— Весьма велики — тысяч десять или пятнадцать, почтенный. Похоже, они что-то копают под самыми скалами у фортов, но днем там не видно ни единой твари.

Ронтар переглянулся с лейтенантами.

— Десять или пятнадцать тысяч… — задумчиво протянул он. — Большая сила! Сколько же воинов находится сейчас в городе?

— Мои стражники, две тысячи бойцов… еще тысячу прислали соседи с юга… потом — городское и сельское ополчение…

— Э! — джанджарат небрежно отмахнулся. — Я ведь спрашиваю о солдатах, а не о кузнецах и горшечниках! Ополчение мы считать не будем.

— Ну, тогда еще шесть Аркол… из Киды и Рула, Сентампа, Гокара, Акры и Илта… Всего тысяча восемьсот человек.

— Те, что из Кида и Рулы — рирдоты, добрые бойцы, — заметил один из лейтенантов. — Акрийцы тоже отличные мечники. Остальные…

— Остальным я не доверил бы стеречь драную овцу в моем поместье в Зарте, — сообщил капитан. — Надеюсь, вы им не переплатили?

Пожилой в коричневом камзоле пожал плечами.

— Условия обычные. Новобранцам — серебряная монета за пять дней, а опытные люди получают втрое против новичков.

— Плюс за голову каждого карвара?

— Как всегда, благородный джанджарат, как всегда.

Акка Ронтар хмыкнул и поднял глаза к потолку.

— Значит, две тысячи городских стражников, да тысяча южан, да тысяча восемьсот наемников, да четыреста найди… Сколько же это получается?..

— Пять тысяч двести, — подсказал Ирнот.

— Да, пять двести! Вполне приличное войско, если не упоминать про бездельников из Сентампа, Илта и Гокара, а также про этих ваших южан, которых я в глаза не видел. Они хоть способны натянуть тетиву арбалета?

— Натянуть — пожалуй, — скептически отозвался сарпатский военачальник — Вот только куда полетят стрелы…

— Хм-м… это верно! — Глаза капитана покинули потолок и обратились к горке увесистых мешочков на краю стола. — Зато я привел вам отличных воинов! Это не новобранцы из Сентампа и не сопляки из Гокара! Это — настоящие мужчины! Да вы только поглядите на них! — И широким жестом он показал на четырех великанов у дверей, а потом бросил взгляд в окно, где на площади застыли ровные шеренги мечников и копьеносцев Арколы Байя.

В это мгновение Ричард Блейд догадался, зачем его с тремя остальными высокорослыми молодцами привели в этот зал. Вид бравых воинов существенно влиял на цену контракта, и капитан Ронтар намеревался показать товар лицом.

Что ему и удалось. Взгляды магистратов, писца и сарпатского воеводы обратились к простенку у двери, кто-то восхищенно вздохнул, кто-то цокнул языком. Пожилой в зеленом камзоле сказал:

— Добрые солдаты! Два рирдота, лон, а откуда вон тот, самый крайний, я что-то не разберу… Высокий и здоровый, как бык, но на рирдота не похож… слишком смуглый.

Глаза капитана Ронтара блеснули; кажется, славному джанджарату стало ясно, что пробил его звездный час.

— Это, — заявил он, привставая, — тот самый воин, которого мы подобрали неподалеку от разбитого плота Великий боец! Он из таких мест, о коих и не слышали в наших краях. Из Бредонна, с самой изнанки мира! Там все не так, как у нас: острова вырастают прямо из моря, на них стоят каменные города, дома с печами, где даже дети могут жечь огонь. Там ничего не слышали о карварах, и люди воюют с людьми!

— Удивительно! — старец в пунцовом покачал головой. — Но умеет ли этот могучий воин из… как ты сказал?.. Бредонна? умеет ли он сражаться с безносыми? Все-таки они — не люди, так?

— О чем ты говоришь, почтеннейший! — джанджарат привстал в кресле, — Когда он наткнулся на чикровый плот, там была засада. Пять карваров! Он зарубил всех! — Глаза Ронтара обратились к его первому лейтенанту: — Пять, я ведь не ошибся, Ханк?

— Мне кажется, их было семь, — уточнил Ханкамар Киттала, поглаживая бритый подбородок.

— Девять, — с невозмутимым лицом произнес почтенный Ирнот. — Девять — и ни единым меньше!

— Действительно? — пожилой в коричневом поворотил к Блейду свою улыбчивую физиономию. — А если сейчас спросить у самого славного воина, то их наверняка будет уже одиннадцать или двенадцать, не так ли?

Странник ответил ему холодным взглядом, но губ не разомкнул, памятуя о том, что дисциплина — превыше всего. Особенно в ту минуту, когда начальство пытается вышибить из скуповатого заказчика лишний грош.

Капитан Акка Ронтар снова приподнялся.

— Значит, не верите, почтеннейшие? — с нарочитым спокойствием произнес он и вдруг грохнул по столу кулаком. — Блейд! Ко мне!

Блейд подошел, четко печатая шаг. Протянув руку, командир вытащил его таллахский клинок и бережно положил на стол — между чаш с вином и кувшинов с прохладительным. Солнечные лучи, струившиеся из окна, падали на серебристое лезвие, и, словно зачарованные его грозным блеском, все внезапно смолкли.

— Вот! — капитан провел пальцем по клинку, погладил рукоять и нежно, словно сосок на женской груди, приласкал серебряный цветок навершия. — Видели вы когда-нибудь такое? Такое чудо, я хочу сказать! Воин из Бредонна взял его у убитого карвара!

Магистраты начали перешептываться, покачивая головами и приподнимая в изумлении брови, сарпатский же военачальник протянул руку и, взглядом попросив у Блейда дозволения, коснулся сверкающего металла.

— Не наша работа… — задумчиво пробормотал он. — Но такое я видел! Не меч, однако, а кубок… чудесный золоченый кубок с зелеными камнями по краю… Говорят, его нашли в сумке безносого после побоища где-то на юге… — Воевода отвел взгляд от клинка и пожал плечами. — Клянусь светлыми Нустами, никто в Раннаре не смог бы сделать подобную сталь или нанести тонкий слой золота на тот кубок! Магия, настоящая магия! И где только карвары берут такие вещи?

Вопрос остался без ответа. Блейд мог бы сказать — где, но сейчас он лихорадочно пытался припомнить, не было ли среди его таллахских приобретений и сувениров золоченого кубка с изумрудами. Однако с тех пор прошло больше семи лет, и к тому же он купил на Таллахе массу драгоценной посуды… Все эти чаши, бокалы, кувшины и подносы совершенно изгладились из памяти! Вот мечи — мечи он помнил… И еще — свой приз за победу в состязаниях; но тот кубок был украшен бриллиантами.

Капитан Ронтар снова прервал наступившее молчание, победно уставившись на магистратов.

— Ну? Теперь вы верите, что карваров на плоту было ровным счетом девять? — он выдержал драматическую паузу. — А еще взгляните-ка на трех остальных молодцов — тех, что у двери! Крайний, Хринк, в Урпате уложил пятерых безносых, а Лиддана с Кратом — так по десятку! Бредоннец же — без числа! Вот так-то! Это вам не гокарские молокососы! Такие бойцы идут на вес золота! — Ронтар отхлебнул из чаши, окинул взглядом сидящих напротив и неожиданно спокойным и деловым тоном закончил: — Ну, если уж и не совсем на вес, то по золотому в день — точно.

Цена была названа, и в зале ратуши наступило ошеломленное молчание.

* * *

Блейд стоял на зубчатой стене Южного форта, пытаясь разглядеть противоположный мыс и вторую цитадель, высившуюся на самом его конце. Был предрассветный час; сияющая туманность Коня уже скрылась за горизонтом, солнце еще не взошло, и над простором Римпады царила тьма. Странник видел лишь черные и смутные очертания, не то башни, не то скалы, закрывающие звезды на севере. Больше ничего: ни огонька, ни проблеска света. Разумеется, у парапетов второго форта тоже были расставлены корзины со светящимися жуками, но их слабый отблеск не мог преодолеть восемьсот или девятьсот ярдов, разделявших обе крепости.

Диона, тесно прижавшаяся к нему, пошевелилась и тихо вздохнула. Блейд чувствовал боком и бедром ее тепло, его рука обнимала плечи девушки, и прядки волос, выбившиеся из косы, щекотали шею. Они стояли так уже часа полтора, наслаждаясь теплой тихой ночью, великолепным видом звездного неба и близостью друг друга, изредка перебрасываясь парой фраз. Страннику чудилось, что скалистый мыс с фортом, протянувшийся в бирюзовый туман, словно парит в воздухе, такой же легкий, почти невесомый, как и славный корабль «Орни», доставивший его сюда, вместе со своей возлюбленной он как будто бы плыл куда-то в темноте, во мраке, под светом далеких звезд. Душа и сердце были спокойны; редкое чувство умиротворенности охватило его.

— Ты… — тихо произнес он, коснувшись губами волос Дионы.

— Ты… — ответила она, поднимая лицо.

— Ты…

— Ты…

Как много можно высказать одним словом! Ты здесь, рядом… ты защищаешь и хранишь меня… я думаю о тебе… ты мне дорог…

С того суматошного дня в Урпате, начавшегося с объятий на мягкой траве у водопада и завершившегося побоищем на берегу, прошло не так много времени, но Блейд чувствовал, что ниточка, связавшая его с этой светловолосой молодой женщиной, становится все крепче и крепче. Удивительно! Ведь Диона была всего лишь одной из многочисленных подружек, которых он встречал во время странствий в иных мирах, и в ней не замечалось ничего особо выдающегося. Да, она была молода, красива, неглупа и, кажется, искренне привязана к нему… Но Талин или Оома были еще моложе, Зулькия из Тарна — красивее, а милый райдбарский доктор Лейя Линдас — и красивее, и умнее…

Самому себе Блейд мог признаться, в чем дело. Пусть Диона не красивей и не умней прочих, но она была последней. Или одной из последних — из тех женщин, которых он встречал в удивительных, опасных и чарующих реальностях Измерения Икс. Конечно, у него будет еще немало подружек на Земле, но здесь… Этим «здесь» обозначалась вся бесконечная череда миров, чьи двери приоткрыл компьютер Лейтона, все богатство впечатлений, которые они ему подарили. Возможно, он совершит еще одно путешествие, встретит еще одну женщину… только одну — и все… Странно, но сейчас предчувствие неизбежного конца молодости, завершение самого яркого и счастливого периода жизни, не пугало и не томило его; темная безбрежность и ласковое тепло таргальских небес дарили покой.

Он склонился к уху Дионы и прошептал:

— Спасибо, милая…

— За что? — Блестящие глаза девушки мерцали рядом с его лицом.

— С тобой я снова чувствую себя юным…

— Но ты же совсем не стар, Блейд! Ты сильный и красивый… — ее руки скользнули по щекам странника. — Наверно, ты ровесник Ханка?

Ханк выглядел года на тридцать три, а был еще моложе — скитания с наемниками и непростые обязанности командира состарили его. Блейд полагал, что ему двадцать девять или тридцать; для него самого этот возраст являлся почти доисторической эпохой. Ведь тогда он даже не был знаком с Лейтоном и занимался довольно мелкими делами — ловлей шпионов на Земле!

Многое переменилось с тех пор, подумал странник, вдыхая аромат волос Дионы. Пришли опыт и мудрость, ушла молодость…

— Нет, девочка, — произнес он, — ты немного ошиблась. Если б я как следует постарался — в молодости, лет тридцать назад — то мог бы иметь сына… да, сына, такого же, как Ханк. А о тебе и говорить нечего.

Но Диона лишь крепче прижалась к нему.

— Все равно! Ты…

— Ты… — ответил он.

Они замолчали, потом Блейд внезапно хлопнул себя по лбу и снова наклонился к уху девушки.

— Я хочу, чтобы ты взяла серебро — мое серебро, которое Силвар выдал в Урпате… долю за бревна…

— Почему?

Это было нелегко объяснить. Силвар Кан, честный зартский купец, сбыл чикру в Урпате с большой выгодой — чему немало способствовали впечатления от героической схватки Арколы Байя с карварами. Отблеск славы падал и на шкипера «Орни», а с героями не принято торговаться! В результате Блейд получил увесистый кошель, где находилась сотня серебряных монет — целое состояние для Дионы, бездомной скиталицы из Рирдо.

В кошеле хранился и десяток золотых сарпатских монет — аванс, полученный от местных магистратов. Капитан Аска Ронтар, ошеломив их стоимостью услуг своей Арколы, блестяще завершил сделку. Он торговался часа два — при активной поддержке почтенного Ирнота, — то демонстрируя солдат на площади перед ратушей, то нахваливая стати четырех молодцов, торчавших у дверей, то пускаясь в воспоминания о числе перебитых в Урпате и других местах карваров. Наконец он выколотил из сарпатских старшин по половине золотого в день для лучших бойцов и по четверти — для всех остальных. Это было очень приличной платой; почти в полтора раза больше, чем получили рирдотские мечники из Киды и Рула. Правда, воинству Байя предстояло отработать эти деньги в самом опасном месте, став гарнизоном в Южном форту. Северный заняли две рирдотские Арколы, которым тоже заплатили немало.

Так что же сказать Дионе? Подумав, Блейд решил, что самым лучшим будет правда; или, по крайней мере, ее половина.

— Мне не нужны деньги, девочка, — произнес он. — Мне нужна ты — пока я здесь и пока ты хочешь быть со мной.

— Пока ты здесь? — она невольно вздрогнула — Разве?..

— Да, ты все поняла верно. Когда-нибудь я уйду… — он не стал уточнять срока. — Я уйду в свой Бредонн, где стоят каменные дома с пылающими очагами… в Бредонн, который находится далеко, на самой изнанке мира…

— Если ты захочешь, — сказала Диона, — я пойду с тобой.

Этого-то он и боялся! Тут начиналась зыбкая граница из полуправды и лжи, а ложь могла оттолкнуть девушку. Блейду не хотелось бы ее потерять — во всяком случае, таким образом.

— Давай подождем, — предложил он. — Ты возьми деньги и храни их у себя… и еще — послушай мои рассказы о Бредонне. Там все не так, как здесь, понимаешь? Думаю, не все тебе понравится… Ты должна знать больше, тогда и решим. Ведь я ухожу не завтра.

Если бы он знал, как ошибается!

* * *

Край солнечного диска показался над восточными горами, и темная пропасть Римпады под стенами мгновенно вспыхнула, налилась голубоватым свечением, эасияла чистой бирюзой Теперь Блейд видел Северный форт — такой же массивный, квадратный, сложенный из черных базальтовых глыб, с четырьмя башнями по углам, как и южная цитадель. На башнях стояли катапульты, способные метать каменные ядра до гигантских бронзовых врат внутренней гавани — превосходные боевые машины, ничем не хуже тех, которые ему довелось когда-то повидать в Ханнаре.

— Вот вы где! — Ханк легко взбежал по лестнице на стену, его подкованные железом сапоги грохотали по камням. — Воркуете, как пташки на рассвете!

По лицу молодого джарата расплывалась улыбка; похоже, он не имел ничего против такого воркования. Ханк бросил взгляд на сестру, похлопал по плечу Блейда и склонился над парапетом.

— Ронтар велел мне подняться на стену с самым восходом солнца, — сообщил он. — Надо посмотреть, что творится внизу. Присоединяйтесь! Может, вместе разглядим что-нибудь интересное.

Ханк производил свои утренние рекогносцировки уже в четвертый раз, с того самого дня, когда Аркола Байя заняла Южный форт. Капитан Ронтар желал знать, что происходит на дне Римпады, под скалой, на которой стояло вверенное его заботам укрепление, но пока там ничего тревожного не наблюдалось. Раза два были замечены небольшие группы карваров, торопившихся к подножию утеса — вероятно, там были пещеры, служившие им убежищами. Похоже, безносые что-то строили внизу, но никаких следов этой деятельности разглядеть не удавалось; они кончали работы задолго до рассвета.

Диона отодвинулась, и Блейд, выбрав место между двумя каменными зубцами, свесился над бирюзовой бездной.

Ее поверхность простиралась в тридцати футах под ним — там, где первые базальтовые блоки стены некогда легли на выровненную поверхность утеса. Отсюда скала резко обрывалась в пропасть, глубину которой трудно было оценить — бирюзовая дымка скрадывала расстояния. Блейд полагал, что до дна было не меньше полумили; там простирался обширный косогор, заросший желтоватой травой и кустарником, который плавно спускался от подножия утеса к северу и к западу. С высоты не представлялось возможным разглядеть, что происходит под желтыми кронами кустов, да и на открытых местах тоже — фигурки копошившихся внизу карваров походили на крохотных паучков, что ползают в огромной золотистой звериной шкуре.

Блейд знал, что в один прекрасный день эти паучки обзаведутся серебристыми капельками подъемных шаров, стремительно преодолеют пропасть Римпады и всплывут на ее поверхности огромным колышущимся роем, покрыв тысячи квадратных ярдов площади. Затем на стены форта полетят веревки с железными крюками, и орда безносых тварей ринется вверх, карабкаясь по камням. При штурме укреплений Среднего Мира карвары не применяли лестниц; мощные когти на задних лапах и канаты помогали им взбираться на практически отвесные стены.

Миг, когда армада приближалась к поверхности, был самым решающим. Люди пускали в ход арбалеты, метательные копья и баллисты, стараясь продырявить подъемные пузыри, сбить как можно больше нападающих вниз. Далеко не всегда прошитый стрелой шар лопался; обычно газ начинал медленно просачиваться в отверстия, и карвар плавно опускался на дно бирюзового океана. Дротики с широкими лезвиями и деревянные болванки с гвоздями, которые метали катапульты, являлись более эффективным средством обороны — они раздирали подъемный баллон, и безносый камнем падал в пропасть Римпады.

Подобный метод, предусматривающий максимальное использование метательных снарядов, был повсеместным и, как правило, приводил к успеху: до верха крепостных стен добиралась едва ли треть нападающих, с которыми расправлялись мечами и топорами. Блейду, однако, эта освященная временем тактика казалась детской игрой; будь его власть и воля, он забросал бы пузыри карваров огненными стрелами и горшками с зажигательной смесью.

— Глядите! — Ханк, наполовину свесившись со стены, протягивал руку вниз. — Глядите! Что-то сегодня они оживились, клянусь светом Раннара!

На трехтысячефутовой глубине, у самого подножия утеса, шевелилась темная масса паучков-карваров, в которой изредка поблескивал металл шлемов и щитов. Словно грязная пена, они облепили скалу, отчетливо заметные на фоне золотистой травы Нижнего Мира; этот рой то расползался в стороны, то вновь втягивался куда-то под каменную громаду утеса, будто бы прячась в невидимых наблюдателям пещерах. Отдельные черные точки, крохотные, но вполне различимые, двигались на расстоянии одной-двух сотен ярдов от основного скопища, иногда возвращаясь к нему, слипаясь с общей массой или, наоборот, исчезая в зарослях кустарника. Смысл всех этих эволюции был совершенно непонятен.

— Сколько же их там… — прошептала Диона, и Блейд, подняв голову, заметил, что она устроилась рядом с ним и тоже смотрит вниз.

— Пять тысяч, или семь, или все десять, — пробормотал Ханк. — Но пока блестит только сталь… пузырей не видно…

— Самое время полить их хорошенько маслом, а затем сбросить пару-другую головешек, — Блейд презрительно скривил губы. — Это решило бы вопрос надолго.

— Опять ты за свое! — отмахнулся Ханк. — Похоже, сестренка, быть тебе за хогнином, не иначе!

— Это меня не путает, — Диона тревожно уставилась на колыхавшуюся внизу массу. — Хогнины — тоже люди. А эти… — она подняла глаза на брата. — Слишком уж их много, Ханк! Как ты думаешь, отобьемся?

— Дело совсем не в этом, — Ханк помотал головой. — Отобьемся ли сами или надо звать на помощь — вот в чем вопрос! — Поглядев на основание утеса, он признался: — Я бы позвал. Как-то уверенней себя чувствуешь, когда сзади подпирает тысяча парней с чем-нибудь острым… пусть даже такие неумехи, как эти гокарцы.

— Чего же ты ждешь? Вели дать сигнал! — Блейд кивнул на ближайшую башню, где, вместе с расчетами катапульт, дежурил горнист. — Пока дорога к внутренней гавани в наших руках, лучше перебросить подкрепления.

— То не мне решать, дружище, — молодой джарат выпрямился и посмотрел на Северный форт. — Похоже, и там что-то заметили, — озабоченно сообщил он. — Пойду доложу Ронтару. Ты, Диона, поднимай своих красавиц… Встанете здесь, у западной башни.

Подтолкнув сестру к лестнице, Ханк направился вслед за ней, но, спустившись на две ступеньки, повернулся к Блейду.

— Последи за этими тварями, ладно? Если увидишь белые шарики — значит, они начали выносить пузыри… Тогда вели горнисту трубить тревогу.

Странник молча кивнул. Когда Диона с братом исчезли, он несколько минут пристально всматривался в бирюзовые глубины, потом перевел взгляд на горизонт, на едва заметную черту, где голубоватая дымка Римпады сливалась с небом. Где-то там, на северо-западе, лежал таинственный остров Акка’Ранзор, цитадель обитателей Нижнего Мира, место, где много карваров… Удастся ли добраться туда? Как это сделать? И сможет ли он вернуться живым? Или хотя бы вовремя уйти, исчезнуть из этой реальности, разведав ее секреты?

Внезапно Блейду вспомнилось сражение в Урпате. Там было всего сотни три безносых — тех, что выбрались на берег и атаковали отряд Ханка и моряков с «Орни» — и их удалось сбросить обратно в Римпаду, потеряв десять или пятнадцать человек. Вероятно, они не ожидали, что в городке найдется столько опытных бойцов, и отступили, не желая нести напрасные потери. Это казалось верным тактическим решением — как и действия капитана Ронтара. Едва у пирсов собралось полторы сотни солдат, выскочивших из урпатских кабачков, как он построил их плотной колонной и повел в атаку, нацелившись в правый фланг карварского отряда. К этому времени шеренги врага были разрезаны напополам, и безносые поспешно ретировались — и те, что были на берегу, и те, что пытались захватить или уничтожить стоявшие у причалов корабли.

Все эти действия казались правильными и логичными, и Блейд не понимал лишь одного: той иррациональной ярости, слепого бешенства, с которым он ринулся на строй этих несчастных ублюдков. В который раз он спрашивал себя, что же было причиной его странного умоисступления, словно удесятерившего силы, перелившегося в таллахский клинок, наполнившего острую сталь едва ли не магическим могуществом. Возможно, он был раздражен тем, что нападение безносых прервало приятное свидание с Дионой? Разрушило, похитило чарующую прелесть взаимного познания, самого первого, неповторимого? Или же он испытал инстинктивное отвращение к существам иной породы, омерзительным, опасным, враждебным человеку?

Он вынужден был признать, что чувства эти могут никак не соответствовать реальной действительности. С самого первого дня таргальского странствия он встал на сторону людей — с той самой минуты, когда наткнулся на кости хогнина Камлала Эгонды и его семьи, когда убил троих безносых на плоту, когда попал на корабль и сделался членом Арколы Байя, восприняв и дух ее, и ненависть, которую люди питали к карварам. В конце концов, для этого была веская причина — ведь и сам он являлся человеком!

Угрюмо усмехнувшись, Блейд потер висок. Человек себялюбив и склонен к антропоцентризму, порождающему великое множество ошибочных мнений! Прав ли он был, столь яростно обрушившись на карваров в Урпате? Может быть, в мире Таргала именно они являются высшей расой? До сих пор он видел только воинов; но, несомненно, среди них есть и интеллектуалы — его таллахский клинок тому порукой! И кубок, о котором упоминал сарпатский воевода… Собственно говоря, этот сосуд с изумрудами — был ли он выловлен из посылок, отправленных с Таллаха, или появился у карваров иным образом — мог считаться окончательным доказательством. Хейдж не ошибся: где-то в этом мире работала некая сложная остановка, телепортатор, компьютер перемещений или транслятор массы, и Блейд знал, что рано или поздно доберется до нее.

Когда? И как? Время покажет.

Звонкие трели горна всколыхнули теплый воздух, и он повернулся к башне. То не был тревожный сигнал к бою; горнист трубил зарю. Блейд покосился за парапет — карваров на дне пропасти как будто бы стало поменьше. Он не слишком серьезно относился к своей миссии наблюдателя, догадываясь, что сейчас за противником следит множество глаз: и часовые на башнях, и люди из расчетов катапульт, сменявшиеся каждые четыре часа, и бойцы дежурной полусотни, чьи шлемы и пики маячили на западной стене. Все эти солдаты Арколы Байя были куда опытнее его, когда дело касалось карваров, и знали, как поберечь собственные шкуры.

Не успел отзвучать горн, как по лестнице взбежал капитан Ронтар в сопровождении Ханкамара Китталы и второго лейтенанта. За ним торопливо поднимались арбалетчицы, растягиваясь вдоль зубчатого парапета; у каждой было по три туго набитых колчана. Диона, убедившись, что ее девушки занимают предписанную позицию, встала рядом с Блейдом, положив на теплый камень свой самострел.

— Клянусь подземельями Локкаты! — Ронтар, склонившись, вглядывался в прозрачную бирюзовую глубину. — Они суетятся там, как муравьи у лужи меда!

— Однако пузырей не видно, — заметил второй лейтенант.

— Стоит появиться пузырям, и мы не успеем охнуть, как они будут здесь! — Капитан повернулся спиной к пропасти и начал распоряжаться. — Вывести сотни на стены! Ты, — он кивнул второму лейтенанту, — займешь восточную и будешь в резерве. Ханк, это все твое, — джанджарат повел руками, обозначив место от башни до башни. — Третья сотня пусть берет запад, четвертая — юг. К баллистам поставить свежих людей, еду принести на стены, с вином не усердствовать… Да, еще по горнисту и наблюдателю на каждую башню — и пусть смотрят в оба!

— Мой господин, — осторожно произнес Ханк, — не запросить ли подкреплений? Пока дорога свободна?

Ронтар задумчиво скользнул взглядом по широкой тропе, что бежала вдоль мыса. Она начиналась у единственных ворот цитадели, прорезанных в восточной стене, обращенной к суше; все остальные выходили к Римпаде и могли подвергнуться штурму. Эта дорога связывала форт с укреплениями внутренней гавани и вблизи них ныряла в тоннель, выходивший на южную окраину Сарпаты, к казармам. Еще южнее, с внутренней стороны гряды, отделявшей сушу от бирюзового океана, располагались мастерские кузнецов, горшечников, стеклодувов, угольщиков — словом, всех, кто был связан с опасным огненным производством. Для него использовались пещеры, которыми изобиловал скальный барьер.

— Нет, пока мы не будем звать на помощь, — произнес наконец капитан, неторопливо отладив бородку. — Слишком хорошо нам заплатили, чтобы при первых же признаках опасности просить о подмоге! Но пусть трубачи проиграют сигнал «внимание»… да еще стоит послать гонца — чтобы сарпатские сотни стояли наготове. Мы подрядились оборонять форт, а дорога — их дело.

— Если карвары ее перережут, нам придется не сладко, — заметил второй лейтенант.

Ронтар сплюнул через парапет.

— Нам в любом случае придется не сладко, если сюда поднимется тысяч пять безносых тварей. Но разве это повод для уныния? Солдат рождается, чтобы сражаться и умирать! Пусть трубят «внимание», а с просьбами о помощи подождем!

Он двинулся вдоль парапета — невысокий, подтянутый, щеголеватый, с тяжелой саблей, бившей его по бедру. Блейд переглянулся с Ханком.

— Гордый, как зарт, — так говорят в наших краях, — негромко произнес лейтенант.

— Помнится, ты еще говорил, что в каждом зарте живут два человека — купец и воин?

— Купец тоже может быть гордым. Он получил плату и намерен или выполнить контракт, или лечь костьми на этих стенах.

Блейд пожал плечами и взглянул на солнце — нижний край его уже оторвался от восточных гор. Теплая ночь переходила в жаркое утро.

— Пойду надену кольчугу… Хотя торчать в ней целый день на стене — сущее самоубийство…

Он направился к лестнице, по которой уже поднимались на стену солдаты. На башне, над самой его головой, взревела труба, затем откликнулись три других горна, заглушая протяжными тревожными звуками лязг оружия, топот и скрежет сапог по камням, пронзительный визг взводимых арбалетов и перекличку человеческих голосов. Форт внезапно ожил, зазвучал на тысячу ладов, точно гигантский воинственный оркестр, ощетинился наконечниками пик и дротиков, угрожающе поднял к небу шеи катапульт, засверкал металлом клинков и широких лезвий секир. Потом на юго-западной башне взметнулся вымпел, обозначив место пребывания командира, и горны смолкли. Аркола Байя изготовилась к битве.

* * *

Атака началась только после полудня.

Солдаты поели на восходе солнца — и второй раз, когда светило поднялось к зениту; каждый получил свою кружку вина, густого и терпкого сарпатского напитка. Одни продолжали острить мечи и топоры, другие дремали, привалившись спинами к парапету, но кольчуг и шлемов не снимал никто. На каменных плитах лежали связки стрел, пучки дротиков, у катапульт громоздились пирамиды каменных ядер — для прицельной стрельбы — и похожие на гигантских ежей болванки, утыканные гвоздями. С рассвета артиллерийские расчеты сменились уже второй раз.

Блейд стоял примерно посередине между северо-западной и северо-восточной башнями. Здесь, в самом центре стены, протянувшейся ярдов на сто пятьдесят, находился командный пункт джарата Ханка. Сам он, прислонив к парапету огромный топор, то и дело посматривал вниз — тут каменные зубцы ограждения слегка раздавались, образуя пятифутовый проем, позволявший наблюдать за пропастью с наибольшим удобством. Диона устроилась левее, почти у самой башни, на углу, где кладка из базальтовых блоков разрезала поверхность Римпады, словно нос корабля. Иногда Блейд посматривал в ту сторону, они встречались взглядами, едва заметно улыбаясь друг другу. Среди сотни бойцов, мужчин и женщин, густо заполнявших стену, они как будто были наедине. «Ты!..» — говорили зеленые глаза девушки, «Ты!» — отвечали им губы Блейда.

Он снова испытывал то странное ощущение, которое охватило его в Урпате, во время яростной схватки с карварами. Он знал, что находится в том самом месте, где ему и надлежит быть: вместе с этой зеленоглазой красавицей, такой сильной и такой нежной, вместе с Ханком с капитаном Ронтаром, старцем Ирнотом, застывшим на башне у катапульты, и сотнями других воинов, трудившихся над оружием или дремавших под жаркими солнечными лучами. Все вместе они составляли экипаж этого каменного корабля, этой маленькой цитадели, выдвинутой городом вперед точно сжатый кулак, все вместе они должны были отразить удар и ударить в ответ.

Наверно, Блейд все же погрузился в полусон, навалившись плечом на каменный зубец, резкие звуки горна заставили его вздрогнуть. Почти сразу же он услышал крик Ханка:

— Проклятье! Клянусь тьмой Локкаты! Проклятые ублюдки! Ты только погляди, Блейд!

Странник перевесился через парапет. Воздух над ним сотрясали тревожные вскрики горнов, им ответили трубачи Северного форта, потом сигнальщики сарпатских отрядов, оборонявших стену внутренней гавани. Лучи солнца отвесно пронизывали голубоватую пропасть Римпады, и в этом ярком световом потоке вверх всплывала темная рыхлая масса — словно грозовая туча, надвигавшаяся почему-то не с горизонта, а от поверхности земли. Блейд видел, как темное облако росло, расползалось в стороны, будто бы истекая из желтой травы и кустов, там раскрывались какие-то ямы или траншеи, непрерывно извергавшие новые потоки… Чего? Он никак не мог разобрать.

— Что это? — он повернулся к Ханку.

— Чикра! Бревна чикры! Они ночами закапывали их! Или прятали в кустарнике! Проклятье!

Блейд понял. К стенам форта поднимался сейчас непроницаемый щит, который не пробить из арбалетов, а под ним висели на своих подъемных пузырях тысячи карваров. Бревна прикроют их перед самой атакой, арбалетчики успеют разрядить самострелы два или три раза, лишь тогда, когда враги полезут на стены. Это был великолепный тактический ход — прием, которого безносые раньше не применяли. Неудивительно, что они собирались опробовать его в Сарпате, крупнейшей из городов Среднего Мира! Если оба форта падут, штурм главной стены вполне может привести к успеху. И тогда…

Он стукнул по каменному зубцу кулаком в толстой боевой перчатке.

— Ханк! Они ведь прежде не делали такого?

— Нет! Ублюдки Римпады! Нет!

— Перестань орать! На неожиданность надо отвечать неожиданностью! — Блейд бросил взгляд вниз: бревна неторопливо приближались. Четыреста-пятьсот ярдов, почти автоматически отметил он.

— Неожиданностью? О чем ты?

— Знаешь, о чем! У меня в мешке огниво. Десяток факелов — и мы спалим это черепашье дерьмо вместе с бревнами. Ну? Решайся!

— Нет! Ради света Раннара — нет!

— Мы можем потерять крепость и свои жизни.

— Пусть так. Но если мы сейчас сожжем безносых… Блейд, они метнут огонь в город! Во все города! В Сарпату, Зарт, Рирдо, Акру… Во все наши города, что стоят на берегу!

Странник посмотрел за парапет, триста ярдов. Еще не поздно, однако спорить ни к чему. Хог, всепожирающий яростный огонь, равно страшен и для людей, и для карваров… Ни те, ни другие не станут его применять! Но если одна из сторон осмелится это сделать, другая ответит.

Блейд прикрыл глаза, и в памяти всплыло суровое лицо Фаттаргаса — в тот самый миг, в минуту прощания на вершине огромной скалы, с которой он воспарил в небо Таллаха. Взлетел вверх и рухнул вниз, чтобы очнуться на Земле… «Алый огонь, разрушающий и благословенный, первая ступень Силы, — шептали губы таллахского мага. — Он твой!» Но пирокинез, прощальный дар старого мудреца, передаренный потом и Иглстазе — даже если б он был сейчас с ним! — оказался бы тут бесполезным. Вероятно, подумал странник, его самого сожгли бы на костре — в назидание всем прочим хогнинам!

Но Фаттаргас сказал тогда еще что-то… Что? Он напряг память и вновь услышал негромкий размеренный голос чародея. «Синее пламя — наказующее, вторая ступень Силы, зеленое — исцеляющее, третья ступень. Я не могу подарить их тебе, сын мой, ты не сможешь это принять…»

Синее пламя! Холодный и жгучий огонь, которым маги Таллаха карали преступников! Если бы он мог сейчас исторгнуть его на подступающую к стенам крепости орду! Но — «я не могу подарить, ты не сможешь принять…»

Блейд открыл глаза и посмотрел на темную тучу бревен, всплывавшую из бирюзовой бездны, до нее оставалась едва ли сотня ярдов.

— Если тебя пугает огонь, — сказал он, не поворачивая головы к Ханку, — тогда пусть ударят из катапульт. Пусть бьют тяжелыми ядрами — они провалятся меж бревен и, может быть, прикончат десяток-другой безносых. И пусть люди начнут швырять камни вниз… хотя я не думаю, что нам удастся убить многих

— Это дело! — Ханк повеселел и, приставив руки рупором ко рту, проорал приказ расчетам катапульт. Ронтар, находившийся на юго-западной башне, видимо, понял, в чем дело, и все боевые машины начали лихорадочно выбрасывать тяжелые округлые камни. Люди тоже зашевелились, одни тащили ядра на стену, другие, с натугой приподнимая груз, сбрасывали в пропасть. Темные глыбы базальта с размаху ударяли в бревна, заставляя их крутиться, раскачиваться, дергаться, затем камни исчезали в туче поднимавшихся стволов, и никто не сумел бы сказать, скольких тварей они убили и покалечили на своем смертоносном пути к желтой равнине Римпады.

Бревна всплыли. Окружив с трех сторон скалистый мыс и стоявший на нем форт широким полукольцом, непроницаемая для стрел и дротиков преграда застыла, замерла в неподвижности, и только удары каменных ядер чуть встряхивали ее, заставляя колебаться. Внезапно над головой странника раздалась пронзительная трель горна — раз, другой, третий; капитан Ронтар звал сарпатцев на помощь. И сразу, словно дождавшись нужного сигнала, стволы раздвинулись, и на крепостные стены полетели канаты со стальными крюками.

Карвары, хлынувшие из-под прикрытия бревен, взбирались по ним с дьявольской ловкостью. На этот раз у них не было щитов, только шлемы на нечеловечески огромных головах, пояса и широкие портупеи из толстой кожи, да секиры и клинки, подвешенные к запястьям. Молчаливая многотысячная орда атаковала форт.

— Стреляйте! — выкрикнул Ханк, махнув рукой арбалетчицам, но те уже приступили к делу. В воздухе загудели тяжелые стальные болты, взвизгнули пружины самострелов; за каждым звонким щелчком спускаемой тетивы неизменно следовал глухой удар, когда наконечник проламывал кость. Остальные бойцы ханковой сотни швыряли камни и дротики, либо пытались перерезать канаты, толстые и на диво прочные. Блейд не делал ничего, уперев меч в каменную плиту пола и сложив руки на рукояти, он ждал. Северную стену цитадели атаковали тысячи две безносых, и даже если четверть из них падет от дротиков и стрел, остальные все равно доберутся до парапета. Пятнадцать сотен против ста! Знатная будет резня, подумал он, пока стоит поберечь силы.

Внезапно ему показалось, что с башни вновь раздался трубный звук горна. Но нет; то был человеческий голос, необычайно мощный и сильный баритон. Подняв взгляд, странник увидел старого Ирнота: скальд стоял, воздев вверх сухие жилистые руки, с запрокинутой головой и закрытыми глазами. Долгий протяжный вопль — или стон? — рвался из его груди; вибрирующая печальная нота, исторгнутая будто бы не горлом человека, а басовой трубой.

Ирнот опустил руки и запел. Вероятно, это был какой-то древний боевой гимн, Блейд почти не различал слов, впитывая в себя лишь мелодию — резкую, звенящую, с неожиданными перепадами тональностей. Он словно слышал лязг клинков, яростные крики сражающихся, бешеное ржанье разъяренных коней, хрип умирающих, грохот столкнувшихся колесниц… Эта песня обладала странной колдовской силой — он чувствовал, как наливаются мощью мышцы, как рукоять меча начинает теплеть, как в груди рождается рык — громоподобный рев жаждущего добычи хищника. Вероятно, бойцы Арколы оказались столь же восприимчивыми к талантам скальда: он видел, как распрямляются их плечи, как яростный огонь вспыхивает в глазах.

— Магия? — с трудом прохрипел Блейд, повернувшись к джарату и с трудом подавляя желание испустить оглушительный вопль.

— Магия, — так же напряженно ответил Ханк. Его пальцы мертвой хваткой вцепились в древко топора, жилы на висках вздулись, зрачки сверкали словно раскаленные угли. — Магия, Блейд, самая черная магия — та, что будит страсть к убийству!

— Как он это делает?

— Не знаю. Спроси у него, если останешься жив.

Ханк отвернулся, вскинул свой топор и с внезапно прорвавшимся диким ревом обрушил его на блестящий шлем карвара. Бойцы Арколы подхватили этот крик, арбалетчицы, собравшись у башен, продолжали вести перекрестный огонь, мужчины же сменили камни и дротики на мечи и секиры. Нападающие взбирались на стены по сотне канатов, цепляясь за швы между камней когтистыми лапами — молчаливые, упорные, многочисленные, как муравьи. За зубцами парапета стоял рев и вой, взлетали клинки и топоры, звенели под ударами шлемы, с сухим треском раздавалась кость, кровавыми брызгами разлетались роговые щитки, с резким щелкающим звуком лопались под лезвиями канаты. Люди словно обезумели, сейчас эти рирдоты и лоны будто превратились в единую слаженную машину для убийства, рассекавшую живую плоть десятками блестящих стальных полос.

Блейд почувствовал, как безумие охватывает его. Была ли тому причиной колдовская песнь Ирнота или ощущение ненависти, исходившей от нападающих, их нечеловеческие уродливые зеленоватые лица, их молчаливое и дьявольское упорство? Он не знал, не мог сказать, он понимал лишь одно — что должен рубить этих мерзких зеленокожих и безносых тварей, протыкать их насквозь, сбрасывать со стены в голубую пропасть Римпады, в мир, из которого они всплыли сюда точно грязная пена. Урпатская история повторялась, меч в руках пылал огнем, и ни железо, ни кость не могли выдержать его сокрушительных ударов.

Он ревел, не слыша собственного голоса, не сознавая, что рот его широко раскрыт, что вместе с тяжкими выдохами из него вырывается этот яростный жуткий боевой вопль, способный устрашить льва. Таллахский клинок блистал как молния; плиты на широком уступе меж каменных зубцов окрасились бледнорозовой кровью, она потоками стекала вниз по стене, и лапы поднимавшихся вверх врагов начали скользить и срываться.

Воистину они поднимались навстречу смерти! Без страха, упрямые и молчаливые, они лезли наверх, не успевая вскинуть свое оружие, клинок, на котором расцвели сейчас кровавые тюльпаны, обрушивался на них, и тяжелые безжизненные тела летели со стены в бездну, все еще сверкая глазами и угрожающе скаля клыки. Перед странником блестели три стальных крюка и три каната свисали вниз, но он не пытался перерубить их, пусть лезут и пусть их будет больше! Еще больше! Еще! Он не остановится, пока не перебьет всех зеленокожих тварей! Всех, что пришли к Сарпате, всех, что прячутся в Акка’Ранзоре, всех, что затаились на дне Нижнего Мира, скрывшись в его пещерах и желтых лесах!

Еще три крюка звякнули о зубцы парапета, и Блейд вскочил на уступ. Отсюда он доставал врагов на ярд ниже края стены, и это было очень удобно: балансируя на скользком от крови камне, он размахнулся — слева направо, потом справа налево. Клинок его огромного эспадона как будто выпустил дюжину блистающих жал — серебристый веер, на котором пылали цветы смерти. Карвары не могли приблизиться к нему, он сметал их со стены словно нелепые, обтянутые зеленой кожей манекены.

Внезапно чей-то крик прорвался сквозь кровавый дурман:

— Блейд! Осторожнее! Спустись вниз! Блейд!

Ханк? Что ему нужно? Чего он беспокоится?

Неважно! Меч странника продолжал свою чудовищную работу.

На плечи его упала веревка. Лассо? Блейд хотел засмеяться, но из горла его вырвалось только рычание. Он рассек веревку мечом.

Еще веревка и еще? Дьявол с ними! Они не помешают рубить безносых ублюдков! Меч, рассыпая букет кровавых тюльпанов, веером прошелся вдоль стены.

Внезапно Блейд почувствовал, как его тянут вниз. Кто-то вскочил за ним на уступ парапета, обхватил за пояс, пытаясь удержать, кто-то кричал тревожное, предупреждающее… Помотав головой, он только рыкнул в ответ.

Он нужен этим тварям — там, внизу? Хорошо, он придет! Вместе со своим мечом!

Яростно вскрикнув, он поднял клинок, не сопротивляясь больше натянувшимся веревкам. Мгновение — и он вознесся в Раннару, в небо, такое же чистое и ясное, как в незабвенном Таллахе, он парил в его хрустальной беспредельности, словно ангел возмездия и смерти, потрясающий окровавленным мечом. Потом полетел вниз.

С сияющих небес Таргала Ричард Блейд падал на его негостеприимную землю.

Глава 7

Он очнулся от забытья в каком-то темноватом каземате с низким потолком, нависавшим будто бы на расстоянии протянутой руки. Здесь плавали клубы дыма, остро и едко пахло металлом и гарью, откуда-то доносился звон и тяжкие вздохи кузнечных мехов.

Блейд открыл глаза и повернул голову — рядом с ним на каменном полу лежал Ханк. Ханкамар Киталла, рирдот, первый джарат-лейтенант Арколы Байя… Это было правильно; они сражались рядом и лежать тоже должны рядом. Но почему в кузнице? Кто их сюда принес?

Веки Ханка приподнялись, взгляд уперся в лицо Блейда — осмысленный, вопрошающий. Но у странника был свой вопрос. Едва двигая одеревеневшими губами, он прохрипел.

— Мы удержали форт?

Ханк моргнул, казалось, он никак не мог понять этих слов.

— Мы удержали форт?

Губы джарата шевельнулись, и Блейд скорее догадался, чем услышал:

— Теперь это для нас неважно… все равно…

— Все равно?

Он попытался сесть, но вдруг получил сильный удар по ребрам. Секунду странник в недоумении глядел на толстую четырехпалую лапу, что нанесла удар, потом поднял глаза вверх: над ним маячила безносая зеленокожая физиономия в низко надвинутом шлеме с алым знаком на забрале, напоминавшем коготь. Такой же знак блестел на грудном щитке склонившегося над ним карвара; слева на поясе у него висел меч, справа — серебряная чаша на цепочке. У стены стояло еще с полдюжины тварей, а перед ними — человек, тощий, жилистый и черный. Внезапно Блейд понял, что темный цвет кожи не был дарован тощему от рождения — просто ее покрывала навечно въевшаяся угольная пыль.

— Ты — лежать. Ты — шевелиться, я — бить, — монотонно произнес карвар со знаком алого когтя. Его круглые золотистые зрачки мерцали в фосфоресцирующем свете, струившемся от расставленных по углам корзин.

Я — встать, ты — лечь! — рявкнул Блейд, чувствуя, как ненависть вновь охватывает его. — Лечь — не шевелиться — мертвый!

Он вновь попробовал приподняться, но карвар издал не то шипение, не то свист, и две массивные фигуры отделились от стены. В следующую секунду горла и груди странника коснулись острия клинков.

— Не надо, Блейд, — с натугой выдохнул Ханк, — не надо. Попадем на мясо.

— Умный! — теперь карвар ткнул в бок второго пленника. — Умный! Не хотеть — стать — мясо. Так! — Он ощерил пасть. — Этот — глупый! — Когтистая лапа проехалась по ребрам Блейда. — Слизь! Глупый! Но большой! Крепкий!

— Ты еще не знаешь, какой я крепкий, черепашье дерьмо, — произнес Блейд, ярость распирала его. — Когда я доберусь до твоих ребер — или что там под твоей вонючей шкурой — будет стоять сплошной хруст. — Внезапно он понял, что говорит поанглийски, и смолк.

— Глупый, — резюмировал карвар с когтем. — Говорить — не понять. Лучше — не говорить, лучше — работать. Иначе — мясо! — он выразительно щелкнул челюстями

— Помолчи, бредоннец, — посоветовал Ханк, в полной неподвижности лежавший рядом. — Если нас сейчас сожрут, то будет уже не на что надеяться.

Справившись с гневом, Блейд в знак согласия прикрыл глаза; замечание молодого джарата было совершенно резонным.

— Ты! — карвар, ткнув когтистым пальцем в сторону тощего человека, отцепил висевшую на поясе чашу. Тощий сделал осторожный шаг вперед. — Пить! Мне!

Через минуту, шумно прихлебывая из сосуда, он начал давать тощему инструкции:

— Ты — брать — этого — и этого, — теперь когтистый палец указал поочередно на каждого из пленников. — Два — больших — крепких! Махать — молот. Махать — хорошо! Если — плохо, ты — говорить, я — есть — два — больших — крепких. Ты — не говорить, я — есть — ты. Понимать?

— Ясно, чего уж там, — запорошенный угольной пылью человек угрюмо сморщился. — Вам тоже ясно? — спросил он пленников и, когда Ханк утвердительно хмыкнул, распорядился: — Вставайте! Пища и ночь отдыха, чтоб отойти от их проклятого зелья… а с рассветом — к наковальне! Слышали, что Коготь велел? Махать молот хорошо, иначе есть! Либо вас, либо меня, если не донесу!

* * *

Проклятой зелье, о котором упоминал старшина молотобойцев, являлось на самом деле каким-то газом; люди, надышавшись им, приходили в каталептическое состояние, которое, в зависимости от дозы, могло длиться от часа до нескольких дней. Все жизненные функции замирали, снижалась потребность в кислороде, и пленников можно было транспортировать в густой атмосфере Римпады словно бесчувственные бревна. Как объяснили Блейду рабы из кузнечной мастерской, именно таким образом их с Ханком и доставили от сарпатской бухты в Акка’Ранзор. Правда, путь проходил не по поверхности земли, где карвары вообще показывались редко; они предпочитали жить в пещерах, заполненных бирюзовым туманом, и перемещаться в длинных тоннелях, протянувшихся на сотни миль. Странник так и не сумел выяснить, пользовались ли они при этом какими-то транспортными средствами или путешествовали пешком. В любом случае, дорога от Сарпаты до карварской крепости заняла не один день, и значит, им с Ханком поднесли изрядную дозу местного наркотика.

Страннику так и не удалось восстановить в памяти все обстоятельства пленения, и джарат ничем не мог ему помочь. Он вскочил на парапет, пытаясь удержать приятеля, но тут же был захвачен арканами и сброшен вниз, в бирюзовый воздух Римпады. Вероятно, их просто подвесили на веревках, пока оба не потеряли сознания, а затем дали понюхать этого газа, превращавшего человека в деревяшку. Впрочем, поев горячего, выспавшись и снова поев, Ричард Блейд и Ханкамар Киттала, новые узники и рабы карварской цитадели Акка’Ранзор, почувствовали себя вполне сносно. Достаточно хорошо, чтобы махать десятифунтовой кувалдой с утра до ночи!

Они и махали — уже дней десять. Эта работа не была Блейду в тягость, как и сон на жестком ложе в подземной камере, где ночевали еще два десятка кузнецов. Он даже отметил некую приятную перемену — огонь на Акка’Ранзоре не находился под запретом, и любой мог приготовить себе горячее без риска попасть в ту же печь, на которой варился бульон. Это было хорошо, и вторым столь же приятным обстоятельством являлся поток любопытнейшей информации, щедро изливавшейся из уст кузнецов, плотников, шорников, пастухов, забойщиков скота, носильщиков, поваров и прочего люда, который суетился в подземельях и на поверхности Акка’Ранзора, плавил руду, ковал железо и заботился о пище для своих повелителей. Плохо же было то, что Блейд не переносил даже вида карваров; при их приближении его начинало трясти от бешенства.

Правда, они не любили болтаться у кузниц и огня, хотя причины, по которым зеленокожие обитатели Римпады избегали жаркого ревущего пламени, оказались совсем иными, чем у людей. Людей страшили последствия, карваров же — сам их первоисточник. Люди избегали разводить огонь в своих городах, выстроенных из чикры — прекрасной легкой чикры, которая так отлично обрабатывалась и была буквально даром Божьим для этого мира; издревле они выносили все производства, связанные с огнем, за городскую черту, в пещеры и каменные здания, откуда ни искорки не могло долететь до их домов и лесов, покрывавших изрядную часть обитаемых плоскогорий. Это стало традицией, освященным временем законом, и всякий, нарушивший его, подлежал вечному изгнанию или мучительной казни, ибо из-за неосторожности одного могли погибнуть многие — почти все, если бы воспламенились леса чикры.

Люди Таргала, однако, не испытывали мистического ужаса перед огнем. В их обществе, как и на Земле, существовало множество профессий, связанных с горнами, печами и кострами; все эти мастера проходили долгое и тщательное обучение, и труд их оплачивался хорошо. Еще бы! Ведь им приходилось терпеть массу неудобств, чтобы обеспечить соплеменников металлическими изделиями, стеклянной посудой, обожженными горшками и горячей пищей! Им приходилось жить в домах из мертвого камня при своих мастерских либо добираться к ним из города; им надо было соблюдать величайшую осторожность в работе и в оба глаза следить за своими учениками; наконец, не всякая женщина согласилась бы разделить их нелегкую судьбу полуотверженных — правда, весьма уважаемых и нужных специалистов. Тем не менее таргальцы с разумной осторожностью использовали огонь, ибо он являлся таким же необходимым элементом цивилизации, как колесо, культурные злаки, домашние животные и крыша над головой.

Что касается карваров, то огонь был для них просто непривычен. В бедной кислородом Римпаде не мог бы, пожалуй, понастоящему воспламениться и бензин; древесина и уголь там не столько горели, сколько тлели. Буйное, ослепительное и жаркое пламя являлось для зеленокожих столь же непонятной, ужасающей и разрушительной стихией, как раскаленная лава, выплеснутая вулканическим кратером, как яростная волна цунами или многофутовый пласт льда, внезапно сковавший океан. Вдобавок эта стихия была порождением Среднего Мира, дитем жидкого воздуха, которым они могли дышать не более пяти-шести часов: затем их кровь перенасыщалась кислородом и наступало отравление.

Но никакая культура не может развиваться без огня, и карвары не составляли исключения. Они питались сырым мясом и вполне бы обошлись без кухонь, глиняных горшков, стеклянной посуды, свечей, золотых украшений и фейерверков, но им был нужен металл — для оружия и прочих вещей, которые должны иметь надлежащую прочность, долговечность и остроту. И они решили эту проблему самым рациональным и естественным путем — с их точки зрения, разумеется: отвоевали несколько частиц Раннара, населив их подневольными существами, которые умели обращаться с огнем. Поскольку же со временем можно привыкнуть ко всему — даже к тому, что еще вчера казалось таинственным и ужасным, — то Блейд не сомневался, что кое-кто из безносых уже относится к огню вполне терпимо. Например, тот же Тосс’от, надсмотрщик Коготь, который первым приветствовал его и Ханка в Акка’Ранзоре! Этот карвар с алым крючком на груди, надзиравший над всеми узниками, не боялся огня, а значит, мог при случае натянуть арбалет и послать в любой из городов Среднего Мира стрелу с пылающим пучком пакли на острие. Так что опасения Ханка и капитана Ронтара отнюдь не являлись игрой воображения.

Иногда Блейд, раз за разом обрушивая молот на раскаленные полосы железа, пытался обнаружить корни своей иррациональной ненависти к карварам. Странно! До сих пор он был уверен, что не страдает антропоцентризмом! Четырехрукие катразские хадры не являлись людьми, но он относился к ним с симпатией… как и к примитивным племенам, встреченным в Уркхе и в Брегге… Пожалуй, лишь гобуины, чудовищные стражи Джедда, вызывали у него неприязнь, поскольку были такими же отвратительными и жестокими, как карвары. Неприязнь, но не ненависть! Они были слишком глупы, чтобы их ненавидеть!

Возможно, в этом-то и кроется причина? В том, что он видит в карварах равный человеческому, но злонамеренный разум? Или же его чувства подогревают их гастрономические пристрастия? Они и в самом деле использовали людей как скотину, которую можно заставить работать, а можно и пустить на убой…

Блейду, однако, казалось, что существует какой-то иной повод для столь активного неприятия карваров. Рядом с ними он ощущал какое-то странное напряжение, какое-то давление, возникающее где-то в глубине — в разуме?.. в душе?.. в сердце?.. — заставлявшее его едва ли не передергиваться всем телом. Припомнив свои ощущения от прежних встреч с зеленокожими, он решил, что именно это послужило причиной ярости, с которой он дрался в Урпате и в сарпатском форту. Не исключалось, что в последнем случае виновны и чары старца Ирнота, но на него, на Ричарда Блейда, они подействовали сильнее, чем на прочих бойцов Арколы. Странно! Странно и то, что во время первого контакта с безносыми — месяц назад, на плоту — он не испытывал к ним особой ненависти. По крайней мере поначалу, уточнил Блейд. Они были противниками, обычными противниками, с которыми он сражался и которых убил — но сделал это с холодным сердцем. Во всяком случае, гнев не помешал ему точно рассчитать все свои действия во время той схватки…

Наконец, после долгих размышлений, Блейду стало казаться, что ненависть его сродни наведенному магнетизму: она слабела, когда он не видел безносых, и вновь вспыхивала яростным пламенем в их присутствии. Может быть, на самом деле карвары ненавидели людей, а его собственные ощущения являлись лишь отблеском тех черных чувств, которые нижняя раса питала к верхней? Он знал, что одарен ментальным талантом — не очень большим, но все же позволявшим работать с телепортатором и другими приборами с мысленным управлением; возможно, эта способность позволяет в какой-то степени улавливать мысли карваров? Даже не мысли, а эмоциональный настрой, эмпатические переживания?

Наверняка беседа по душам с одним из надсмотрщиков — с тем же Когтем, например, — прояснила бы многое, но на это рассчитывать не приходилось. К тому же такая беседа предполагала владение языком, а люди не знали наречия карваров. Понаблюдав за зеленокожими, Блейд начал сомневаться, что у них вообще существует развитый устный язык. Они обменивались жестами, испускали шипение, скрип, скрежет — звуки, совершенно недоступные для человеческого горла, и слишком краткие, чтобы их можно было счесть настоящей речью. И все же они отлично понимали друг друга! И Блейд, со скрежетом зубовным наблюдая за зеленокожими, начал догадываться, что эта раса владеет сверхчувственным даром, столь редким среди людей. Правда, у грубых воинов и надсмотрщиков ин проявлялся не слишком заметным образом.

Иногда эти наблюдения и раздумья Блейда прерывались другими мыслями. Он то горевал о вновь утраченном таллахском мече, то вспоминал лицо и жаркие объятия Дионы; ему хотелось бы вновь увидеть свою зеленоглазую подружку. Временами он вел долгие беседы с Ханком, стараясь поддержать в нем бодрость духа. Джарат страстно мечтал о побеге, Блейд же относился к такой возможности более спокойно, так как нераскрытые тайны Нижнего Мира влекли его не меньше, чем губы и тело Дионы. В конечном счете странник решил, что ему нечего жаловаться на судьбу: он хотел попасть в Акка’Ранзор, и он туда попал.

* * *

Однажды их с Ханком и еще десятком мужчин покрепче отправили наверх, в помощь грузчикам, перетаскивавшим забитый скот. Пастухи регулярно пригоняли десятки животных, овец и мелких таргальских коров; их резали, разделывали на крупные части и швыряли мясо в несколько глубоких колодцев, на дне которых мерцал голубоватый туман.

Попасть в пастухи считалось большой удачей. Они жили на поверхности, дышали чистым воздухом и каждый день могли видеть солнце и ясные небеса. Собственно, никто не запрещал мастеровым и ремесленникам выбираться наверх — в свободное время, разумеется. Однако долгий рабочий день выматывал все силы, и большинство подневольных тружеников не имело никакого желания любоваться солнечным закатом и яркими звездами.

Блейд с Ханком провели с пастухами и забойщиками два дня, и страннику вполне хватило этого времени, чтобы навести все необходимые справки и изучить местность. Теперь он понимал, почему карвары не ограничивают свободы передвижения рабов, интересуясь лишь результатами их труда. Бежать с Акка’Ранзора было некуда, и до сих пор это никому не удавалось; бирюзовый туман Римпады, окружавшей остров, держал пленников крепче цепей и решеток.

Собственно говоря, тут было два острова, весьма обширных, каждый не меньше тридцати миль в поперечнике. Люди находились на восточном — высоком безлесном плоскогорье, где выпасали скот. Его крутые обрывистые берега тянулись сплошной каменной стеной, уходившей в глубь голубоватой бездны, и на всем острове нельзя было сыскать ни одного ствола чикры, годного для плота. Несомненно, лес тут уничтожили еще в давние времена — чтобы предотвратить возможности побега и пожара. Все плоскогорье, поднимавшееся на пятьсот-шестьсот футов над уровнем Римпады, было изрыто ходами и тоннелями, шахтными выработками, гае добывали руду и уголь, спускными колодцами, что вели вниз, в пещерный город карваров. В этом огромном лабиринте находились литейные производства, кузницы и оружейные мастерские, душные вонючие камеры, в которых замачивали и мяли кожи, а также спальни, способные вместить тысячи рабов из всех таргальских земель. Узники Акка’Ранзора вволю ели и могли ходить где угодно — за исключением разве что двух-трех мест, хозяева требовали от них лишь работы. Тот, кто не хотел или не мог работать, шел на мясо, хотя обитатели Римпады явно предпочитали человеческой плоти скотину. Впрочем, они являлись существами рациональными и бережливыми все, что можно было использовать, шло в дело, в том числе — и мясо бунтовщиков.

Многие подземные ходы кончались лестницами, широкими и узкими, или пандусами, уходившими в чуть мерцающую голубоватую дымку. Оттуда поднимались карвары, сменяясь каждые три часа, туда уносили клинки и топоры, кожаную амуницию, оболочки для подъемных пузырей, тяжелые щиты с металлическими шипами, шлемы, похожие на перевернутые кастрюли с округлым дном, огромные бронзовые котлы и тазы — словом, все, что производили мастерские Акка’Ранзора. Груз обычно доставлялся рабами к лестнице, тонувшей в бирюзовом мареве, а дальше о нем заботились хозяева. Вероятно, где-то внизу были огромные склады, где хранилось все это имущество, но пробыть на тех подземных ярусах дольше десяти минут не смог бы ни один человек. Густой воздух Римпады отрезал все дороги, кроме небесных, а летать на Таргале еще не умели.

Второй остров, западный, был низменным и лесистым. Блейд отлично разглядел его с возвышенности — как и подвесной мост, перекинутый над пятисотфутовой пропастью, разделявшей два клочка суши. Эта переправа являлась одним из немногих мест, к которым было запрещено приближаться рабам, в находившейся рядом пещере дежурил караул зеленокожих меченосцев, бдительно следивших за дорогой и самим мостом.

И не даром! На другом берегу стеной стояли заросли чикры — такие же толстенные деревья с бутылкообразными стволами и огромными листьями, какие Блейд видел на островке покойного Кампала Эгонды. Пожалуй, тут они были повыше и помощнее — отличный материал для плота или лодки, на которой можно было бы покинуть негостеприимные берега Акка’Ранзора. Если б только до них удалось добраться!

Блейду казалось странным, что карвары не распорядились вырубить начисто или спалить на корню этот лес. Но вскоре он узнал — от того же тощего старшины кузнецов, которому было вменено в обязанность приглядывать за новыми молотобойцами — что древесина чикры дает более жаркое пламя, чем уголь, и в некоторых случаях является незаменимым топливом. Так что чикра на восточный остров все же попадала — в виде поленьев, годных лишь в печь. Возможно, карвары сами рубили и разделывали стволы, либо в лесу содержалась тщательно охраняемая группа рабов-дровосеков, подробностей тощий кузнец не знал.

Ханк, внимательно следивший за этой беседой, многозначительно мигнул приятелю. Вечером, придвинув свое ложе к топчану Блейда и опасливо поглядывая на храпевших сопалатников, он вновь завел разговор о побеге.

— Если бы мы ухитрились пробраться на западный остров…

— Как? — буркнул странник.

— Ночью, по мосту… или под мостом, цепляясь за канаты…

— Ты же видел, что безносые стерегут единственную дорогу к переправе. И если мы даже доберемся до моста, перелезть на ту сторону понизу не удастся.

— Почему? До другого берега всего двести шагов, и у нас хватит сил одолеть такое расстояние.

— Придется взять с собой немалое количество груза, — пояснил Блейд. — Как ты свалишь деревья? Чем свяжешь их? Из чего сделаешь паруса? Значит, нужно тащить топоры, инструменты и веревки, ткань — скажем, оболочки подъемных шаров. И нам необходимо что-то есть… и надо прихватить оружие, чтобы оборониться в случае чего. Прикинь, перелезешь ли ты под мостом с такой ношей за плечами!

Молодой джарат приуныл. Все перечисленное — и топоры, и веревки, и прочие припасы, даже оружие — они сумели бы раздобыть без труда, совершив ночной рейд по подземным мастерским, главным после этого было вовремя скрыться, пока пропажа не обнаружена.

— Мы могли бы удрать, если б повезло разжиться поленьями чикры, — наконец сказал Ханк. — Две-три хорошие вязанки удержат человека на плаву.

— А что дальше? Настоящий плот из поленьев не соорудишь, мачту не поставишь… Как мы станем передвигаться на этих вязанках?

— Возможно, нам удастся попасть в тот отряд, что рубит деревья на западном острове? — высказал новую гипотезу Ханк.

— Если он вообще существует. Но с какой стати Когтю переводить нас туда? Ему нужны крепкие люди в кузнице.

Некоторое время они молчали, потом джарат произнес:

— Что же нам делать, Блейд? Мне больше ничего не идет на ум… Но нельзя же провести тут всю жизнь и закончить ее в брюхе одного из этих ублюдков! Ты — опытный человек, повидавший мир и разные удивительные земли… Неужели тебе не удастся что-нибудь придумать?

— Удастся, я в этом не сомневаюсь, — Блейд вдруг ухмыльнулся. — Уже сейчас у меня есть целых три плана — два так себе, а один абсолютно надежный.

— О! Целых три! — лейтенант сразу воспрянул духом. — Что же ты задумал?

— Ну, во-первых, мы можем поднять бунт. На Акка’Ранзоре несколько тысяч человек, и в оружейных мастерских немало секир и мечей. И к тому же есть огонь! Справиться с восстанием будет непросто, Ханк.

— Если нам удастся подбить людей на такое дело. Я, как и ты, со многими говорил… Здесь все больше мастеровые да крестьяне… есть люди, которых взяли совсем детьми… Они сидят тут двадцать или тридцать лет и давно забыли, что такое свобода! — Ханк невольно повысил голос, и странник предостерегающе приложил палец к губам. — Пойдут ли они на мятеж? Да и смогут ли биться с карварами необученные новички? Они ведь ничем не лучше сарпатского ополчения… помнишь, нам говорили о нем в ратуше? И помнишь, что сказал тогда Ронтар? Это не бойцы, дружище…

Блейд так не считал. Всякий, у кого в руках меч, может сойти за бойца, а целая толпа таких новобранцев наделает немало шума. Шум — это главное! Под шумок можно и ускользнуть, хотя за побег двоих заплатят жизнями сотни.

— Теперь послушай насчет второго способа, — он поближе придвинулся к Ханку. — Я видел здесь крепких мужчин… Вспомни-ка, в той команде, с которой мы работали наверху, было два парня из твоего Рирдо и еще зарт, такой поджарый и крепкий… Явно — воины!

Джарат возбужденно засопел.

— Ты прав, Блейд! С теми рирдотами я перебросился парой слов… Они из Арколы Падды… была такая, да ее уничтожили года два назад… но несколько выживших попали сюда…

— Вот видишь! Значит, если мы не сумеем поднять всеобщий бунт или решим этого не делать, то есть и другой выход: собрать группу опытных и отчаянных людей и прорваться через мост!

Ханк, судя по всему, совсем воодушевился.

— Отличная идея! Собрать человек двадцать да перебить безносых! А потом…

— Тише! — прошипел Блейд. — Совсем не обязательно, чтобы об этом знала вся кузнечная мастерская, приятель! И не думай, что все получится так просто. Мы не знаем, сколько карваров стережет мост и есть ли патрули на другом берегу… Да и выстроить плот не такое простое дело! Надо взять с собой плотников и корабелов — я думаю, здесь такие найдутся. Поищи-ка их, Ханк.

— Конечно. Это я возьму на себя, — джарат привстал и окинул взглядом подземную камеру. Сияние, исходившее от корзинки-светильника на столе, позволяло различить только смутные контуры тел, но никто как будто не шевелился. Успокоившись, Ханк снова лег и шепнул: — А что насчет третьего плана? Самого надежного?

— Третья возможность — положиться на случай, приятель. На свою счастливую судьбу.

На лице джарата появилась улыбка.

— А! Ты шутишь, Блейд?

— Отнюдь.

— Но ждать подходящего случая можно годами!

Странник протянул руку, крепко сжал плечо Ханкамара Китталы.

— Возможно, ты не поверишь мне, Ханк, но послушай, что я скажу. Рок, судьба, случай, удача — все они благоволят одним и не замечают других. Ты прав, большинство людей годами ловит свой шанс да так и оказывается в могиле вместе со всеми радужными надеждами. Но есть иные, избранные…

— Ты хочешь сказать, что тебе везет?

— Что-то вроде этого, Ханк, что-то вроде этого.

Джарат помолчал, затем с сомнением в голосе поинтересовался:

— Какая-то магия, Блейд? Вроде той, что у нашего скальда?

— Я бы не назвал это магией. Понимаешь, тем людям, о которых я говорил, — тем, которых хоронят вместе с их надеждами, — на самом деле не раз предоставлялись шансы. Крохотные шансы, согласен! Но они возникали и требовали риска или немалых усилий, а большинство людей не способно ни на то, ни на другое. Они ждут редкостной удачи! Золотого самородка величиной с овцу, понимаешь?

— А ты?

— Я не надеюсь на чудеса. Просто я умею не упускать самый крохотный шанс, Ханк.

Джарат удовлетворенно вздохнул.

— Это тоже магия, Блейд. Недаром ты смог приворожить сестру… Я же помню, как она на тебя глядела, когда ты впервые появился на палубе «Орни»!

— То был мой шанс, дружище, но совсем не крохотный! И я еще не использовал его до конца!

— Думаешь, мы вернемся в Сарпату?

— Уверен в этом.

Снова вздохнув, Ханк отодвинулся и прикрыл глаза; через минуту он спал, чуть слышно похрапывая. Блейд же долго не мог сомкнуть век, но размышлял он вовсе не о побеге. Где-то под ним ярус за ярусом простирались тоннели, камеры, переходы, сначала заполненные воздухом, а затем — плотным бирюзовым газом Римпады; где-то находилась пещера с мерцающей электрическими огоньками установкой, рядом с которой застыли огромные фигуры древних карваров. Центр культуры Нижнего Мира, которой он еще и не коснулся! Что может знать о телепортации и других подобных вещах грубый надсмотрщик вроде Тосс’ота, этого Когтя? Ничего! Но установка, разумеется, существует… вот только как добраться до нее?

С этой мыслью он уснул.

* * *

Проходили дни. Блейд бил молотом по раскаленному бруску стали, потом брал огромные клещи, захватывал рдевшую вишневым полосу, швырял на груду остывающих заготовок. Это была самая грубая работа, требующая только физической силы и дьявольской выносливости. Прокованные им полосы уносили в соседние пещеры, где они превращались в оружие, в бляхи и шипы для поясов и щитов, в крючья и шлемы. Здесь же, в огромном каземате, по-прежнему вздыхали меха, рдели зевы трех дюжин печей, грохотали три дюжины молотов. Сухопарый кузнечный старшина с въевшейся в кожу угольной пылью расхаживал среди наковален, следил и за работниками, и за входом. Стоило там появиться Когтю с охраной, как тощий кузнец принимался покрикивать и корчить грозные рожи.

Иногда по ночам Блейд отправлялся бродить по огромному подземному лабиринту. Он не боялся заблудиться, ибо, несмотря на запутанность ходов на каждом ярусе, этажи четко разделялись друг от друга, связанные лишь многочисленными лестницами. Как бы глубоко не спускался странник, по любой из лестниц он мог вернуться назад, определив нужный ярус по запаху. На двух самых верхних, где находились мастерские, пахло углем и каленым металлом, воняло кожей, мокнувшей в огромных чанах, дымом и гарью. Ниже, на жилом этаже, в застоявшемся воздухе витал запах сотен человеческих тел, сдобренный аммиачными ароматами, настолько сильными, что они сами по себе служили превосходным ориентиром. Еще ниже, в перевалочных кладовых и транспортных коридорах, вонь слабела, потом исчезала совсем; тут, среди каменных стен, в подземельях, заваленных разным добром, люди появлялись сравнительно редко.

Блейд спускался на самый нижний этаж — из тех, что были заполнены воздухом — и долго стоял перед очередной лестницей или пандусом, наклонно уходившим в бирюзовый туман. Здесь, в мрачном мире Локкаты, тоже имелась граница между жидким и густым воздухом, почти недоступная для человека. Иногда он пересекал ее и, тяжело дыша, бродил пять или семь минут по ближайшему коридору, стараясь не упускать из вида лестницу; потом, задыхаясь, торопливо карабкался наверх. О, если бы он мог провести в Римпаде два или три часа! За этот срок он разведал бы куда больше, чем в результате этих коротких экскурсий в Нижний Мир!