91. 19^17—18. английский магазинчик Rising Star. — Словообразование Толстого, от английского magazine — журнал. Журнала этого в яснополянской библиотеке Толстого не сохранилось.

Лорд Рыжерож имел вшивую рыжую гриву — как у лживого зверя; и, в натуре, Щелкунчик частенько встречал его в рыжем лесу-чудесу — Рыжерож подло ползал на ржачных карачках, задрав свою рыжую жопу, и вынюхивал ржавую почву, как выживший из умишка Нахуйдоносер. \"Рыжерож ебанулся\", — ласково щелкал Щелкунчик. Рыжерож же в натуре считал, что может унюхать, где растут мандрагоры. Мандрагоры — это такие вкусные корешки, похожие на людишек.

Каргажо Пойваду, та — тоже туда же: любила рвать и мариновать мандрагоры. Она их держала в мензурках, и если они, придурки, не слушались, она поджигала под мензуркой спиртовку (чертовка), чтоб они прыгали — ножками дрыгали.

92. 19^18—19. Статья Elde[r] Evans о столетии Америк[анской] республики, — Фредерик Уильям Эванс (1808—1893), американец, старейшина главной общины шекеров в США, штат Нью-Йорк; находился в переписке с Толстым. См. тт. 65 и 66. Столетие Соединенных Штатов Америки отмечалось в 1887 г.

У Каргажо Пойваду еще была жуткая мазь — от нее деревенские олухи очумевали, и, сморщившись, перлись в замочные скважины — и большущие банки со скиснувшим сливовым соком.



Однажды две шестерки Рыжерожа, Стенополз и Птицедав, пошли в лес чудес — подслушать пиздеж поганок. Когда они, с превеликим трудом, дотащились до дома тем вечером, на них было жутко смотреть: бедняга Стенополз был вывернут наизнанку, а Птицедав представлял собой просто башку, из-под которой торчали две мощные ступни. \"Это все Каргажо Пойваду\", — прокрякал последний, косясь снизу вверх на Щелкунчика, — \"Каргажо Пойваду совершила сей грязный поступок\". Щелкунчик решил было выпнуть урода за крепостные валы, будто мячик для регби, но передумал, глумливо оскалился и произнес свысока: \"Все крахмал, Птицедав, я прикажу Троллей Бутсу исправить твой ростик на дыбе. А что до тебя, Стенополз — соберись, да и все\".

17 февраля. Стр. 19—20.

НИКАКИХ ОРЕШКОВ РЫЖЕРОЖУ

В Рыжемире был Предрыждественский День.

93. 20⁸. Крез и Солон. — Крез — последний царь Лидии, древнего государства Малой Азии. Обладал огромным богатством.

\"Разыщите мне наиушлейших шестерок\", — приказал Рыжерож; \"Злобушку, Дровоссука, старпера Пачкуху, Недорохля, Малыша-Опарыша, Гадюшку Клизмуса, Гняву, Гвоздиллу, Пидора Пенку, Боливара-Блевара и Ферди Брюггера. Пошлите их в лес чудес, пусть поищут орешков к моему Рыждественскому Чаебитью\".

Солон (639—559 до н.э.) — греческий философ, афинский законодатель.

Щелкунчик прогнулся и отправил шестерок.

В яснополянской библиотеке сохранилась книжка: «Царь Крез и учитель Солон и другие рассказы», изд. «Посредник», М. 1890. Первое ее издание — 1886 г.

Спустя два часа Пачкуха приперся обратно — один и с пустыми клешнями.

94. 20^13—14. Прочел китайское: Иу говорил.... новое. — Приведенная Толстым мысль была высказана не Иу, а Конфуцием и вошла в книгу афоризмов Конфуция и его бесед с учениками «Лунь-юй».

\"В чем дело?\" — прощелкал Щелкунчик.

95. 20¹⁵. Нынче прочел ужасы детоубийства в Варшаве — Сообщения о раскрытом в Варшаве преступлении Скублинской печатались ежедневно, начиная с 9 февраля, в «Русских ведомостях».

\"Ну, это…\" — промямлил Пачкуха, — \"В лесу-чудесу было десять щелей, в которых лежали орешки на донышке. Злобушка, Дровоссук, Недорохль, Малыш-Опарыш, Гадюшка Клизмус, Гнява, Гвоздилла, Пидор Пенка, Боливар-Блевар и Ферди Брюггер втиснулись в эти десять щелей, чтоб надыбать орешков к Рыжерожеву Чаебитью, но застряли внутри и задохлись на месте\".

96. 20^15—16. и по этому случаю писал — Статью «По поводу дела Скублинской» см. в т. 27, стр. 536—540. Дела Скублинской Толстой коснулся еще в письме к X. Л. Кантеру от 9 апреля 1890 г. (т. 65).

\"Ну и что ты решил предпринять?\"

97. 20^16—17. грустное письмо от Вас[илия] Ив[ановича]. — Письмо В. И. Алексеева от 10 февраля 1890 г.

\"Я рванул оттудова так, что протезы дымятся\".

98. 20^17—18. Письмо от Симона — православное — грустно, — Федор Павлович Симон (р. 1861). См. т. 50. Толстой ответил Симону большим письмом от 22 февраля 1890 г. См. т. 65.

\"Если бы ты был орешком, я разгрыз бы тебя и подал тебя на стол Рыжерожу\", — грозно гаркнул Щелкунчик и щелкнул железными жвалами.

99. 20^18—19. от Немолодышева.... написать так: — Ответ Толстого Никите Арсеньевичу Немолодышеву от 18 февраля см. в т. 65.

ЧУ! СЛЫШИШЬ? АНГЕЛ-РЫЖЕРОЖ ПОЕТ!



18 февраля. Стр. 20.

Однажды Рыжерож проснулся ржанним утром и с прискорбьем открыл, что, пока он храпел, Каргажо Пойваду подло сперла его рыжерылую рожу. Он не смог посмотреться в зеркало, ибо сраная ведьма сперла и рыжие бельма, но дрожащие рыжие пальцы сказали ему, что вместо лица у него теперь — просто ровный лоскут рыжей кожи. Рыжерож хотел кликнуть Щелкунчика, но не смог завизжать — Каргажо Пойваду сперла и рыжий рот. Он услышал лишь только, как что-то рыгнуло в его рыжей глотке, будто пернула рыба в воде. И, поскольку шершавая шлюха сперла и рыжее рыло, Рыжерож не унюхал, какую рвотную вонь источал скисший сливовый сок, каковым Каргажо Пойваду наблевала на лордову наволочку.

100. 20³². Прочел о Кублинской в Варшаве. И писал. — Правильно: Скублинской. См. прим. 95 и 96.

101. 20³⁴. Буткевич с братом. — Анатолий Степанович Буткевич и его брат, молодой в то время врач Андрей Степанович Буткевич. См. т. 50.

К счастью, Щелкунчик — старичок-побегунчик — вскоре притопал, чтоб подать Рыжерожу его ржачный завтрак: рыжую селедку и рыжий мармелад на ржавых ржаных солдатиках. \"Ничаво-ничаво, Лорд Рыжерож\", — щелкнул он, — \"Не пужайтеся так. Я добуду вам новую рыжую рожу.\"



19 февраля. Стр. 20—21.

И Щелкунчик понесся в свою кладовую, где выращивал для Рыжерожа запасную рыжую рожу из клочков рыжей кожи, остававшейся на краях Рыжерожевой ванны — ибо знал про все подлые трюки Каргажо Пойваду.

102. 20^36—37. читал Истор[ический] В[естник] о декабристах. — М. В. Головинский, «Декабрист князь Е. П. Оболенский (Пять неизданных писем и некоторые о нем сведения)» — «Исторический вестник», 1890, 1, стр. 115—145.

\"Ну и странная же у вас, у людёв, порой рожа бывает\", — прощелкал Щелкунчик, наклеив хозяину новую рожу.



20 февраля. Стр. 21.

\"Я тебе сейчас врежу в твою\", — ответствовал Рыжерож новехоньким рыжим ртом.

103. 21²². В New Christianity прочел: — «The New Christianity» — сектантский журнал, издававшийся в Филадельфии с 1888 по 1906 г.

ПЫРНУТЬ РЫЖЕРОЖА



\"Пырнуть меня можно лишь рыжим пером\", — так говорил Рыжерож. Щелкунчик, Рыжерожев подлизунчик, пошел в лес чудес по кроличий кал, и в лесу-чудесу напоролся на парочку Смоляных Лялек, про прозвищу Пыхтячья Отбивнушка и Бумажья Черепушка.

22 февраля. Стр. 21.

Пыхтячья Отбивнушка перла Бумажью Черепушку на кресле-каталке из злобных деревяшек с ножами на колесах, и вопила на всю опушку: \"Свечной нагар, орешки и опарыши — гребите на берег, гребаные ублюдки!\"

104. 21²⁶. Ездил за Мамоновым[и]. — Ольга Александровна Дмитриева-Мамонова, рожд. Рачинская, вдова Э. А. Дмитриева-Мамонова, и ее дочь Софья Эммануиловна (1860—1946), подруга Татьяны Львовны. С. Э. Мамонова в этот свой приезд приняла участие в переписывании «Плодов просвещения». См. т. 27, стр. 666, описание рукописей под № 14.

Это было смертное богохульство, ибо только лишь Лорд Рыжерож имел привилегию произносить вслух сии святые слова в Рыжемире. Щелкунчик взял под арест поганых похабников, и теперь они оба сидели в колодках в сырых казематах Рыжерожева Замка.



\"Слушай сюда, Пыхтячья Отбивнушка\", — сказал Лорд Рыжерож, — \"Я только что смыл твою сестру в унитаз. Ну а что до тебя, Бумажья Черепушка — ты, кажется, зовешься Смоляная Лялька?\"

24 февраля. Стр. 22.

НОЧЬ РЫЖЕРОЖА

105. 22^20—21. писал письма. — За дни 21—23 февраля 1890 г. Толстой написал письма: 21 февраля — сыну Л. Л. Толстому и Д. А. Хилкову; 22 февраля — А. И. Аполлову, Н. В. Рейнгарду и Ф. П. Симону и первую редакцию письма к Баллу. См. т. 65.

106. 22²². Собрались ехать. — 13 февраля 1890 г., зайдя вместе со своими гостями к яснополянскому крестьянину Ипату (Липату) Пелагеюшкину, Толстой спрашивал его о гужевой дороге в Оптину пустынь (сообщение Ф. А. Желтова от 15 января 1930 г.).

В один прекрасный день, Добрый Король Гландоглот и его Первая Шестерка Мальчик-Бакланщик нанесли визит в Рыжемир. Лорд Рыжерож приготовил в их честь банкет, состоявший из соней-мышей, запеченных в сере из ушей, шестисот мозгов фламинго, пострадавших от подков, сосисок из акульих писек, верблюжьих пяток и тысячи жирных ласок, и в ту же прекрасную ночь они все уселись за стол.

107. 22²². Приезжает Кузм[инский]. — Александр Михайлович Кузминский (1843—1917), в то время прокурор Петербургской судебной палаты.



\"Мне не нравятся ласки\" — сказал Мальчик-Бакланщик.

25 февраля. Стр. 22.

108. 22²⁸. Переделал письмо Балу и послал. — См. письмо Толстого к А. Баллу от 21—24 февраля в т. 65.

РЫЖЕРОЖ НЮХНУЛ ПОРОХУ

109. 22^28—29. Написал письма Литошенко.... Вас[илию] Ив[ановичу] — Письма Дмитрию Абрамовичу Литошенко и Василию Ивановичу Алексееву неизвестны.

Лорд Рыжерож был без ума от зверушек. У него было целое стадо рыжрафов, он держал их в конюшне и кормил только сахарной пудрой. Когда у рыжрафов выпали зубья, Лорд Рыжерож их собрал и засунул себе под подушку.

Наутро Щелкунчик нашел Рыжерожа в постели — тот был весь издырявлен копытами, на него капал дождик сквозь дырки на потолке.

110. 22²⁹. Хилкову, См. прим. 105.

\"Ангел-хранитель рыжрафовых зубьев не помещается в моей спальне\", — горько сказал Рыжерож.

111. 22²⁹. и еще 3. — См. — прим. 105.

РЫЖЕРОЖ ЗНАЕТ

112. 22³². Собрались и поехали в 10. — В Оптину пустынь. Об этой поездке имеются краткие сведения в статье-воспоминаниях С. А. Толстой: «Четыре посещения гр. Л. Н. Толстого монастыря Оптина пустынь» — ТЕ, 1913, отд. III, стр. 6—7. В них ошибочно указано, что с Толстым ездила Вера Сергеевна Толстая: в действительности ездила Вера Александровна Кузминская.

\"Я знаю\", — сказал Рыжерож.

113. 23². Получил письмо от Ге. — Письмо от художника H. Н. Ге (из Петербурга) Толстой получил 25 февраля. Сохранился набросок ответной телеграммы Толстого: «Буду дома только второго марта», но неизвестно, была ли телеграмма отправлена и откуда. См. т. 65.

БЕЛЫЙ ЧЕРЕП



Книга Миссона

26 февраля. Стр. 23.

Глава Первая

ГРЯЗЬ водопадами, черви в грязи, в каждом черве первичный слизень будущей жизни. Миллион лет один дождь. Затем солнце утверждает свою тиранию, испаряя все океаны, рыбы бросаются на берег, чтоб, корчась на брюхе, отрастить члены, стряхнуть чешую и покрыться шерстью, пока земная кора скрежещет, трещит и лопается, эякулируя колоннами магмы. Города громоздятся на бедроке хищничества, копуляции и убийства. Каждый порт есть врата огня, сквозь которые должен пройти любой, кто ищет свою настоящую, древнюю родословную.

114. 23⁴. Машиньки нет. — Толстой приехал 26 февраля 1890 г. в Белев с мыслью повидать свою сестру Марию Николаевну Толстую, жившую зиму 1889/90 г. в г. Белеве, в Крестовоздвиженском женском монастыре.

Я населяю кольцо миров, непохожее на кольцо, а потому поддаюсь всяким формам атомного принужденья, экуменических для епархии бледного эвагинатора. Рожденный слиянием черных зефиров, донесенный напившимся лунного света шпангоутом от Марсельских сетей до лучезарных заливов, где я плавал как дух безымянный; и у безводного склепа земли наш балласт соляных эмбрионов откатился вдоль киля к корме, днище било по кремневой гальке, перлини петлями висли над ониксовыми люками, молния вшила сапфирные трещины в капюшоны.

115. 23⁴. Я пошел к Пастухову. — См. прим. 3.

Кости коров текли по крысиным каналам, личинки, очищенные от дерьма вороными чайками. Колокольни пронзали нависшие тучи, стерегли переулки, в которых матросы, фламандцы и португальцы, вгоняли горячую сперму кулаками в зобы. Неаполь. Все крысы отстали.

116. 23⁵. Письмо от Долнера. — Анатолий Владиславович Дольнер (1867—1896), товарищ А. А. Пастухова. См. т. 50.

В Риме бурлил пурпурный армагеддон; за папскими стенами — нищие, трясущие кубки с зубами; слепые собаки сосали обрубки, ребра торчали из шкур, домовые мочились на вагинальные губы мамаш, умоляющих карканьем об облегченьи, сгоняя мух, полных крови. Златые врата не впустили меня, но ночью я пришел вновь и вымолвил имя болезни теней.



Мой осутаненный гид, что принес мне мощи Гальвани, завернутые в муслин, пахал факелом лабиринты, покуда мы не спустились до алтаря. Здесь рубины распространяли заразу. Клир вылизывал деньгооких шлюх медвежьей божбой, бриллиантовый норковый мех и кларет рябили под головнями, пальцы в кольцах вонзали серебристые стебли распятий в благовонные ректумы, затем шпоры голых мертвых нищенствующих монахов притопали к краю медвежьей ямы. Треск костей между вспененных челюстей, стоны и плюющие угли, жадно сосущие губы в помаде на членах священников завели меня вглубь палат, легкие, полные семени, дыма, слюны, крови, меха и кала блевали, пока я хватал свой приз, тот, которому царствовать в нашем трюме чудес.

27 февраля. Стр. 23.

К счастью, я сумел обмануть охрану и вынести его в кулаке, завалился в кабак, где с трехголовым утробным плодом, голым под моим боком, я пил, чтоб изгнать грехи, до которых унизились мои злые глаза. Я понял, что шестнадцать лет жизни провел исключительно в кратковременных остановках; первой, когда-то, стала эта проклятая коса, последней — привидения-рифы, темные и холодные, как могилы. Ночной океан даровал мне свое утешенье. На суше огонь и солнце чертей обжигали меня, прах, развеянный человечьими псами. Религия была лишь уздой на тех немощных, что обитали в адах, которые возмечтали объять, голод с чумой оплетали шипами их кости, покуда в роскошных соборах оргии вязли в разнузданном отвращеньи. Никто не мог назвать мое имя, никто не мог бросить мне вызов без кровавой отдачи. Брат-эмбрион и пиво стали моей вероломной формой.

117. 23¹⁶. В Оптиной Маш[инька] только и говорила про Амвр[осия], — М. Н. Толстая находилась под сильным влиянием оптинского старца Амвросия, и самое ее поступление в монастырь произошло под его воздействием, о чем пишет в своих воспоминаниях старшая дочь М. Н. Толстой Варвара Валерьяновна Нагорнова (В. В. Нагорнова, «О М. Н. Толстой»).

118. 23^17—18. Подтверждается то, что я видел в Киеве — Толстой был в Киеве 14—16 июня 1879 г. См. письмо к С. А. Толстой от 14 июня 1879 г., т. 83, № 154.

119. 23^19—25. был у Амвросия.... что ей нужно. — Амвросий (Александр Михайлович Гренков, 1812—1891), оптинский монах. О свидании с ним в 1890 г. Толстого см. статью С. А. Толстой «Четыре посещения гр. Л. Н. Толстого монастыря Оптина пустынь» — ТЕ, 1913, III, стр. 3—7.

120. 23²¹. Борис умилил меня. — Борис Вячеславович Шидловский, двоюродный брат Софьи Андреевны Толстой, в то время монах Оптиной пустыни.



28 февраля. Стр. 23—24.

121. 23³⁵—24¹. Был у Леонтьева. Прекрасно беседовали.... наше отношение к вере. — Константин Николаевич Леонтьев (1831—1891) — романист, критик, публицист крайне реакционного направления. С 1887 г. жил в Оптиной пустыни и в 1891 г. постригся в монахи. Автор нескольких работ о Толстом.

О свидании и беседах Толстого с Леонтьевым 28 февраля 1890 г. в Оптиной пустыни см. сборник «Памяти Константина Николаевича Леонтьева», Спб. 1911, стр. 135.

122. 24^1—2. Потом поехали. Весело ехали до Мишнева, — Из Оптиной пустыни Толстой со своими спутницами поехал на лошадях, но более коротким путем: минуя Белев, прямо на Одоев. Остановку сделали в селе Мишнево Лихвинского уезда Калужской губернии.



2 марта. Стр. 24.

123. 24⁷. Ге — Н. Н. Ге заехал в Ясную Поляну на обратном пути из Петербурга в свой черниговский хутор.

124. 24^8—9. Ге рассказывал про храм в память А[лександра] II. Как все украли. — В то время в Петербурге на набережной Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова), на месте, где был смертельно ранен Александр II, строился храм Воскресения, заложенный в 1883 г. Ассигнованные и собранные «на построение храма» миллионные суммы, попадавшие в ведение комитета, растрачивались. Вследствие систематических хищений храм был закончен только в 1907 г.

125. 24^9—10. Губки[на] говорила о Еванг[елии]. — А. С. Губкина (см. т. 50) приехала из Москвы в Ясную Поляну утром 1 марта 1890 г., а 4 марта утром уехала. Разговор свой с Толстым в это свидание о «Крейцеровой сонате» А. С. Губкина подробно сообщила в письме к своей сестре, Е. С. Губкиной, от 9 апреля 1890 г. (ГМТ), Увезла она от Толстого рукопись повести «Ходите в свете, пока есть свет», чтобы переписать ее для себя, и письмо Толстого к А. С. Буткевичу с просьбой дать ей для той же цели рукопись «Критики догматического богословия».

126. 24¹⁰. Письмо от Маши. Нынче ответил. — Это письмо М. Н. Толстой и ответ Толстого неизвестны.

127. 24¹¹. Интересно письмо девицы. — Письмо не сохранилось.



9 марта. Стр. 24—25.

128. 24^14—15. Всё еще болит сильно после сильной боли, начавшейся 3-го дня ночью; — По сообщению С. А. Толстой, у Льва Николаевича «6-го марта сделались сильнейшие боли в области живота и печени. 7-го боли усилились, и результатом их была сильнейшая желтуха». См. С. А. Толстая, «Четыре посещения гр. Л. Н. Толстого монастыря Оптина пустынь» — ТЕ, 1913, стр. 7.

129. 24¹⁶. Ругин здесь. — Иван Дмитриевич Ругин. Это свое пребывание у Толстого и разговоры с ним И. Д. Ругин подробно описал в письме к Н. С. Лескову от 17 марта 1890 г. См. «Лев Николаевич Толстой. Юбилейный сборник», Гиз, 1928, стр. 322—326.

130. 25¹. Читаю всё Лескова.... неправдиво. — Какие произведения Н. С. Лескова читал Толстой в начале марта 1890 г., установить не удалось. В яснополянской библиотеке сохранилось «Собрание сочинений» Н. Лескова, изд. А. Ф. Маркса, Спб. 1889—1890. К марту 1890 г. из печати вышли первые девять томов этого издания.

131. 25^2—6. Сёрежа говорит: надо быть занятым.... неудержимо призвание. — Сергей Львович Толстой, старший сын Толстого, в 1890 г. жил в Петербурге, служил в Министерстве внутренних дел и был участником подготовлявшегося в то время Международного тюремного конгресса, к чему иронически относился Толстой. См. в связи с этой записью воспоминания С. Л. Толстого «Очерки былого», Гослитиздат, М. 1949, стр. 183—187.

132. 25¹⁶. (картина Ге) — «Что есть истина?».

133. 25²⁶. Победоносцев, — Константин Петрович Победоносцев (1827—1907), крайний реакционер, руководитель реакционной политики царствований Александра III и Николая II. С 1880 по 1905 г. был оберпрокурором Синода.

134. 25²⁶. Никанор, — Никанор (Александр Иванович Бровкович, 1827—1890), архиепископ херсонский и одесский, неоднократно выступавший против Толстого.

135. 25²⁶. Скабич[евский], — Александр Михайлович Скабичевский (1838—1910), историк литературы и литературный критик, примыкавший к либерально-умеренной группе буржуазной интеллигенции. В своих статьях резко критиковал художественное творчество Толстого, в частности «Анну Каренину». См. «Сочинения А. М. Скабического», 2 т., 184 изд. Ф. Павленкова, Спб. 1890, и его же «Историю новейшей русской литературы. 1848—1892 гг.» (пять изданий).

136. 25^31—32. когда вели на казнь декабристов, — В феврале 1898 г. Толстой предлагал Репину сюжет для исторической картины на тему «Казнь декабристов» (см. дневник T. Л. Толстой (Сухотиной) — ТПТ, 3, стр. 66—67). В своих записях от 12 августа 1903 г. А. Б. Гольденвейзер приводит высказывания Толстого по поводу картины казни декабристов. См. «Вблизи Толстого», I, М. 1922, стр. 117.

Некто Караччоли подсел за столик, представившись служкой, ставшим священником и до известных границ некромантом, и сквозь радугу дыма и оленьего жира проступила собачья вавилонская башня, оттиск шлюшьей ладони на свежем навозе в винно-красной соломе, веер куриных перьев с его богохульствами. Мертвецы, поведал он мне, никогда не лгут, и потому их кости приоткрывают правду. Мой пресвятой хозяин был содомитом, алтарь его окружали головы мулов, плевавшиеся опарышами, в то время как он разрывал жопу служкам; когда же служки кончались, он посылал за уличными торговцами и наслаждался поносными корками, глазировавшими их костлявые ляжки. Я наблюдал, как он ссыт в их открытые рты, пока свечи из жира младенцев горели и глаза мулов гноились в отрубленных черепах. На кладбище было чище, чем там, его обитатели были полностью автономны в безветренных океанах гумуса.

137. 25^32—33. заключенные — несчастные в Каре — См. прим. 19.



8 марта. Стр. 25.

Потом он вытащил из-под сутаны берцовую кость, бросил ее крутиться на дерево, и туда, куда она указала, мы бросились вместе с вином и утробным плодом, псы с проститутками по пятам, и нашли тропу назад до Неаполя, пока выла луна.

138. 25³⁵. Много о Кр[ейцеровой] Сон[ате]. — В числе писем о «Крейцеровой сонате», полученных Толстым, видимо, было письмо от В. П. Прохорова. См. прим. 144.



В двух днях пути от Ливорно два судна прорезали небо, темное как свинец, и, когда они зашли к нам с кормы, мы увидели флаг саллинских пиратов, ниггерски-черный, украшенный кругом из похабных костей. Один корабль подтянулся к правому борту, жерла вспыхнули в сумерках, и малокалиберные пушечные ядра, раскаленные докрасна, испарили визжащие брызги; большинство на излете отскочило от корпуса, а одно проскакало по юту и оторвало голень Жану Брокэру, который подвел Викторию ближе, стирая шарниры штурвала; затем все пятнадцать пушек с нашего правого борта снесли негодяев в море.

10 марта. Стр. 26.

139. 26^19—20. Приезжал Давыдов. Комедия опять, кажется, нравится людям. — Н. В. Давыдов рассказывает в своих воспоминаниях: «Успех спектакля «Плоды просвещения» в Ясной Поляне (30 декабря 1889 г.) побудил меня попросить Льва Николаевича разрешить мне поставить «Плоды просвещения» в Туле, но уже публично и платно в пользу исправительного приюта. Лев Николаевич согласился, но с тем, чтобы я взял на себя хлопоты перед драматической цензурой о разрешении «Плодов» к представлению на сцене». См. Н. В. Давыдов, «Из прошлого», 2-е изд., М. 1914, стр. 250, и «Сборник воспоминаний о Л. Н. Толстом», изд. «Златоцвет», М. 1911, стр. 23—24. См. также прим. 199.

Но тут абордажные крючья вцепились в наш левый борт, два носа с грохотом бились, вздымаясь и опускаясь; над головой нависли пугающие созвездия. Сперва мы подумали, что стервятники — в масках; но сумерки и пистолетный дым отступили, выдав морских прокаженных с лицами, напрочь сгноенными сифилисом и гангреной, ампутантов с крюками, когтями и ножнами из металла, в штанах, разорванных вдоль промежности, чтобы рак простаты дышал свежим воздухом. Короткая перестрелка — и мы навалились на них, причитавших, как свиньи, фригидный туман повис арабесками, и хотя кое-кто из нас полег клочьями, мы их всех порубили в капусту. Их капитан был голландцем, с бородой, полной вшей-говноедов и туго намотанной на папильотки крысиных хвостов и человеческих пальцев; вбив носок сапога ему в таз, я буравил лезвием его ребра, пока они не обрушились в Ад, как сосульки; кишки его расползлись по шипящей палубе, и он с язвенной руганью присягнул водяным, что шатаются в дюнах у порта Эрколь. На последнем пальце его последней руки — кольцо-печатка из арктического топаза, с гравировкой из космических символов, грязных ракообразных, образованных звездами, чьи нелепые чучела были насечены на каждой фасетке изделия.

140. 26²⁰. Раевски[е] тут, — Иван Иванович и Петр Иванович Раевские.

141. 26²⁰. Бергеры. — Иван, Михаил и Сергей Александровичи Бергеры, племянники И. И. Раевского.

Это было чумное судно с падальной палубой. Сбросив ломами крышки с бочек для дождевой воды, мы обнаружили, что они нашпигованы головами, на сморщенной коже были наколоты знаки, нагло заимствованные из некой соленой алхимии. Такелаж был покрыт наростами скелетовидных нетопырей, на каждом узле развевались гирлянды отрубленных рук, терявшиеся в слепоте. Три трупа, лишенные лиц, вращались над нами, свисая с нок-рей на веревках, кончавшихся сломанной шеей, одеты в пробитую саблей и чайками засранную парчу каперов-англичан. Везде ссали крысы.

142. 26^22—23. Читаю Лескова. Жалко, что неправдив. — Как сказать это. — Отзыв о Лескове см. также в письме Толстого к Лескову от 2 декабря 1890 г. (т. 65).

Караччоли, нянча мушкетные раны, одним глазом глянул внутрь трюма, захлопнул все люки и с помощью Жана Бесаса облил все, что можно, смолой и разбрызгал огонь. Колония прокаженных, сказал он, с червями в бумажной коже, черные стойла поноса, вставшие на дыбы, жующие то, что крысы оставили от попугаев и обезьян, а посредине — гранитная печка, в которую кто-то плевался костями людей, галерея, где черепа едят черепа, а дьяволы забирают отставших. В эту черную пятницу парус наш облобызала чума, смерть стала нашим кормчим.



Засим он взялся вместе со всеми рубить канаты, и, когда судна расстались, качаясь, я вздернул на крюк их корабельную шлюху, горбатую шавку, чье бельмоглазое рыло с торчащими бивнями бросило свиноподобную тень на палубу. Я приказал матросам выпотрошить горгулью и распять на носу, чтоб дубилась ветром и солью, покуда корабль чумы горит жертвенным пламенем, медленно превращаясь в пепельную спираль. Ни звука не донеслось с вельбота, лишь вздох отхаркнулся вовнутрь, а потом мачты рухнули. Солнце вскипело от трансфинитного зверства вне поля нашего зренья, когда мы взяли курс на Мартинику сквозь оранжевые буруны.

11 марта. Стр. 26—27.

Еженощно бранясь с полубака, в который он впился, как в сатанинскую кафедру, вздыбленную на мертвом малиновом небе, Караччоли опутал команду заклятьями адского пламени и пенной накипью анархии и измены. Пока матросы передавали по кругу бутыль, звездные конфигурации складывались в нашу пользу, а паруса вздувались от знойного воздуха, веющего из Гондураса, я обедал под палубой с грязной кожей Лемюэля Баррета, лисоголовым парнем из Кларкенуэлла, и гигантскими ободранными костями Дэна Кайануса, вырытыми на Дублинском кладбище безымянными воскресителями, перевезенными на корабле в Холихед, а затем на телеге в сам Девонпорт, где их погрузили на фрахтовый бриг, потопленный нами в Кадисе. Там была также целая половая труба, сшитая из влагалищ сестер Чалкёрст, залитая твердой молассой, и человеческий торс, что Томас Швейкер повесил в меду, с плавниками морского котика вместо конечностей. Принцем сей королевской семьи был призрак-младенец, чьи шесть бледных глаз, ныне ссохшихся, некогда дергались в спазме по приказу Гальвани; теперь они стали прахом, и прах был во рту у всех, кто плыл на Виктории.

На пятнадцатую ночь чернь восстала, море стало эбеновым зеркалом в раме из кружев крадущихся кольев света, Караччоли божился, что дельфины, сопровождавшие нас к земле, были воскресшими душами моряков, утонувших когда-то в нездешних водоворотах. Громовые фигуры или белый огонь, барабаны дождя или битый рассудок, сказал он, тайфуны и водопады вредителей или плавучие льдины несущие скорпионов, явитесь аннигилировать гримасу религии; убийцы свободы хотят нашу шкуру со времен колыбели и свечи которые они зажигают в полночь приговорили волка к смерти от голода. Похороны часов уже здесь.

143. 26^24—25. статью Янжула, читал. — И. И. Янжул, «Практическая филантропия в Англии» — «Вестник Европы», 1890, 2 и 3.

Жан Бесас произнес, Мятеж, с ручейками шрамов вокруг его горла.

144. 26^28—29. Думал о послесловии в форме ответа па письмо Прох[орова]. — Василий Петрович Прохоров в письме от 6 марта 1890 г. просил сообщить основную мысль «Крейцеровой сонаты». См. т. 27, стр. 628. Толстой написал в форме ответа Прохорову один из вариантов (третью редакцию) «Послесловия к «Крейцеровой сонате» (т. 27, стр. 425—427), но затем отказался от этой формы (см. т. 27, стр. 629). Прохорову же ответила по его поручению М. Л. Толстая. См. т. 65.

Нет, еще круче. Я есть дерьмо Христово.



Какие-то вокативы бросились за борт, другие заглохли в палубном иле, Бесас объявил итальянца нашим пророком, пурпурный морской туман закутал Фурре в энигму, покуда тот кричал петухом. Упившись ромовым пуншем, Ле Тондю потерял всякий стыд, с глазами, упертыми в зону, где голосили козлиные головы. Будто бы негативность отсутствующей страны окисляла наш компас, криво забросив нас в цирк-шапито заблудившихся душ, которые тралили ночные валы, налагая забвенье на смертную мысль вплоть до первой пульсации оплодотворенья.

15 марта. Стр. 27.

145. 27⁹. Приехал Вас[илий] Ив[анович] — В. И. Алексеев.

Потом грянул вахтенный колокол. Капитан Фурбен со своим помощником вышли на палубы, медники со смолой проецируют силуэты на серый холст, матросы мертвецки пьяны и не отражают туманности, кои какими-то древними импульсами тянут огромных, безумных левиафанов на глубине двадцати саженей.

За пятьсот лиг до Мартиники день изрыгнул киноварный свет, в напластованьях которого оба борта окутало тленье. Первое же ядро пробило Фурбена и разорвало его пополам, мертвые искры на палубе и цветные дымы — то был Винчелси, английский военный корабль с сорока пушками, жутко светающий по левому борту. Делая поровну узлов, оба судна мертво встали на якорь и раскочегарили канонаду. Спустя пятнадцать минут наш второй капитан и три его лейтенанта валялись в Аду; владелец нашего судна хотел было выпустить жалобный флаг, но пистолет Караччоли прочистил ему башку, бедлам сладкой крови и белых мозгов окрестил полотнище. Мы не сдадимся.

146. 27^9—10. Файнерман. — Исаак Борисович Файнерман. См. т. 50.

Промеж кораблей расцвел алый пролив, взбаламучен огромными белыми акулами, рвавшими и пилившими безногие торсы, кусавшими в ярости якорные цепи и бревна, снимавшими с пенистой океанской менструхи отдельные кисти, кишки и ступни, и резко нырявшими в беспросветную абсолютность. Чайки парили, клевали кровавые комья, кружили на крыльях, подбитых свирепыми пулями. Я вдруг увидел, как Жан Брокэр слетел с поста рулевого, и как в тот момент, когда он вломился в скользкую дрянь, беременная королева акул восстала из склепа кораллов, с человеческим мясом на каждом резце и размолотой головой англичанина в центре шарнира чудовищных челюстей, которые смяли Брокэра, тысячелетия опустошений в ее глазах закодированы посекундно. Я готов клясться: он умер, смеясь как дитя.



Спустя три часа Винчелси накрылся, бочонки с порохом воспламенились от искры, титан затонул за одну минуту. Мы опустили ялик на бурные воды, взрезали носом валы в лоскутах обгорелой от пороха и обгрызенной кожи, окровавленных перьев и разломанных досок, брамсели спутались с такелажем, уже волочившим члены и внутренности, один из марселей вздулся и хлюпал от липких лент скотобойни. Единственным выжившим был лейтенант, так что мы уложили его в каюте нашего мертвого лейтенанта с акульей культей ноги; его пробрала лихорадка, и он рассказал нам свернувшимися слогами о дрогах, везомых сворами раков в морозные дыры по ту сторону солнца. На следующий день вся каюта воняла отравленным страхом, и, умирая, он вскочил, как от грома, с фантомными кляксами вместо глаз, ужасно крича от боли, с которой морские черви буравили его голень в кисломолочной люльке акульего брюха, когда она разродилась тысячью алчных детенышей в тысяче саженей под уровнем моря.

15 марта. Стр. 27.

Пока его труп, завернутый мумией в конфискованный драный флаг Соединенного Королевства, засовывали в рундук, я вгляделся в дугу облаков, где сверкали и двигались лица демонов, угрожая разрухой. Графитное море расширилось до бесконечности, опийной и литургической. От этой амниотической сцены рассудок мой конвульсивно сжался, охвачен виденьями королевы акул, узревши свое проклятие в урагане ее неутолимого голода, но чувствуя стимул исследовать бездны ее собора в поисках тайных опочивален. Глаза ее были глазами моей мамаши.

147. 27^14—15. прочел покаянное письмо Сережи и ревел от радости. — Сергей Львович Толстой прислал отцу письмо в ответ на его письмо от 8 марта 1890 г. (см. т. 65).

148. 27¹⁶. письма Дужк[ину], — Письмо Леонтию Евсеевичу Душкину см. в т. 65.

Той ночью прилив вздыбил водные смерчи, сосущее небо затмилось от ветра, который когда-то выпорол сгнившие костяки Билли Брэнди и его молодцов, болтавшихся в Гавани Казней, потом распахал океанскую мертвую гладь, набирая скорость за долгие дни и недели, удвоился в Индии, где укрыл солнце за линзой гнойного меда, сквасивши козье молоко прямо в вымени, а теперь выдохся и завалил нас лавиной виселичного мяса и отвратительных, одутловатых опарышей. Тот, кто поймал их губами, выблевал все свои ромовые кишки, остальные пытались их вычесать пальцами прямо из сальных косиц и кудрявых бород, сапоги топотали, все бросились к помпам, чтоб смыть эту белую чуму в бушевавшее море. Луна была полной и ледяной, и висела, макая свой нижний край. Откуда-то с севера выплыл горестный гимн китов, нашел антифонию в наших трюмах, выжег наше отчаяние.

149. 27¹⁷. Чертк[ову], — Письмо В. Г. Черткову см. в т. 87, № 252.

С Мартиники виселица манит нас пальцем, горячий ошейник и кат; чтоб овладеть своей собственной смертью, нам надо заполнить летальное зеркало океана, увидеть белые черепа своих глаз. Отныне мы поплывем как один, и избранный править будет равно служить. Так говорил Караччоли, купаясь в прохладном милосердье рассвета, и, узрев свою автократию, команда возликовала, а я, кто скорей бы дал содрать с себя кожу, чем согласился таскать с собой имя — это ужасное клеймо человека — выбрал слово Миссон своим боевым псевдонимом, и объявил без всяких обиняков, что Миссон есть фантазм и галлюцинация в скованных разумах псов, что охотились в древних тундрах, где почва блевала фигурами из кипящего камня, сражаясь с лавовым небом, проклятым кожаными крылами, паучьими жвалами, гейзерами змеевидной серы.

150. 27¹⁷. Соловьеву, — 15 марта 1890 г. Толстой написал сочувственное письмо В. С. Соловьеву и Э. М. Диллону по поводу протеста против преследования евреев. См. т. 65 и прим. 259.

Ле Тондю, ныне ставший военным советником, вздумал поднять черный флаг, как если б мы были каким-то кортежем грачей, эмиссарами из седьмого Ада.

151. 27¹⁷. Хилкову, — Д. А. Хилкову. См. т. 65.

Мы не оденем лик смерти, сказал я, не убоимся печальных Саргассов. Отныне нок-рея, киль и кат объявляются ветхой рухлядью, ибо никто боле не согрешит против братьев своих, а вы и есть эти братья, и мы накормим врагов. Те, что пляшут под дудку своих цепей, вольны звать нас пиратами, но флаг наш будет из чистой слоновой кости, и слово СВОБОДА будет нашито на нем чистым золотом. Наше бдение абортирует рабство, высветлит тусклость людских сердец. Этой ночью мы бьемся на берегу Испании.

152. 27^17—18. Бугурусл[анскому] инспекто[ру] — Алексею Алексеевичу Зеленецкому, кандидату Петербургской духовной академии, в 1890 г. бывшему помощником смотрителя духовного училища в г. Бугуруслане Самарской губернии. См. т. 65.

Всем были розданы опийные трубки, многие, развалясь в гамаках, мычали в мечтах о закопанном громе и океанских щедротах в аркадах, мерцающих серебристым туманом, все прочие переплелись, словно плотский ковер, сверля жопные дыры, забитые жеваной лимфой дешевого табака, сося головки хуев со вшами под крайнею плотью, кровавая бойня в их мыслях и сперма в щелях их зубов. Караччоли стянул свою рясу, и Жан Бесас, чьи голые плечи были опутаны арканами шрамов, иглой и чернилами выколол на его руке орхидеи, молнии и волков, а падший священник тем временем декламировал гимны огня и содома. Его пророчества канули в прошлое; мы дрейфовали вне времени, вне богов, вне вины, без рабов и хозяев, сквозь горящую дымку, покуда солнца кровоточили над землями запада, и звездные пояса связали нас золотым заветом.

153. 27¹⁸. Сереже. — Письмо от 15 марта С. Л. Толстому см. в т. 65.



Глава Вторая

17 марта. Стр. 27—29.

НЕДЕЛИ мы плыли в сторону ночи, гнали Алголь за грань угасания. Караччоли потчевал нас повестями о подвигах Жиля де Рэ, что в собственном замке в Тиффоже жрал нежное мясо младенцев, пока крепостные рвы не наполнились их костями, и Уильяма Кида, что топал по Золотому Берегу и хоронил свои клады, как дикая кошка, что прячет помет. Однажды в полдень, неподалеку от Святого Кристофера, Фурре издал крик в своем вороньем гнезде, и через час мы нагнали английский шлюп под названьем Грифон, зацепили крюками и подтянули к себе. На борту его стадо христиан-пилигримов склонило колени в молитве, видимо, ожидая забоя, а может, и кольцевого проклятия содомии. Банда наемников везла их в пустыню. Мы облегчили их посудину ровно на две бочки рома и шесть свиных голов сахара, и благословили на куда уж как более доскональную смерть, в честь чего старина Миньон дал салют из тринадцати пушек.

154. 27^24—25. Говорил с Вас[илием] Ив[ановичем] — В. И. Алексеевым.

155. 28³³. Калигула, — Гай-Цезарь Калигула, римский император, младший сын Германика (12—41), известный своей жестокостью.

Один из их узников прыгнул к нам на борт — изрезанный шрамами, страшный как смерть молодчик, который сказал, что его зовут Вильям Брим, и что он служил юнгой у Жана Пети до того, как английский флот уничтожил его. Они гнали француза до самого Тауэра и вздернули на цепях задушили горячим ошейником со спущенными штанами засунули в жопу красную кочергу, кровавые вороны каркали в Ад, пока в главной башне Джэнглз-ведьмак вытягивал дыбу на три зарубки. С соломой в желудках парней повезли на телеге мимо глумливых лебедок к доминиканцам, подвесили за лодыжки к балкам покрытым синим говном голубей и инеем из полярного коридора, и дюйм за дюймом всплыла баржа смерти с палачом в капюшоне прибитым скобой для острастки, топор засвистел как неистовый жнец когда он взялся срубать плоды один за другим, кровь забрызгала палубу вытекла в гнусные желоба, разукрасив цветами речное лицо. Бейлифы вздели головы на колы и выставили перед злорадною чернью чтоб та оплевала их, а меня, слишком юного для мясорубки, отправили в Корниш на рудники и пятнадцать суток спустя я выскользнул из цепей и хотел перерезать тюремщику горло но передумал, ибо это был бы уже не мятеж а убийство а в нем я был неповинен. Я занимался контрабандой в Польперро в течение трех сезонов покуда акцизное управление не зашвырнуло меня на тюремный корабль, где заклеймило каленым железом. Он показал иероглифы (ouroboros — нигде не нашел) вздувшейся сморщенной плоти, свою негодяйская шею, горевшую от веревочных шрамов, и — на руках — пеньки пальцев, которые, якобы, все еще гнили в Брисбене. Он рассказал о рифах морской свиньи, о сифилисе и о том, как однажды ночью смерть забрела в трактир Адмирала Нельсона, выдула чертову дюжину пинтовых кружек горького пива и сгинула с первыми петухами. На другой день, рассказывал он, мы увидали в магической призме нарвала в венке из дохлых бакланов, и тут же смерч заграбастал посудину в воздух и опустил нас только у самых Самоа. В ответ на это наш Пьер показал свою шею в вышивке из коричневых крапинок. Это суть метки и жупелы нетопырей, белых, как сперма, гнездящихся в брюхе моря. Рядом с Финляндией есть затонувший вулкан, в его ропчущей ране — замерзшие гейзеры, грозные конусы дымного льда, по одному из которых я спустился макакой, выбив себе кулаками ступеньки, с лицом, голубым как яйцо зуйка. На дне была катакомба из пемзы, с крышей сосулек, где вверх ногами висели нетопыри. Не успели ребята выволочь меня вон, как тринадцать чудовищ покрыли меня броней из слоновой кости. Той ночью полночное солнце пурпурным лучом озарило дыру, и оттуда их вылезла целая тысяча, как белоснежный навоз из очка Сатаны.

156. 29^4—7. G[aston] B[oissier] пишет.... не вредило государству, — Гастон Буассье (1823—1908), французский историк и филолог. Толстой имеет в виду его статью «Etudes d’histoire réligieuse» [«Очерки истории религии»] — «Revue de deux Mondes», 98, 1 марта, 1890. На эту статью Толстой ссылается в первом черновом варианте начала трактата «Царство Божие внутри вас». Упоминаемое Толстым место статьи Буассье находится во второй главе (стр. 58—59 «Revue»).

Брим вытащил из мешка полосатого кота, что шипел. Этот Бес — крысолов, он надрочен на неприятности, и если у ваших крыс — крылья, то эти вот когти порвут их к хуям. Зверюга рванулась, скакнула на палубу, и впредь ее видели лишь по ночам, среди кучи-малы обезглавленных крачек и грызунов; так Билли Брим стал нашим экстерминатором.

157. 29^12—13. люди, крещенные Констант[ином], Карлом, Владим[иром], — Константин «Великий» (274—337) — римский император (с 306 по 337 г.), указом 324 г. провозгласил христианство государственной религией.

После того мы пять дней бороздили распухшее море крови. Небо заптичело и налилось желчью, и в его саване раком торчал коренастый, нечистый шлюп с полночными парусами; название было гравировано рунами, что я не смог разобрать, и из всех его дыр и щелей всемогуще воняли сырые морские кишки. Тигровые акулята кувыркались в его кильватере. То был китобойный бот, плавучая бойня, чей экипаж мясников, в чепраках недубленых плацент, блевал в море с носа, будто виверровый выводок; впалые лица, в холодных горбатых ожогах закопанных солнц, зареваны до анонимности. Клочья китов декорировали каждый дюйм того корабля; три здоровенных сердца были прибиты к бушприту, \"воронье гнездо\" нашпиговано титаническими глазами, отпиленные хвосты болтались по сторонам. Китенок, вынутый из живой матки матери, схожий по форме со спермой амфибии, гнил, свернувшись петлей.

Карл «Великий» (742—814) — король франков (с 768 по 814 г.), вел завоевательные войны с соседними странами, в которых насильственно насаждал христианство.

В лиге по курсу загнанный кит подскочил над поверхностью с бешенством, втекшим в меня через глаз и зарядившим все мои клетки. Я сразу же понял, что китобои предали Кредо, забыли Завет и объявили войну самому Творенью, презрев свое право на человечность и правый суд. Миньон произвел оркестровку бедлама при помощи носовых пищалей, мы ломанулись с дредноутной скоростью за нечестивым вельботом, и с каждым пушечным залпом мощные струи гнилой требухи ударяли о водную гладь из дырявых бортов, как если бы шлюп был живым существом из обычного мяса. Затявкавшие убийцы нацелились в нас гарпунами, но как только мы оказались в пределах броска, их посудина затонула, и один за другим они плюхнулись в кровожадное море, давясь результатами своих преступлений и расчленяясь челюстями акул, пока мы крюками не вздернули выживших на борт.

Владимир Святославович — великий князь киевский, прозванный Владимиром святым (ок. 960—1015). После «крещения Руси» в 989 (990) г. объявил православно-христианскую религию государственной религией.

Одну за другой Караччоли расплющил их тыквы при помощи астролябии, и, когда суки рухнули, корчась и пенясь, он взял их зазубренные гарпуны, и, впечатав сапог им в грудину, гарпунил каждого в пах, покуда на палубе не легло ожерелье какого-то людоеда-гиганта; потом мы их сбросили за борт и килевали, отправив из озера крови в загробное царство на теневой стороне издыханья. Их трупы нырнули под грузом железа в протухшую глубь, в темнеющий гроб, не отсроченный деревом, а у тамошних обитателей были сплюснутые безглазые головы в форме грибов, и кости, флуоресцирующие через кожу болезненным аппетитом. Бесас заявил: Это был деревянный дракон с раздвоенным языком и крылами из кожи, убийца, которого мы убили; сорвав его трапезу, выпустив его дрянные кишки, мы разделались с паразитами, жала которых жаждали вылакать нашу кровь; рожденные каракатицами к каракатицам канут.

158. 29^16—18. Новоселов.... Написать ему надо, — См. письмо от 20? марта к М. А. Новоселову и В. В. Рахманову в т. 65.

В Карфагене мы встали в док, накренили Викторию и запечатали каждый лысеющий контур серой, смолой и салом. Нам было нужно сменить все медные части: Брим торопил нас в Новую Англию, где, по его словам, лесные кузницы пели, а деревья жирели на крови закланных христиан. Пауки танцуют на вервиях сухожилий, краснокожие суки, купленные за бутыли, шатаются с духами по островам из огня, которые есть мужские сердца; я слыхал рассказы о пуме, владелец которой был безголов но с глазами и ртом посредине груди, и когда она сожрала его иволгу он приказал содрать с нее кожу и нарезать из тела ведьминские игральные кости бросаньем которых он предрешал судьбу новорожденных. Те, что торгуют душами, мало нуждаются в мясе или монетах. Тем не менее те, что заявляют о праве на землю, порой обращаются в камень и входят в расщелины с каждым ударом божественных молотков. Так что я еще один раз объявил бескрайние прерии моря нашим исконным домом, наше судно — плавучей крепостью автократии, а нашей целью — разрешить энигму Капитана Кида и Капитана Тью, на чем порешив, мы и подняли паруса в направлении Золотого Берега и лихорадочных якорных стопоров солнца.

159. 29³⁶. Хочу проводить Вас[илия] Ивановича. — В. И. Алексеева.

Половину жизни луны мы беспрепятственно следовали по курсу. В то время, как экипаж трепался о кладах, мои видения окрасились тенью. Скрываясь от неба, я представлял себе вместо него морскую галактику, равно далекую, но в глубине, всю в плутоновых склепах, в которых, казалось, жил некий неумерший клан, и дворец из роскошных костей моряков, где мамаша-акула думала обо мне. Мое место было среди тюленят и дельфинов, забитых в предательском сумраке, в моей грудной клетке три рыбьих сердца качали коричневые чернила. Я видел свою земную семью обитающей в баках с морскою водой, с осьминогами, охватившими лица, с клювами в синих губах, электрические угри пронзали и кольцевали их гениталии, кобальтово искрясь мезальянсом; видел свою надгробную стелу с выбитым долотом нечестивым прощальным словом самого Дарби Маллинза, Кидовой правой руки, прямо над воровским крестом: Наши шейные кости не очень нам шли.



18 марта. Стр. 29—30.

Когда горизонт украсила Африка, мы увидали на своей долготе галиот, несущийся к нам, голландскую парусную галеру под названием Ньевстадт (Nieuwstadt), ведомую тварями, чье ремесло мы по-черному презирали, и потому во имя свободы навязали им бой. Когда песок ссыпался в пятых песочных часах, они сдались, предложив нам семнадцать мужчин, именем Иисуса схваченных ими в домах и прикованных голою кровью на весла, тех, кого пощадили болезни и мор, в обмен на чистое серебро. Прикончив захватчиков, мы накормили и одели несчастных и научили их мореходным ремеслам; ныне Ньевстадт шел под нашим началом. У Анголы мы встретили еще одного голландца, тяжко груженого парусиной и сахаром; мы его тут же ограбили и сожгли, впрочем, эвакуировав весь экипаж. Одиннадцать из девяноста голландцев мы взяли с собой, а Караччоли загнал остальных на Ньевстадт, оставив его дрейфовать с фатальным напутствием об их смертных грехах. В этот день, сказал он, ваш Бог повстречал своих черных присяжных под председательством капитана Миссона, богоубийцы и заклателя библий. Взгляните на наш носовой таран, серебристого Януса; светлые очи его созерцают гелиотроп, а темные — нужники ваших душ. Трусы все, кто цепляется за кресты в слепой кишке нашей ночной планеты, считая, что убийство доказует убийство, и грозится отмщеньем, которым чреваты лишь малодушные души. Молю, чтобы вы, возжелавшие рабством забить каньоны своих могил, в недобрый час встретили своих темных духов, рыщущих по морям под агатовым знаком червя.

160. 30¹. приехал Илья. — Илья Львович Толстой (1866—1933), второй сын Толстого.

161. 30⁶. читал Сенкевича. Очень блестящ. — Генрих Сенкевич (1846—1916), польский писатель-романист.

Канаты были разрублены; в тот же момент электрический вихрь сорвал с наших глаз путеводную звезду и швырнул на брачное ложе кораллов, погрузив нас во шторм. Страшное одиночество хлынуло из глубин. Наши кители выжгла кристальная соль, всю ночь напролет мы дежурили, не смыкая глаз, тем временем на дымящейся шхуне огонь пировал эшелонами трута, искры и сполохи предрекали грядущую скорость тотального отрицанья. Рассвет не мог облегчить наших мук, лучи его гасли в черном тумане, черной воде. Мы сбрасывали свои души, как сбрасывают за борт тухлятину. Море было подобно турбулентной кормушке, ловящей лица; оно продевало в них головоногов, белея от бешенства; сквозь радугу зла сестры-тучи ввалились в прожорливый космос, обрушили ливень королевских страданий, симфонию квислингов над гремящим пространством. Крысы визжали, как будто копыта кошмара плющили мягкие наковальни их внутренностей. То зверствует Бес, сказал Пьер, его красная грива — из светляков и кровавого света, череп — как церковь скамей воплощенного серебра. Той ночью твердили о падшем козле, о порванном черном ангеле, вбитом в наш зачарованный дуб. Кое-кто говорил, что самое море, в котором мы плыли, было всего лишь слезинкой в его глазу, наш корабль — пятнышком пыли, а наши души — фиктивными бликами его исполинской, небесной ненависти. Билли играл на губной гармошке, а парни горланили песни о шлюхах, ждущих клиентов в Кингстонских доках, но тени тех, кто уснул, неслись по великим вельдам драконьего шпата, изрезанным каровыми озерами, в каждое из которых вошла бы тысяча тысяч костей.

В марте 1890 г. Толстой начал читать роман Сенкевича, печатавшийся в русском переводе (В. М. Лаврова): Г. Сенкевич, «Без догмата» — «Русская мысль», 1890, №№ 1—3, 5—10. См. записи в Дневнике (от 24 июня, стр. 53) и Записной книжке № 2 (стр. 140); Р. Лёвенфельд, «Гр. Л. Н. Толстой в суждениях о нем его близких и в разговорах с ним самим» — «Русское обозрение», 1897, №10, стр. 583; А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», I, М. 1922, стр. 89; А. А. Берс, «Отрывки воспоминаний» — ТТ, 2, стр. 127; В. Ф. Булгаков, «Лев Толстой в последний год его жизни», изд. 3-е, М. 1920, стр. 331. См. также т. 58, стр. 349. Сенкевич написал в связи с юбилеем Толстого в 1908 г. статью «Sienkiewiez oTolstoju» — «Kraj», 1908, № 199. См. также Генрих Сенкевич, «Лев Толстой», перевод с рукописи — «Русские ведомости», 1908, № 199 от 28 августа. В конце 1907 г. Сенкевич переписывался с Толстым (см. т. 77) по поводу преследований поляков в Галиции.

Глава Третья

162. 30^6—8. Соня.... о продаже сочинений но[в]ых, и мне стало досадно. — С. А. Толстая говорила о предполагаемом ею выпуске дополнительного, тринадцатого, тома к восьмому изданию собрания сочинений Толстого, вышедшему в 1889 г. Этот дополнительный том вышел в свет в двух изданиях под заглавием: «Сочинения графа Л. Н. Толстого. Часть тринадцатая. Произведения последних годов», М., тип. Мамонтова, 1890 (вышла в июне 1891 г.); и М., тип. Волчанинова, 1891 (вышла в августе того же года).

ПО ОКОНЧАНИИ шторма небо стало молочного цвета, нависнув над морем трупной текстуры, гноящимся зеленью кракенского последа под мантией жидкого льда. Вспыхнули солнечные просветы, низвергнув привычный, но неожиданный цикл из зверств, сезон расчлененных. К северу от Столовой Бухты мы встретили вставший на якорь английский военный корабль — Сирену — теперь окрещенный Злюкой и полный наемных искателей скальпов, морских ренегатов, хвалящихся догмой, наколотой аборигенами на их скулах и ссущих хуях при помощи металлических перьев. Они были пьяные в стельку и грязные, как собаки.



19 марта. Стр. 30.

Флаг Злюки, дурная пародия на британскую гордость, болтался на самом носу. Он был порван в лоскутья и заново сшит, став похожим на образ в надтреснутом зеркале. То были бродяги без трезвых понятий о собственном деле и цели пути. Караччоли бросил им сходни, и их капитан, в сопровожденьи двух обнаженных лейтенантов-аборигенов, кулдыкавших, будто вальдшнепы, поднялся на борт Виктории и церемонно представился. Звали его Капитаном Хантером, он был уволен со службы за то, что трахал юных кадетов в Бристоле, вывезен в Ад на работы, откуда сбежал к Антиподам. Странный влагалищный глаз был выколот у него на лбу, и невротический капуцин с повыбитыми зубами висел у него на талии, без передышки сося его куцый и испещренный шанкрами хуй. С ним была его банда пьяниц, жалкая шайка лондонских мясников с увечными пальцами и зубами, стучавшими от бесконечных ночевок в ледниках. Они рассказали повесть о горьких лишеньях, о том, как на них напали в таверне у Смитфилдского рынка, избили дубинками, сунули в глотки кляпы, пока тощий скот охуело мычал в подворотнях, сняли с них фартуки, связали веревкой и гнали, как жаб, до замерзшей Темзы, вдоль по которой баркасы свезли их на отплывавшие корабли. Через пару недель, проведенных на море, они истомились по забою настолько, что их охватила кровавая мания. В Ночь Тесаков терпение наше перелилось через край, мы бросились в камбуз, очистили козлы разделочных инструментов, вздернули поварят на мясные крюки и наделали сочных котлет. Побросали их головы, кости и потроха в пасть акулам, и после захода луны танцевали в их коже, покуда рассвет нас не выдал. За преданность делу нас высекли и изгнали на остров горящих проклятий; там мы и встретили Хантера.

Караччоли принял командование над Злюкой и переименовал ее в Драгоценность, сделав Хантера главным помощником и доукомплектовав команду парнями с Виктории, и оба судна ринулись в лапы открытого моря.

163. 30^11—14. Приехал инспектор.... жалко за девочек. — Устроенная Марией Львовной и Татьяной Львовной школа для крестьянских детей была под угрозой закрытия, так как открыта была без разрешения администрации.



Мясники гордо пыжились в солнечном свете, в фартуках шкур непонятного происхождения. Брим, уподобив их ремесло ремеслу священников, что забирают у умирающих души, приветствовал их, будто блудных родственников. Каждую ночь он носил им охапки трупов, исправно калечимых крысоловом, и они изощрялись в своем мастерстве, беспощадно орудуя бритвами. Они взяли в привычку преображать Драгоценность в подобие жареной лебединой туши, с самими собой в роли жирных кишок, гнездящихся в ее полости. Их босс, загорелый забойщик с бритвенными шрамами на руках, отмечающими каждое убийство кувалдой, хвастался титулом Короля Селезенки, и его подмастерья приносили клятвы вассальской верности потрохам своим с ними полным сходством. Общаясь на неком мясницком сленге, они напивались и разглагольствовали о трупных граалях, наполненных из разделочной лужи, крюкастых фантомах и детях-подкидышах, загнанных в склепы Холборна, происходящих от скрещиванья человека с животными, вскормленных на овсянке из мака и проданных странствующим балаганам. Порой Том Индюк становился на четвереньки, с хвостом из каната, забитого в жопу, и декламировал бычьи параболы, в коих планеты с петушьими гребешками доились в тройчатые кувшины, копыта крушили марсианские палисадники.

20 марта. Стр. 30.

164. 30^23—24. писал письма, написал их 9 — все ответил. — См. т. 65.

Опасаясь мятежных последствий, Караччоли по-быстрому запретил сии масонские штучки на Драгоценности, введя мануальную сигнализации для понимания меж мясниками, неграми и голландцами. Сетуя на нехватку ножей, мясники активно заработали челюстями, аналогично обкурившимся свиньям, и если бы их применили к сонным артериям неприятелей, те бы окостенели. Король Селезенка поклялся, что горстка адептов сего мясного психифизического жаргона могла истребить целый вражеский полк, устроив короткое замыкание в нервных системах, вулканизировав лимфу, введя в мертвый мозг холодную статику пепла ядерного распада. Несколько долгих недель Драгоценность тряслась от утробной ярости подмастерий.

165. 30^24—25. Разговаривал с А[лексеем] М[итрофановичем].... о стоиках. — Алексей Митрофанович Новиков (1865—1927). См. т. 50. Статья Иванова о древнегреческих философах-стоиках неизвестна.

Когда наш корабль подошел к проливу Джоанны, море выродилось в тепловатую отмель, плюющую рыбные кости; причалы усыпались падальщицами аляповатых расцветок; утесы вытарчивали, как позвонки из спины прокаженного. Змееподобная цепь испаряющихся лагун тянулась отсюда до самого острова, матово-красной пасти из дюн и валов ископаемых черепов; мы бросили якорь в сумерках. Ночь принесла эпидемию щелкающих крылатых жуков, кошенильный хитин которых белел головами смерти. Хантер опять нализался, его центр тяжести колыхался по прихоти тяготенья земли, его болтовня предвещала беду. Он говорил об Острове Дьявола, о братстве скурвившихся магистратов, в прошлом возглавляемых Пендлом, где, как гласила легенда, женщины целовали демонов в жопу в обмен на истории адского пламени, ныне наколотые на языках всех мужчин из их рода, вплоть до седьмого колена. Однажды ночью ребята уделали весь караул, как баранов, мы выбили судей из жалких хибар и отрубили им писчие пальцы и вырвали с корнем их языки, свели их к чистой теории. Ментесово Козлище бродило в кровавой рвоте, своры бродячих псов разжигали пожары, тем временем Бог наверху высирал ледяные вороньи обломки на буйные бивни Генри, а Черный Питер смотрел на луну сквозь стеклянный глаз. Он сдернул камзол, обнажив наплечник из семи засушенных языков, явственно зараженных татуировками тайной мессы. Так и является Сатана. Караччоли плюнул на стекло фонаря, как бабочка галлюцинаций. Мы скрывались от Бога, и тем прикончили Сатану… ибо никто не может существовать без своего двойника. Без истинной веры сии жестоко засоленные слова — просто пыль, увянувшие цветы, засохшие экскременты в кадаврах. Та дюжина, что живет внизу, под стеклом или будучи приколочена к дереву — двенадцать апостолов земного мессии, которого вы узнаете по его уродству. Остерегайтесь зеркал. Последнее относилось ко мне. Хантер спал, жуки оплели его лоб банданой люминисцентной смерти.



21 марта. Стр. 30—31.

Дежурство Экстерминатора Брима закончилось с первым светом, бутсы забуксовали в груде кровавых сгустков. Крысиные головы, давленые насекомые, бледные окрыленные угри и радужное оперенье летели из-под его шагрени. Капитан Хантер был обезглавлен и расчленен, кишки сервированы словно на завтрак, алые яйца вбиты в глазницы. Глаза и наплечник плавали в море, а капуцин был распят на кресте. Циркулировал ропот. Кто-то винил во всем негров, якобы жаждавших человеческой крови, кто-то — морскую болезнь мясников, исстрадавшихся по своему ремеслу; другие божились, что голландцы, напившись, свели с ним счеты при свете звезд. Убийство прокралось в наши ряды, словно тучный инкуб, чесотка в прямой кишке кровожадного кукольного короля, которая ни от чего не пройдет. Как будто, убивши Бога, мы сломали печать древней пропасти, где владычествовало колдовство, чьи чары загнали нас гончими на границу Земли. Сама святая свобода была чумным вирусом, гложущим мясо наших костей, пока мы плюем в наших бывших тюремщиков.

166. 30³⁶—31¹. Пришел Журавов с рассказом.... Прекрасное может выйти. — Иван Герасимович Журавов (1862—1915) — крестьянин села Хотуш Тульской губ. и уезда, писал рассказы из крестьянского быта, часто обращался за советами к Толстому. О рассказе Журавова, написанном на «заданную» Толстым тему, см. письмо к В. Г. Черткову от 15 мая 1891 г. в т. 87, № 292.

В полдень шестеро островитян подгребли на пироге из красной коры к правому борту Виктории, выплыв из мглистых гротов. Они привезли нам в подарок плоды, и, когда мы приветствовали их на борту, стало видно, что вся поверхность их кожи топорщилась ромбами шрамовой ткани цвета индиго, ящерным алфавитом Брайля, который, вне всяких сомнений, в темнейший час суток воспламенял грехи змей. Один из них вышел вперед, и на лисьем французском промямлил, что имя его — Пепен, что некогда он был разведчиком у Жана Изгоя, капера из Кале, покойного гида самого Капитана Кида, чье судно, Сестра Месть, лежало на дне в одной лиге отсюда. Он остерег нас о мохилианах, питавшихся свежим человеческим мясом. Пока Ле Тондю, взяв несколько человек, снаряжал бот до берега, Пепен проводил нас к дренированной лагуне, бассейн которой был каменистой аркадой известняковых шпицев, к подножиям коих были прикованы костяки гарротированных корсаров; в ее эпицентре высился блокшкив севшей на рифы шхуны, воздевший идолов из ламинарий и миножье гнездо из акульих костей высоко в небеса. Один за другим мы скользнули, как призраки падальщиков, в сей заколдованный меловой катафалк, и побелели, как истые духи, попавшие в снежную слепоту, пока добрались до руины. Она причиняла боль вековечной зловредностью, будто б во время оно козлиную голову приколотили на мачту, покуда когти трещали на противнях. Многие разрыдались, твердя, что солнце слишком уж удалилось. Все, что я знал наверняка — это то, что оно могло в итоге потухнуть, подвешено в белой ночи иль коме, линчевано зимними террористами.

167. 31^1—2. послесловие. Нет охоты. — «Послесловие к «Крейцеровой сонате».



Наши тяжкие каблуки сокрушали лучистые крабовые щитки, черепа водных змей и челюсти мако, мертвец улыбался из каждого иллюминатора. Рожденные каракатицами к каракатицам канут. От Сестры Мести несло, как от дохлой невесты. Пепен не решился подняться на борт, указав на похабные граффити, намалеванные на шканцах: молодок-мулаток со щупальцами кальмара-гиганта в отверстиях задниц, вкруг коих тянулась надпись, взывавшая к приапическим демонам. Только лишь Брим отважился влезть под корму, пробил сапогом дыру в киле и скрылся внутри, повязав рот платком; спустя две минуты он вывалился обратно, со швами во шламе. Подмышкой он нес бортовой журнал шхуны, вырванный, по его словам, из костлявой руки, торчавшей в железном ящике хамелеоньей окраски. Ее потроха — лабиринт, сходный с ульем, а в центре его — пентаграмма; алтарь посредине — в дюймовой коросте из крови, вокруг него свечи из сморщенных членов, а рядом — сундук, весь измазанный давленой рыбой, и в нем я нашел дневник.

25 марта. Стр. 31.

168. 31^5—6. написал письмо Вагнеру, огорчившемуся на Плоды просвещения, — Николай Петрович Вагнер (1829—1907), профессор зоологии и сравнительной анатомии Петербургского университета, с 1898 г. академик и беллетрист, писавший под псевдонимом Кота-Мурлыки. Занимался спиритизмом. В письме к Толстому Вагнер протестовал против того, что Толстой якобы глумился над ним и его другом А. М. Бутлеровым, описывая профессора-спирита в «Плодах просвещения». Ответ Толстого от 25 марта 1890 г. см. в т. 65.

Дневник этот был настоящим талмудом, переплетенным в ветхую шкуру со штампами арахнидных эмблем и девизом Кида — per ardua ad fossam — начертанным на корешке; все записи были на ублюдской латыни, которую лишь Кароччоли, и то навряд ли, сумел бы расшифровать. На каждой странице последних месяцев судна лиловели мрачные пиктограммы: тетрагональные горящие черепа, пляшущие паяцы из кала с ленточными червями волос, луны, нырнувшие на сотню саженей, с корой в ужасных акульих прокусах, сквозь кои виднелась гнилая свинина. Последняя запись была зарисовкой, помеченной просто Deus Aquae, и изображала гибридную нечисть, вставшую на дыбы посреди постамента человечьих останков, мужчину с омаровой головой и клешнями, шестью составными черными ногами, и членом, тоже суставчатым и вдобавок усатым. Куча навоза дымилась под крупом, и из нее торчали пальцы скелета, унизаны кольцами из испанского золота. Взглянув на рисунок, Пепен стал плеваться как сумасшедший. Он завопил, что архипелаг был складом костей белолицых, чьим лордом был некий Барон Симтерр, давным-давно скрывшийся на островах в мошонках рабов, украденных ночью из Индии. Ныне Симтерр спал в пещерах морского дьявола, его сторожили мертвые слуги с тройными надрезами поперек белых горл, стигматами вечных вассалов. Лисьи угрозы утверждений разведчика жалили, как негашеная известь. Мы бросились прочь со смертельною скоростью, с остекленелыми сердцебиеньями, с венами бьющегося хрусталя. Я увидел того, за которым гонялся, чтоб завершить свой пир дураков, и знал так же точно, как то, что Кидова книга была вещим зеркалом, что я и был монстром, предсказанным Караччоли.

169. 31⁶. докончил Послесловие. — Толстой, возобновив работу над «Послесловием к «Крейцеровой сонате», закончил ее 24 апреля.

170. 31^9—10. Мы читали «Некуда», и я один читал. — Толстой читал «Некуда» в издании: Н. Лесков, «Собрание сочинений», т. IV, изд. А. Ф. Маркса, Спб. 1889. Отзыв Толстого об этом романе, высказанный в беседе в 1898 г., см. в книге: А. И. Фаресов, «Против течений. Н. С. Лесков», Спб. 1904, стр. 69—70.

Виктория дрейфовала в глубочайшем молчаньи. У штурвала, сгорбившись, стоял Ле Тондю, посеревший, как мертвая душа в пандемониуме. Когда луна наползла на солнце, сказал он, негры, омытые фосфором, как светляки, подожгли побережье, гавкая, все в ожерельях костей, одни, с головами в шлемах из ребер пантер, факелами сгоняли с кусов саранчу, другие срали, где стояли, трясясь, гиены щелкали зубами нос к носу, каббалистическая пантомима опарышей, скрытая пологом из гиббоньих кишок, вырванных без зазрения совести. Потом они вывели белокожих заложниц, пухленьких телочек с красных атоллов, нашинковали их руки и ноги и побросали как поленья в кострища, вспороли желудки, достали кишки и намотали на черные бычьи шеи будто ошейники, вырезали им пизды с мясом, надели на ниггерские кулаки как перчатки, некоторых закопали по ноздри в песок, с разбегу снесли тесаками макушки, и, встав на колени, жевали мозги. Пока мы смотрели с гнилыми сердцами на их барабаны и неистовый пляс, высокий колдун вошел в пламя, с женскими сиськами и уродливым членом под разлетевшейся леопардовой тогой и громко воззвал к богам-леопардам, чтоб те освятили кровавую бойню. И тут Том Индюк, ошалев от мяснической похоти, ринулся сломя голову к берегу, дикими жестами, как горящий святой, проклиная всех ангелов. Его не спасло то что собственный гвалт сперва помешал им заметить его, все наши чувства засеребрились, и мы стремительно вырвались в море, откуда в последний раз увидали его, в воде, вверх ногами, пронзенного копьями кровоточащего солнца, живого иль мертвого — нам неизвестно.

171. 31^10—11. Приехал Лева. Хорош. Хочет продолжать на филологическом. — Лев Львович Толстой, учившийся с осени 1889 г. на медицинском факультете Московского университета, намерен был перейти на филологический факультет.

Услышав такое, Король Селезенка и все его скотобойные шавки поклялись слепо отмстить, наяривая кувалдами в палубу, и на их лбах я увидел клеймо еретической касты, которая рухнула в бездну. Насилие вылакало наши тени, как жаждущий волк. Я понял: война и любовь к войне образуют венеру, летящую вспять, и неотменимую в сердце мужчины — первый статут первобытного пакта человечества с хаосом. Те, что лишались врага, шли войной на себя, их души выветривались канцерогенными ностальгиями наркомании, кость терла кость до финального растворенья во рву. Война жила даже в запахе роз, роз на бедняцких могилах, размытых ссущими пумами.



26 марта. Стр. 31.

Глава Четвертая

172. 31²². Орлов, — Владимир Федорович (см. т. 49) или Александр Иванович (см. ниже) Орловы.

ПЕПЕН проводил нас до самого острова и объявил спасителями. Оба судна были поставлены в доки, и началась их многомесячная починка; тем временем большинство из нас обзавелось джоаннскими женами. Караччоли взял себе безрукую девушку; члены ее еще во младенчестве были отрублены людоедами-мародерами. Вне всяких сомнений, те косточки ныне служили миниатюрными алтарями в некоем тростниковом святилище, плоть, превращенная в выхлопы кала, давным-давно высохла на надгробьях язычников. Он истово клялся, что в оргазменных спазмах ее культей проступал деградированный змеевидный ритмизм, соединявший его сексуальным увечьем с сердцем тектоники островов, пробуждая кошмары в драконьем мозгу, прожигавшие нервные виадуки его гениталий. Воспламенившись от разрушений, он мучался галлюцинациями, в коих гидра сметала человека в затмение, что подкрепляли пассажи, тайно переведенные из наследия Кида. Ночью матросы пировали грибами, что подносили им их куртизанки — священной ведьминской сомой из черной матки природы, и кучковались под шаманские прокламации моего дружка. Пизду мертвых щупалец вырвало нами в подземные печи солнца, за грани мечтаний всех тех, кто мыслит о дьяволе, движущем каждую черно-трещащую вилоподобную муку волны. Позвоночник чудовища, на котором мы пляшем… семь языков для семи чертей, семеро спящих, семь морей, семь смертей. Мы — паяцы иезавели, косой взгляд козлихи, когтистый чертеж на тринадцатом леднике, ярко-алые зубы, которые счистят всю кожу с мертвенно-белого черепа истории. Что же, узрите сезон подчудовища.

173. 31²². Буткевичи, — Братья Буткевичи: Андрей Степанович и Владимир Степанович. Об этом свидании с А. С. Буткевичем Толстой упоминает в письме к А. А. Пастухову от 30 апреля 1890 г. См. т. 65.

Владимир Степанович Буткевич (1872—1948) — профессор Тимирязевской сельскохозяйственной академии, специалист по физиологии растений и микробиологии, 7 декабря 1940 г. награжденный орденом Трудового Красного Знамени.

Что до меня, то не было мне покоя, покуда море не одевалось тенями. В сумеречной соломенной люльке я лежал в лихорадке, терзаемый самоедской инерцией, ставшей нашей чумой со дня высадки. Суша была анафемой, синяком во все сердце. Уже кое-кто шептался о Церкви Щупалец, о Кидовой галиматье, как о библии; а махинации мясников тем временем втягивали безрассудных без жалости и сострадания в Братство Забоя. Мне стало страшно, что мы бежали от прошлого только затем, чтоб его повторять; что его паразитная пыль превратит меня в мумию, и что единственное мое спасенье скрывается там, где не светит сам свет, в ледяных палисадах водянистого вакуума.

За участие в студенческих волнениях в феврале и начале марта 1890 г. В. С. Буткевич был исключен на один год из университета. Заехав в Ясную Поляну, Буткевич беседовал с Толстым главным образом о студенческих волнениях (сообщение В. С. Буткевича от 30 июля 1932 г.).

174. 31²³. Булыгин. — Михаил Васильевич Булыгин. См. т. 50.



Они пришли с пеплом летней луны — мохилиане, огромные члены татуированы чернилами каракатиц, мощные сферы мошонок в кровавых румянах и рыбных очистках, шипастые стрелы в тугих колчанах из подбрюшного сала, засохшего в полдень. Их шевелюры болтались окоченевшими киноварными космами, грязными от запеченного солнцем говнища, и примитивные вилки, ножи и лопаты лязгали на поясах в такт их бегу. Из ниоткуда послышались туш, лай и хохот священников-леопардов, бульканье человечьего сала в только что разожженных тиглях. Бесас построил голландцев плечом к плечу на песчаном валу вокруг нашего временного редута, и по его команде те грянули веером молний из легких мушкетов; мясо взорвалось жгутами жгучей кровищи; первые мохилиане подохли, но сородичи их перепрыгнули через блюющие трупы и пилозубыми тесаками вырвали сердце всем, кто замешкался и не успел перезарядиться и выстрелить. Тысячи каннибалов свалились с деревьев; когда Караччоли вывел собратьев, гремящая голова пожрала последний проблеск луны, погрузив нас в ушной звон тамтамов, улюлюкающих леопардов, мушкетной пальбы и собачьего визга, лязгающих абордажных сабель и воплей на множестве языков. Тут Фурре кинул факелом в саклю, и в секундной масляной вспышке я увидал, как Пьер потерял потроха, а Ля Рош выбил выстрелом в глаз мозги одного из чертей в рот другому. Людоеды орали мандрилами, жаркое мясо наматывалось на хуи, одни кончали в фатальные раны, другие срали во рты умирающих, жутко тряся кровавые ребра туго сжатыми кулаками. Их пулеголовые охотничьи псы катались по лужам коричневой рвоты. Из некой забытой коптильни вывалились Смитфилдские мясники со слоновьими бивнями наперевес, ревя, словно свиньи, под масками жирных жоп поварят, в передниках, вышитых видами Ада. Они были похожи на минотавров, сбежавших из неких клинических лабиринтов, подслеповатых, строгающих воздух, как будто любой финт мачете распарывал швы ночных шрамов. Заполыхало еще где-то с дюжину хижин. Тут Караччоли прогнал уцелевших бойцов на покрытую сажей периферию, и мясники с каннибалами встали лицом к лицу посредине огненного кольца; налетчики взвыли от страха при виде химер, с рыком вставших из красной грязи: Короля Селезенки, махавшего молотами, словно кузнец в канун конца света, его правой руки Сердцеморда, зловещего потрошителя с шерстью гориллы на ляжках, Кровавого Билла и Джонни Деккера, карлика-мясника, чья кувалда крушила коленные чашечки; они растоптали врага, как чудовищная нога, выбили души телячьими тушами, в коих кипело жужжание насекомых; потом началась какофония размозженья, летающей костной муки и кремневых палиц, обрушивших легочный ливень, спаривавшийся со спермой богов, пока ночь не иссякла с радужным воплем.

28 марта. Стр. 32.

175. 32^2—3. поправлял послесловие. Сейчас получил о том же письмо Оболенского. — Леонид Егорович Оболенский (1845—1906), редактор-издатель журнала «Русское богатство». Толстой получил от Л. Е. Оболенского письмо от 25 марта 1890 г., содержащее горячие нападки на «Крейцерову сонату». Это письмо, с небольшими изменениями, Оболенский опубликовал в печати. См. «Открытое письмо Л. Н. Толстому (по поводу «Крейцеровой сонаты»)» — «Новости и Биржевая газета», 1890, № 85 от 27 марта. См. также воспоминания А. М. Новикова «Зима 1889—1890 годов в Ясной Поляне» — «Лев Николаевич Толстой. Юбилейный сборник», М. 1928, стр. 216.

К рассвету дымящийся лагерь преобразился в гигантскую скотобойню, лишенную стен, дюжины мохилиан четвертованы и разделаны тяжко труждающимися мясниками, что пели и пили рисовую настойку, не прекращая работы, повсюду радостными кострами горели головы, руки и ноги, а потроха сверкали на плетеных щитах. Деликатесные части были развешаны на бамбуковых козлах и лениво коптились над основаниями догорающих хижин, пенисы жарились на трезубых шомполах. Старейшины острова утопили тринадцать охапок собачьих кишок в трясине и были застуканы за некроманским гаданьем; их дочери между тем преклонили колени, чтоб вылизать крайнюю плоть победителей, грифы каркали над головой, каждый страстный субстрат был пропитан топленым телесным жиром, облеплен хищными насекомыми. Вымывшись кровью, Король Селезенка махал головой горгоны, с глазами, подобными залпам в могиле. Он злобно оскалился за мясистым забралом. Бедная вонь изо рта не знала, что ждет ее завтра. Пища для кошки, пища для обезьяны. Он швырнул ее в погребальный костер.

176. 32²⁴. Начал писать ответ Оболенско[му]. Вероятно не напишу ему. — Ответ Толстого Л. Е. Оболенскому от 29—31? марта 1890 г. см. в т. 65.

Мясники вскрыли каждый адский желудок, вытащили оттуда начавшие растворяться огрызки наших друзей и собрали мортальные головоломки их трупов. Мы утопили их под мандалами пальм, пока Караччоли творил свою мессу. Он заявил, что, низвергнув мохилиан, мы были обязаны вновь испытать фортуну, взмахнуть головнею свободы над самыми вороными тупиками земли. Мясники снизошли до того, чтобы сшить паруса из людской сыромятной кожи. Та ночь увидала, как пляжи взбугрили барханы пурпурных крабовых панцирей, что почернели по веленью востока, и под этим гибельным катехизисом Драгоценность вздыбила паруса к Занзибару.



7 апреля. Стр. 32—33.

Покуда Виктория готовилась к странствию, заново оснащалась и нагружалась запасами виски и провиантом священных грибов, я грезил четыре ночи о катакомбах старого Мегиддо — ископаемых воплях, гнездящихся в выбоинах скалистого лика, защелоченного пактом глаз, в каждом из коих мерещится утренняя звезда бараньего семени, о затонувших псалмах, желеобразных от ангельских спазмов, о лихорадке белого мяса, бескрылой от сточного дыханья собачьих мамаш, чьи двувыменные брюшины и крупы были пробиты до самой кости многочисленными влагалищами, блюющими желчью. Пятый рассвет распустился, как щупальца, и, когда мы уже брасопили реи для погони за солнцем, мертвая масса сожрала магнитный север над кислым заливом. Это была Драгоценность, выебанная и взорванная, черная, как угрюмая баржа, которая медленно врылась в берег и ссыпала лишь половину всей прежней команды. На второй день пути, заявил Жан Бесас, португальский трехъярусный табаковоз обогнал нас и сделал поворот оверштаг, блюя рассветными бриллиантами с такелажа на носовой таран, и быстрее, чем водный змей, приговорил наш курс к канонаде. Тяжелая жаркая витиеватость железа отправила двадцатерых в ужасное место, наш шкипер подставил бедро под ядро и рухнул на палубу красными клочьями с ревом гибель или победа а мачты и снасти тем временем пали как мост на корабль неприятеля. Первыми дерево преодолели Король Селезенка с Кровавым Биллом, я видел, как Билл срубил крышку черепа и развалил мозги бритвами, с ухмылкой морской звезды ожидающей в бездне Мамашу Марию, как Король Селезенка филейным крюком вырвал жирный рубец из какого-то жалкого пиздюка, а потом разнес его рожу в щепу. Катапульты мочили нас ливнем горящей смолы, покуда мы штурмовали врага, Фурре, полыхая, бросился в море и там тускло тлел как свеча в мавзолее. И, хоть Драгоценность и загорелась, мы навалились на орду этих даго, Король Селезенка плющил сердца на наковальне мертвого мяса, Билловы бритвы ткали жуткие чары чтоб детонировать сатанинскую голову. На этот корабль обрушился холокост, и весь экипаж его лег мертвецами иль канул во взбитое море.

177. 32^26—27. Вчера 6 Апр. Утром дописывал, поправля[л] послесловие. — 6 апреля Толстой дописывал «Послесловие к «Крейцеровой сонате», поправляя рукопись №16 (см. т. 27, стр. 640 и 629—630). В этот день была завершена работа над четвертой редакцией «Послесловия» (она не стала окончательной). Текст четвертой редакции, увезенный и переписанный П. Г. Ганзеном, получил широкое распространение в рукописных копиях и литографированных и гектографированных изданиях. См. П. Ганзен, «Пять дней в Ясной Поляне» — «Исторический вестник», 1917, 1, стр. 140—160.

Тем вечером мы погребли еще пятнадцать героев, а потом устрашающая процессия проводила последнюю жертву в могилу. Первым топал приземистый Джонни Деккер, Смитфилдский карлик-хирург, перекинув через плечо Караччолиеву покойную ногу, вяло бившую его пяткой в грудь, пульпу бойни с легкой нарезкой в стволе казненной кости, за ним — Караччоли со своей благоверной, три прижженных культи увивали похоронные ленты, с которых свисали оборки глумливо оскаленных серебряных черепов. Пока Деккер закапывал конечность в песок, сам Ля Рош зачитывал ритуальные гимны, которым я вторил горькими антистрофами; многие щеки покрылись слезами, слезами, в чьих судорожных зеркалах уже зрели грядущие триумфы и смерти.

178. 32²⁸. Проводил Ганзена. — Петр Готфридович Ганзен (1846—1930). В 1890—1891 г. Ганзен перевел на датский язык сочинения Толстого: «Плоды просвещения», «Крейцерова соната», «Послесловие к «Крейцеровой сонате» и «Первая ступень».

Когда Виктория вытекла на бездонный простор, обескровленное светило пошло на закат с абсолютно беззвучным лязгом, фрактальным диссонансом из ядра неизвестной и неопровержимой вселенной. Мы стояли на палубе, как кариатиды из соли, наши тени тянулись, как берцовые кости ископаемых ящеров, побелевшие от эонов лежания на плоскогорьях из тусклого нелюдимого шлака, мы видели зло в каждой складке каждой волны.

179. 32^30—31. Письмо от Колички, всё то же, задорное. — Толстой имеет в виду письмо H. H. Ге-сына — ответ на два письма Толстого от 20 и 22 марта 1890 г. См. письмо Толстого от 9 апреля 1890 г. в т. 65.

Правя к югу на Мадагаскар, нам пришлось пересечь Мясницкий Треугольник, знойное рифовое решето в сыпи звездных нарывов, все перешейки которого были завалены черепами, а все ангелы находились на картах неясного происхождения в кабаллистических талмудах покойников. Именно здесь Капитан Тью и создал когда-то свою зону демонов, меридианы человеческих жертвоприношений и некроманства, мощеные капищами из костей и базальта, чьи стены марали непристойные литографии, а подпирали плахи из сколоченных тамариндов, меридианы, параллели которых пересекались в руинах храма змей мамбо, где Тью восседал на скелетном троне и трахал юных кубинских мятежниц под зверские крики каннибальной команды.

180. 32³⁶. Проводил милого Дунаева. — А. Н. Дунаев.

Когда мы подплыли поближе к берегу, слизистый воздух настолько сгустился, что склеил нам легкие, многие вырубались и падали или выпотевали всю жидкость сквозь жженые драные поры. Ночь рухнула, как лавина, пурпурные угли рассыпались веером по обсидиановому противню моря. Тупая татуировка тамтамов трещала в дикарском лесу, берцовые кости лупили по бочкам, обтянутым сыромятной кожей, с силой, способной пробудить мертвецов, вся земля превратилась в глину от крови, текшей по известковым венам, бурлившей в сердцах вокруг слитков бессонного золота. Расшатана ветром, а может, теченьем, Виктория дрейфовала безвольно, с парализованными парусами, как будто была дохлой мухой на патоке, люди слишком ослабли, иль впали в транс, чтоб командовать веслами. Все они, как коматозные дурни, валялись в обоссанных набедренных повязках, и бормотали на каменном языке.

181. З2^37—38. Было письмо от Хилкова. Его допрашивали. Прекрасное письмо. — В письме от 22 марта 1890 г. Д. А. Хилков сообщал, что 11 марта к нему приезжал губернатор, который доказывал, что пребывание Хилкова в его бывшем имении Павловке вредно; 15 марта явился следователь и предъявил обвинение Хилкову в «отпадении от православия». Толстой отвечал Хилкову 6 апреля 1890 г. См. т. 65.

Я принял сомы. Мякоть ее блестела от влаги, липких потеков лунного меда иль капелек крови забитого серафима — этого я не мог сказать. Замелькали фантомы. Потом я увидел, как тело мое разорвали клыки ягуара, как мозг мой был сожран и выблеван в бесконечный литиевый тупик привиденья-планеты. Похороны часов уже здесь.

182. 33^1—2. 2 Апреля.... Писал послесловие. — Толстой в этот день работал над рукописями №№ 11—13 четвертой редакции «Послесловия к «Крейцеровой сонате». См. т. 27, стр. 638—639.

Давно забеременев выводком мумифицированных чудовищ, наш трюм теперь умолял принять в жертву своих детей. Я погрузил их — сплошь кожу до кости — в просторную шлюпку и спустил ее на воду, оставив Викторию накрененной разбоем червей, владычеством гангренозного зодиака, который довел нас сквозь рифы до этого Ада. Брат нарколепсии, что превратила матросов в вампиров, я заключил пакт о жертве, дал обет напоить море кровью самоубийства. С этой ночи душа моя была черным флагом.

183. 33^21—22. 7 Апреля.... записал к письму Хилк[ову]. — См. Записную книжку № 2, стр. 131. 9 апреля Толстой написал второе, большое письмо к Хилкову, оставшись недовольным своим первым письмом от 6 апреля. См. т. 65.

Я довез бедных чучел до пляжа, где они упокоились тварями из балагана с магическим фонарем, разведенными с самим светом, лишенными отражений и пребывавшими только в форме выбоин в воздухе, вытесняемом ими. Это был плачущий, сосущий урон, нанесенный той вере, что дураки зовут временем. Лунатичный президиум непогребенных и невознесшихся — и неподсудных никому из людей.

184. 33²². Колечке — Толстой набросал в Записной книжке мысли, которые развил в написанном 9 апреля письме к Н. Н. Ге-сыну. См. т. 65.

Голодные вопли пришпорили барабанщиков. Собаки выбежали из тьмы, их морды копировали мое лицо, карикатуру в первобытной грязи. Подвенечный череп полуночи вис, порван в клочья. Море с песком переплелись под ногами, как шрамы варварского обрезанья — от горизонта, ровного, желчного, до непостижных массивов лесов, которые небо залило мукой. Оно было схоже с растопленным храмовым витражом, бальзамом, простреленным конфигурацией отравленных звезд, свищевой глиптограммой аннигиляции; его глубочайшие пасти извергли помои горящей золы, при блеске которых я убил свою мать.

185. 33²². и к послесловию. — Мысли, внесенные в Записную книжку (стр. 131—132), положили начало новой, пятой и окончательной, редакции «Послесловия к «Крейцеровой сонате».

Сперва я отсек ее плавники, эти черные, будто смоль, рули, чьи мышцы во время оно прорвали незрячие глубоководные подступы к льдистому вихрю, в котором я был заточен; затем содрал шкуру с ее первобытной туши, раковой опухоли, вытекшей — наконец-то — из юрского сальника океана. Ее лопнувшая брюшина выдала таинства моего становленья: осколочный взор из надгробного зеркала, призрака солевого бешенства, последнее эхо мертвых имен в подводных свадебных залах собачьего черепа и жадеита.

186. 33^22—23. Вчера.... письмо от Мар[ьи] Алекс[андровны]. — Это письмо М. А. Шмидт неизвестно.

187. 33²⁴. Левино сочинение. — В 1890 г. Лев Львович Толстой написал два рассказа: один — из студенческой жизни («Любовь») и другой — автобиографический, из детской жизни («Монте-Кристо»).

Я нанизал ее зубы на живую бечевку и повязал вокруг горла, размозжил ее фотоноядные очи об остекленелые мозаики кожи, мостившие дюны; ее костяные яичники заверещали как сумасшедшие игральные кости в моем кулаке. Взрезав ее клоаку, я вытащил и очистил задохшиеся останки моего идиота-брата. Бледный, меланхоличный диск его морды казался святым и сладким, как мед, от религиозной любви к буре бритв в моей сердцевине; во рту у него копошились вши, и в бездонном их хаосе я разглядел картографию пустоты, что манила меня.



Берег скорчился; он взбугрился узорами мультиоргазменных морских звезд, мечтаньями ракообразных, насильно ебущих женское мясо; зубчатые когти крались в катакомбах кровавой резни; прозрение в розовых красках стекало с соборной дыбы спинных мозгов, облепленных жиром шипастых шкур и дымящихся висцеральных венков. На сии потроха луна сбросила литографию, чей безогненный сполох показал все градации космоса, в коем я был обречен проскакать на распятом зародыше мула спиною вперед сквозь кровавые пологи, принять крещение вороного солнца; нестись по сверкающей траектории и искалечить токсином все на своем пути.

8 апреля. Стр. 33.

Созвездия наползли друг на друга. Полночный прилив целовал меня в уши шепотом плоти, шелестом шейки матки козлихи; укореняя тотальную вязкость, рассказывал о языках, шевелящихся в ножнах космических сфинктеров, о титанических лабиринтах кишок в храмах, вырубленных в дряблом глубоководном туфе. Я понял, что бархатный мениск моря был линзой, сквозь кою ползавшие по звездам мрачно смотрели на онейрических двойников, непрочной мембраной, хранившей сны от душителей; прелюбодейные воспоминания-призраки жались скорбными лицами к его темной поверхности.

188. 33²⁷. Письмо от Ч[ерткова]. — Письмо В. Г. Черткова от 6 апреля.

Изгнанный с этой арены, я все равно оставался ее убийственной копией. Склепы во всем моем теле, засеяны зверем, чьей сигнатурой был серповидный сперматозоид в кильватерных струях, были беременны культом скорпионьего атавизма, основанным некогда в богохульных подводных каютах; моя патология неизгладимо отражалась средь звезд. Уделом моим были смертные муки кипящей крови, корпускулы, заряженные везувиальным насилием, атомный шторм тестикулярных планет. Плоть мне не шла. Мой отвратный транзитный период был пьесой театра теней, фосфорным отблеском, что мелькает в глазницах черепов арахнид. Я мучался жаждой.

189. 33^27—28. Написал несколько плохих писем. — 8 апреля 1890 г. Толстой написал следующие письма: А. С. Зонову, Ф. А. Желтову, А. Д. Погодину (т. 65) и В. Г. Черткову (т. 87, № 253).