладывает ко лбу холодное мокрое полотенце.

— Вы просто чуть-чуть отдохните, а потом посмотрим, как будете себя чувствовать, — говорит она и сжимает мое запястье. — Господи Боже, да у вас же пульс зашкаливает!

— Оставь ее в покое, Марти, — сказал я.

Я хочу сказать ей: «Не надо, зря время теряете», — но так приятно ощущать на глазах прохладу полотенца, так приятно, когда ступни в одних чулках овевает свежий ветер! Там, наверное, где-то — открытое окно. Бодрая музыка и веселые голоса. Вспоминаю — когда-то, много лет назад, я филонила на уроках физкультуры и проводила целые часы, вот так же растянувшись на койке в школьном медпункте.

— Я стопроцентно иду звонить Муцуки, — говорит встревоженная Мидзухо. — Где бы он ни был, уверена, способ с ним связаться есть.

— Да! — Официантка впервые взглянула на меня. — Оставьте меня в покое, Марти.

— А я вот не считаю, что это — хорошая идея. Секо-сан — девушка экспрессивная. Иногда она способна на отчаянно импульсивные выходки. Полчасика, часик — и она совершенно успокоится. Не думаю, что стоит отрывать от работы ее мужа!

— Не в том дело, — выплевывает Мидзухо. — Речь о том, что виноват во всем он!

— Я буду есть макароны-спиральки с красным соусом, и он тоже, — сделал свой заказ Марти.

Щекой я чувствую чье-то дыхание. Чуть приоткрываю глаза — посмотреть, кто это. Из-под лежащего у меня на веках полотенца замечаю краюшек футболки Юты. Он склонился к кровати и серьезно меня рассматривает… да, я сейчас — зрелище еще то. Чувствую, как его взгляд ползет по моему лицу куда-то влево. Меня это начинает раздражать. Что делать — не знаю. Наконец, когда терпеть больше невозможно, рывком высвобождаю из-под простыни руку. На секунду он замирает… а потом протягивает свою дрожащую ручку и вкладывает ее в мою.

У него крошечная, теплая, влажная лапка.

— Спиральки, — послушно повторила официантка и записала это в свой крохотный блокнотик. — С красным соусом. Еще что-нибудь?

Муцуки приезжает, когда я то ли сплю, то ли дремлю. Какой-то бодрствующей частичкой сознания улавливаю голоса — вот Муцуки благодарит медсестру, а Мидзухо отчитывает Муцуки, а Муцуки и Ханеки, официально представленные друг другу, делают надлежащие реверансы. Муцуки медленно подходит к кровати. Напрягаю все свои чувства, пытаюсь ощутить его всем своим существом. Его шаги. Самый факт его присутствия.

Он откладывает полотенце. Убирает волосы, прилипшие к моему лбу. Ладонь его сухая и теплая, как осеннее солнце.

— Прости меня. Прости.

— И принеси-ка нам бутылку шампанского, — добавил Марти, похлопав ее по заду. — Вот и умница.

Кончиками пальцев он касается моих век. Говорит, говорит, но так тихо, что я никак не могу разобрать слов. Думаю — он знает, я не сплю. Я словно заперта в клетку из водяных струй. Мяконькое такое заточение. Муцуки преотлично понимает, через что мне приходится проходить, да и я тоже все о нем знаю. А Ханеки? А поддельный вызов на пейджер? Не могу больше на него злиться. Чувствую его пальцы на своих веках. Ну почему мы снова и снова мучаем друг друга?

— Секо, Секо! — Мидзухо легонько тянет меня за ногу, пытаясь разбудить.

— Убери свою вонючую лапу с моей задницы, пока я не сломала тебе руку, — ответила она. — Вот и умник.

— Все нормально. Пусть спит. Я заберу ее домой. Я на машине, — говорит Муцуки, и меня передергивает. Мне почти страшно. Могу сказать с уверенностью: сегодня я смогу вернуться домой, только притворяясь спящей. Это очевидно.

Муцуки подхватывает меня снизу, поднимает — и я утыкаюсь лицом ему в грудь. Чувствую его тепло, слышу биение его сердца. Чувствую себя уютно, как ребенок. Да, мы с ним никогда не занимались любовью — и пусть, все равно наши тела идеально подходят друг для друга.

— Хорошо, просто принеси нам выпить, — торопливо выпалил Марти, быстро убирая руку.

На парковке блеск закатного солнца отражается в бесчисленных рядах машин. Тело мое чуть покачивается в такт походки Муцуки. Приоткрыв глаза, я ищу взглядом старенькую, побитую малолитражку. Маленькую, темно-синюю. Любимую машину Муцуки.

— Мы, наверное, назад на метро поедем, — голос Ханеки.

Официантка ушла.

Они собираются уходить, и тут Мидзухо идет с главного козыря.

— Дождаться не могу завтрашнего дня, уж тогда-то я найду концы в этой истории, — говорит она.

— О боже, нужно было заказать еду на вынос, — вздохнул Марти, — или прийти сюда чуть пораньше.

А я забыла поблагодарить пожилую женщину в белом. Как неудобно!

— Извини за опоздание, — сказал я, — пробки.

— Берегите себя, — услышала я ее слова, когда мы выходили из медпункта.

— Да ладно…

И все, что я помню о ней, — ее ноги. Длинные, худые, как палочки, подвижные ноги.

Даже в машине я продолжаю притворяться спящей. Муцуки молчит, только ставит одну из моих любимых кассет. Мы еле тащимся по дороге над обрывом, и я начинаю вспоминать дом. Веранду с белыми перилами. Лилового человечка. Древо Кона. Я хочу, чтоб мы поторопились, чтоб как можно скорее были дома. По-прежнему прикрыв глаза, я открываю окно машины, и нежные переливы голоса оперной певицы мягко плывут ввысь, в вечернее небо.

— Я рад, что ты согласился на пятнадцатиминутную задержку, — улыбнулся я. — Обещаю, что шоу это ни чуточки не повредит.

— Ну, это всего лишь одно из новшеств, которые мы вводим, — ответил Марти. — Поэтому-то я и хотел с тобой поговорить.

Серебряные львы

Я вернулся из больницы. Секо смотрела телевизор в гостиной — и, судя по всему, смотрела очень увлеченно.

Я ждал, наконец, заметив, что Марти нервничает. У него была система дыхательных упражнений, когда надо было скрыть, что его лихорадит, но сейчас они почему-то не помогли. И в общем-то было не похоже, чтобы мы праздновали свою маленькую победу.

— Привет, я дома, — сказал я, но глаза ее были по-прежнему прикованы к двадцатипятидюймовому экрану.

— Еще я хочу, чтобы Сибхан чаще и усердней занималась поиском гостей, — продолжал Марти. — И я хочу, чтобы она каждый раз была на галерее. И я хочу, чтобы она не подпускала ко мне идиотов-начальников.

— Добро пожаловать домой [6], — пробормотала она.

Новый телевизор мы купили в кредит. Я уже явственно видел огромные пятна пыли по всему экрану.

Я не успел ответить. Официантка принесла шампанское и налила два бокала. Марти сделал большой глоток и уставился на свой бокал, его губы разомкнулись в неслышной отрыжке.

— Что смотришь?

— Телевизор смотрю, — молниеносно огрызнулась Секо.

Пока что выносить ее поведение было вполне возможно, и я просто пожал плечами и решил принять ее ответ за чистую монету. Снял рабочий костюм, почистил туфли, сходил в ванную умыться. Когда я вернулся в гостиную, передача уже закончилась.

— Извиняюсь, — сказал он.

— Что бы ты хотела на обед? — крикнул я, окидывая взглядом содержимое холодильника.

— Да все равно, — ответила она рассеянно, словно мысли ее блуждали где-то далеко, на волне телевизионной программы.

Мой бокал остался на столе.

В холодильнике еще оставалось мясо для гамбургеров, которые мы частично использовали вчера, так что я решил пустить его на фрикадельки. Да. Суп с фрикадельками. Неплохо.

— Так и о чем была передача? — На сей раз я подбирал слова более осторожно.

— Но все, что ты перечислил, — это же работа продюсера. — Я попытался улыбнуться. — Это моя работа.

— Это был документальный фильм. О диких животных. Там было про больную газель, она все бродила и бродила кругами, пока не упала мертвой. А потом про маленького слоненка, он наступил на собственный хобот и свалился. И про то, как зебры спариваются, и про то, как стая гиен сожрала гну. — Она продолжала, и в голосе ее слышалось восхищение. — Оказывается, антилопа гну может почуять дождь аж за пятьдесят километров! Но антилопы — слабые животные, а у них столько врагов — львы, гиены, гепарды… Каждый день антилоп убивает множество зверей!

Секо в подробностях повествовала мне об антилопах, пока я готовил обед. Теперь она не скупилась на детали. Меня удостоили весьма натуралистического описания, как именно убивают и пожирают бедняг гну. С какой скоростью гиены терзают свою добычу, какие жадные существа коршуны… Они даже мясо, оставшееся между ребер, выковыривают, сообщила мне Секо.

— Ну вот, это и есть те новшества, которые я хочу ввести.