— Против. Мистер Левин?
— Кому-то неясна моя позиция?
— Мистер Левин — за, — подчеркнула Харрис. — Двое за, двое против, один воздержавшийся.
— За, — сказали Финней и Спеннер чуть ли не хором.
— Мисс Биглоу?
— Против.
— Мистер Норберт?
— Против.
— Четверо — за, четверо — против, один воздержавшийся. — Харрис перевела взгляд на Хотчкисса. — Остались вы.
Он смотрел в свой ноутбук, избегая встречаться глазами с кем бы то ни было.
— Мистер Хотчкисс, — сказал Левин, — нам нужен ваш голос, чтобы принять решение.
— Нет, — сказал он.
— Нет? — переспросил Левин. — В каком смысле «нет»? Вы голосуете «против» или отказываетесь голосовать?
— Я голосую «против», — выдавил Хотчкисс. И прежде, чем я успел хоть как-то отреагировать, он добавил: — Прости, Боддеккер, ничего личного. Просто я не думаю, что этот сценарий…
— Мистер Хотчкисс, — зашипел Левин. — Мы тут не «Оскара» вручаем. Вы не обязаны излагать свою мотивацию.
— Да, сэр, — промямлил Хотчкисс.
Результаты голосования: четверо — за, пятеро — против. Не принято.
Словно ветер пронесся по комнате, когда все разом выдохнули. Харрис смотрела на Левина; мне показалось, что она довольна исходом событий.
— Впрочем, другие агентства далеко не так демократичны, как наше. Они не используют систему голосования.
Левин пожал плечами.
— Никто не совершенен.
Я откинулся на спинку стула, ослабев от облегчения и радуясь, что все наконец закончилось… Нет. Если честно: я пытался убедить себя, что радуюсь. И если совсем честно: я был уязвлен и расстроен. Мое самомнение получило здоровенную плюху, и, что самое ужасное, я сознавал — мои бандиты ничуть не лучше пещерного человечка Хотчкисса, Хоки-Поки Биглоу или веселых феечек Норберта. Я убеждал себя, что половине моей творческой группы нет дела до этого ролика, поскольку они все равно останутся на плаву. Это не очень помогало. Вторую половину я в любом случае подвел. Они зависели от меня, они на меня рассчитывали, а я… Слабак, шепнуло мое агонизирующее достоинство. Слабак, слабак, слабак…
Я попытался отмахнуться от этих мыслей. Случалось, мои ролики проваливались, но это никогда не превращалось в трагедию. Я продвигался дальше и достигал успеха. Правда, теперь все это в прошлом. После речи Левина о конце света и о значимости наноклиновского проекта не так-то просто смириться с поражением.
Однако я продолжал твердить себе: моя группа еще преуспеет в Пембрук-Холле, и я заполучу этот чудесный дом в Принстоне.
А пока я должен выбрать ролик, который был бы лучше, чем мой собственный. Тот, который будет представлять Пембрук-Холл в «Мире Нано». К счастью, это нетрудно и займет от силы насколько минут. Остались лишь ролики Робенштайна и Бродбент.
Реклама Робенштайна начиналась звуками органа. Посреди бесплодной африканской равнины стояло множество стиральных машин, выстроенных полукругом. Они пыхтели и подрагивали, переполненные бельем. Вокруг сидели обезьяны. Они выискивали друг у друга блох и ожидали, пока машины закончат. Торжественно затрубили фанфары, и обезьяны оживились. Что-то привлекало их внимание и вызывало дикий восторг. Когда рев фанфар поднялся до верхнего крещендо, стало ясно, что предмет их радости — не что иное, как коробка «Наноклина» футов пяти в высоту. Тем временем село солнце и на небо выкатилась луна. С обезьянами же произошло нечто странное: они дружно двинулись вперед, подобрали с земли кости и начали колотить ими по стиральным машинам. На заднем плане другие обезьяны вынули из машин деловые костюмы и надели на себя. Теперь вступил весь оркестр и главная из обезьян, облаченная в стильный полосатый костюм, зубасто улыбнулась, подняла кость и отшвырнула ее от себя. Кость взвилась в воздух, камера следила за ее полетом, пока та не исчезла среди мерцающих звезд. Музыка постепенно стихла, остался лишь орган, и на экране возникла надпись: НАНОКЛИН — СЛЕДУЮЩИЙ ШАГ В ЭВОЛЮЦИИ СТИРКИ…
— По крайней мере не пещерный человек, — буркнул Левин. Текст мигнул и сменился сценарием Бродбент.
— Левин, — запротестовал Робенштайн.
— Мы к этому вернемся, — сказал старик с опасной ноткой в голосе.
Ролик Бродбент начался с показа некой рекламы, которая внезапно сменялась помехами на экране, а затем надписью: СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ. Следующий кадр представлял задыхающегося корреспондента новостей, который говорил о том, как упрощается теперь процесс стирки, и об уникальном новом продукте, который это обеспечивает. Далее появлялись кадры, снятые в прачечных самообслуживания, потом — чудаковатый ученый в аудитории, излагающий принцип работы порошка. Интервью с женщиной, которая приобрела столько свободного времени, что начала брать уроки игры на фортепиано и устраивать приемы. Затем снова появился корреспондент, объяснявший, где можно купить «Наноклин». В финале ролик возвращался к прерванной рекламе чего-то.
Мне понравилось. Компактно, лаконично и за шестьдесят секунд передавало огромный объем информации. Я, не задумываясь, проголосовал «за», и ролик стал несомненным победителем, получив семь голосов против двух. Несогласными оказались Робенштайн, раздраженный провалом собственной работы, и Хотчкисс, сделавший это, чтобы проголосовать против еще какого-то ролика, помимо моего. Я пришел к этому выводу, поскольку Хотчкисс ждал, когда ролик Бродбент наберет пять позитивных голосов, и лишь затем высказал свое мнение.
— Что ж, ладно, — сказал Левин. — Я думаю, мы сделали хороший выбор. Мисс Бродбент, ваша группа должна к понедельнику подготовить касси. Люди из «Мира Нанотехнологий» желают получить три копии, нам, разумеется, тоже нужна одна — и еще одна для вашего личного архива. Всех остальных я хочу поблагодарить за участие в проекте и за проделанную работу. Это наш шанс заполучить контракт с «Миром Нанотехнологий», и если это случится… Прошу прощения: когда это случится, никто из сотрудников нашей компании не останется обиженным. — Левин слегка наклонил голову, давая понять, что он закончил. Одновременно закончилось и собрание.
У меня заныло сердце. Плохо… Ах, как все плохо. Дом в Принстоне ускользал от меня, потому что я не отстоял свой ролик. Я попытался напомнить себе, что Пембрук-Холл — это земля нереализованных возможностей. Поскольку мой ролик не прошел в качестве проекта для «Мира Нано», я должен оставаться в хорошей форме. «Старики» знают, кто я такой. Я не один из легиона сотрудников агентства; я привлек их внимание. Они поручили мне многообещающий проект, хотя я понятия не имел, что с ним сделать… Так или иначе, Левин верил в меня — в отличие от того же Хотчкисса.
Выбор сделан, и это подстегнет события. Возможно, неудача убережет меня от падения в пропасть, которое часто следует после слишком высокого взлета. Хотя существовали еще и Дьяволы Фермана. Интересно, как бы я стал объяснять Левину, что ролик написан лишь для того, чтобы пригласить на съемки уличную банду? Может, я зря расстраиваюсь? Может, мне, наоборот, повезло?
— Да, — сказал я и чертыхнулся себе под нос. — И если я поверю в эти бредни, то могу сразу уходить из агентства и заниматься уличной торговлей.
Я перенервничал. Надо успокоиться и прийти в себя. Запрусь в офисе и немного посижу в одиночестве. Это должно помочь…
Увы, моей затее не суждено было осуществиться. К тому времени, как я спустился на свой этаж, всем уже стало известно, что совещание закончилось. Моя группа в полном составе ожидала в кабинете, и вопросы обрушились на меня лавиной.
— Ну?
— Как все прошло, Боддеккер?
— Ролик принят?
— Можно начинать касси?
— Когда нам придет отзыв от «Мира Нано»?
Как будто мне мало препирательств с собственным оскорбленным самолюбием!
— Ну, Боддеккер? Ну?
Не похоже, чтобы они собирались облегчить мне жизнь.
— Мы не получим отзыва от «Мира Нанотехнологий», — промямлил я.
— Что?
— И нам не нужно начинать касси, потому что наш ролик не прошел. С точки зрения Пембрук-Холла собрание закончилось на весьма оптимистической ноте. Но для нас оно обернулось поражением. Я думаю, что это ответ на все ваши вопросы.
Мортонсен выругалась, помянув недобрым словом мою родословную до седьмого колена.
— Что стряслось с этим роликом, который ты считал идеальным, Боддеккер? Ты просил нас довериться тебе, и что же? Ты обманул нас. Ты всех нас подвел!
— Следи за своим языком, Мортонсен, — сказал Гризволд. Как и всегда, его слова прозвучали очень веско.
— Если наш ролик не прошел, — проговорила Харбисон, — тогда чей же?
— Бродбент. Весьма неплохой. Пембрук-Холлу есть чем гордиться. Он начинается с якобы рекламы, которую перебивает срочное сообщение.
— Фи, — буркнула Дансигер. — Тоже мне!
— Ладно, не беда, — сказал Депп. — Не вышло в этот раз — выйдет в следующий.
— В следующий? — взвыл Сильвестер. — А что, если не будет «следующего раза»? А мне понадобятся деньги — для очень важных вещей…
— Знаем мы твои важные вещи, — буркнула Мортонсен. — Если ты однажды сподобишься привести в порядок мозги…
— Тихо! — рявкнул я. — Слушайте, мне ничуть не лучше, чем вам. И я не менее вашего хотел, чтобы наш ролик прошел…
— Наш ролик? — процедила Харбисон. — Твой ролик. Это твой дурацкий ролик, Боддеккер, этот омерзительный, гнусный сценарий…
— Прекрати, — сказал Гризволд.
— Вы все его прочитали, — заметил Депп. — И все дали добро.
— С оговорками, — сказала Харбисон.
— Это был уродский ролик, — бросила Мортонсен.
— Ладно, — сказал я, поднимаясь со стула. — Мы это уже обсуждали. Дважды. Вы читали сценарий, все высказали мне свое мнение. И если вы вдруг забыли: все согласились со мной. Решение принималось сообща. Да, мы ошиблись, но надо жить дальше. Мы сдюжим…
— Это же «Мир Нано»… — заскулил Сильвестер. Тут я не выдержал:
— Я бы и пальцем не шевельнул, если б это была Китайская Лотерея! — заорал я.
Повисла тишина, и я продолжил:
— Я просил вас всех мне поверить, и вы это сделали. Я дал вам прочитать ролик и просил вашего благословения. Я получил его. Теперь, когда нас постигла неудача…
— Не просто неудача, — сказала Мортонсен. — Мы лишились возможности представлять компанию.
— Слушай, — фыркнул я. — Давай не будем в третий раз заводить этот спор. Мы все сидим в одной лодке, вместе преодолеем кризис и еще создадим свой шедевр… — Харбисон открыла рот, но я жестом остановил ее. — Так что у каждого из вас есть два выхода: либо смириться и продолжать работу, либо уйти из моей группы. Вы хорошо меня поняли?
— Однако ролик… — начала Мортонсен.
— Я не желаю больше слышать об этом, Морти, — заорал я. — И я не буду перед тобой оправдываться. Если желаешь уйти, дай мне знать — и побыстрее. Группе Хотчкисса нужен новый ИИ-программист, и я буду счастлив подписать бумаги, чтобы ты могла нас покинуть. — Я оглядел своих коллег, поочередно встречаясь взглядом с каждым из них. — И это касается каждого, кто полагает, что ему со мной не по пути. Если потребуется, я начну с нуля и даже наберу новую команду, если потребуется…
— Боддеккер, — сказала Дансигер, — прости.
У меня сжалось горло. Уж кому-кому, а ей совершенно не за что извиняться.
— Мы все выложились на этом ролике, — продолжала она. — Кажется, мы позабыли, каково пришлось тебе.
— Простите, что подвел вас, — сказал я.
— Фигня, — улыбнулся Депп.
— Эй, — сказал Гризволд. — Сохрани идею. Мы сможем использовать эту «надранную задницу» для какого-нибудь другого товара.
— В любом случае это был наш лучший ролик, — сказал Депп.
— И они ошиблись, не приняв его, — прибавила Дансигер. А затем они втроем направились к выходу и исчезли. Бэйнбридж посмотрела на меня глубоким, задушевным
взглядом и проговорила:
— Спасибо, Боддеккер. — Потом она тоже ушла.
Я посмотрел на оставшихся — Харбисон, Мортонсен и Сильвестера.
— Ну? — сказал я. — А вы что же? Желаете покинуть группу?
— Нет, — буркнул Сильвестер и выскочил из кабинета. Я поудобнее устроился на стуле, скрестив руки на груди, и следил взглядом за Харбисон и Мортонсен, пока они не исчезли за дверью. Никто не сказал ни слова.
Я откинул голову на спинку стула и выдохнул. Затем выругался — на этот раз шепотом. Я все более убеждался, что надо мной висит танталово проклятие. Разве что вместо виноградной грозди я пытался достать ключ от дома, свисавший с бледной, нежной руки Хонникер из Расчетного отдела. Стоило мне потянуться за ним, как рука исчезала. Пара огромных глаз смотрела на меня в кокетливой манере европейской женщины, а в ушах стоял завораживающий, дразнящий смех бразильской экзотики.
Теперь главное — самому поверить в то, что я наговорил своим людям. Это была наиболее сложная задача из тех, с которыми я сталкивался за последнее время.
Не буду сегодня этого делать.
— Феррет, — сказал я.
Он активизировался с характерным звоном.
— Да, мистер Боддеккер?
Я отключил телефонную функцию часов.
— Переведи время так, чтобы складывалось впечатление, будто я пробыл здесь остаток дня. Подгони запись к концу рабочего дня; никто не должен знать — во сколько я ушел на самом деле.
— Слушаюсь, мистер Боддеккер. Ролик для «Наноклина» не прошел, да?
Я резко выпрямился.
— А ты откуда знаешь?
— Высокая сетевая активность феррета мисс Бродбент. Входящая информация от клиента по «Миру Нанотехнологий». Ясно, что эти шаги предприняты для подготовки полного касси.
— Феррет, разве я не предупреждал тебя…
— Простите, мистер Боддеккер, но эта информация передана мне от феррета мисс Дансигер. Она попала в разряд полезной информации, которой я должен располагать.
Я закрыл глаза и потер пальцами виски.
— Ладно, феррет, порядок. Спасибо.
— Мне следует наблюдать за вашим кабинетом, или вы уведомите меня, когда соберетесь уходить?
— Предположим, я ухожу прямо сейчас, феррет.
— Хорошо. Удачного дня.
Послышался щелчок, и он отключился. Я снова откинул голову на спинку стула, усиленно массируя виски. Стоило мне стиснуть их покрепче, и перед глазами словно взорвался фейерверк. Бледно-желтые пятна с рваными краями были окаймлены красным и синим. Круги и прямоугольники вращались в бешеном танце, выделывая невероятные пируэты. Я охнул, захрипел и придушенным голосом выдал поток непристойных ругательств.
Первое, что предстало моим глазам, когда я открыл их, — Бэйнбридж, заглядывающая в дверь кабинета.
— Мне действительно жаль, что у тебя ничего не вышло, Боддеккер.
— Мне тоже жаль, что у нас ничего не вышло, — сказал я.
— Куда это ты идешь?
— Иду? Я?
— Мой феррет утверждает, что ты собрался уходить.
— Правда? У моего феррета слишком длинный язык. Бэйнбридж покачала головой.
— Да нет. Просто нужно настраивать феррет определенным образом, если хочешь, чтобы он улавливал те или иные параметры.
— И ты настроила свой феррет так, чтобы он шпионил за моим?
— Ты бы видел себя, когда пришел после разговора со «стариками». Я решила за тобой присмотреть. Но даже я не ожидала, что ты так быстро соберешься уходить.
— Что ж. — Я ухмыльнулся. — Можешь считать меня трусом и слабаком.
— Нет, — сказала Бэйнбридж. — Ты отступаешь только затем, чтобы броситься вперед. Завтра ты вернешься, готовый к новым сражением.
— Да неужто? Она кивнула.
— Надо думать, ты знаешь обо мне больше, чем я сам… Бэйнбридж непринужденно пожала плечами.
— Может быть, я сумею помочь тебе восстановить силы.
— Как это?
— Я иду с тобой.
— Так, так. А тебе не кажется, что сначала следовало меня спросить?
Она проигнорировала мой вопрос.
— Так куда мы пойдем?
— А ведь тебе не очень-то хочется меня сопровождать, — сказал я.
— Я думаю, что сейчас не стоит оставлять тебя одного.
— Ты всерьез считаешь, что я собираюсь сделать какую-то глупость? За кого ты меня принимаешь? За Хотчкисса?
— Я вовсе не думаю, что ты сделаешь глупость.
— Это самая лучшая вещь, которую я слышал за последние дни, — сообщил я.
— Тем более тебе не стоит быть одному. Возьми меня с собой, Боддеккер.
Наверное, стоило убедить Бэйнбридж отказаться от своих намерений, однако я не очень хорошо соображал и долго не мог придумать — как это сделать. В конечном итоге я сообщил, что направляюсь в Вудстокский Приют Альтернативного Образа Жизни Повышенной Комфортности — навестить свою бабушку. Увы, это не помогло. Бэйнбридж еще больше вдохновилась и долго рассказывала мне, какой я замечательный и заботливый человек. Даже в столь тяжелые для меня времена я не забываю о своей семье… И так далее, и тому подобное… Короче, остаток дня она провела со мной.
К полудню мы добрались до Цеппелин-порта. Я зарезервировал два места на рейс к северной границе, заплатив за билет Бэйнбридж, — вопреки ее протестам. Меня неотступно преследовало чувство вины: я был не в состоянии сказать ей, что между нами все кончено. Нужно работать над собой, думал я, заказывая билеты с оплаченным ленчем. Воспитывать в себе мужество. Я перехитрил пятерых членов банды, которые легко могли убить меня, — а теперь не могу справиться с одной-единственной девушкой, которая мне в тягость, а у меня не хватает смелости послать ее к черту.
Путешествие на цеппелине не добавило мне радости. Поднялся ветер, воздушный корабль мотало из стороны в сторону. Большинство пассажиров, включая и меня, чувствовали себя крайне некомфортно. Бэйнбридж без умолку трещала, рассказывая мне о приключениях ее собственной бабушки с материнской стороны. Я не прерывал ее, хотя, честно говоря, очень хотелось.
За этим занятием настало время ленча. Нам подали кусочки чего-то, напоминавшего хлеб из кислого теста — твердые, как гранит. К ним прилагались пакетики овощной пасты («Еда, идентичная натуральной»), которую следовало размазывать сверху. Сверх этого нам досталась большая бутылка винного напитка «Миньют Мэйд». К концу ленча я познакомился с историей семьи Бэйнбридж аж за последние семьдесят лет. Правда, дольше всего я буду помнить кусок полупережеванных овощей, застрявший у Бэйнбридж в щели между зубами. Там он и торчал, покуда она травила свои бесконечные байки. Поэтому, когда Бэйнбридж отправилась в дамскую комнату, я притворился спящим. Она, несомненно, смутится, едва лишь взглянет в зеркало, и ей будет проще, если не придется смотреть мне в глаза.
Сиденье скрипнуло, Бэйнбридж уселась рядом со мной, и мною овладело странное чувство, которое возникает от чужого пристального взгляда. Она смотрела целую вечность, а потом положила руку мне на лоб. В следующий миг чувство пропало. Бэйнбридж пошевелилась, послышался характерный щелчок монитора: она загрузила электронный журнал…
Мы опустились на станции Кингстон, обслуживающей Вудсток, и взяли велосипедную коляску, которая подвезла нас к самому комплексу. Это место выглядело как небольшой поселок, захватывающий часть исторического Вудсто-ка. Здесь находились жилые дома, сгруппированные по виду услуг, оказываемых их обитателям: самостоятельное проживание, проживание с уходом и заботой, повышенная забота, полная забота и отделение наркотически зависимых. Дома окружали административные здания и вспомогательные строения, вроде станций техобслуживания или столовых. Вдоль опушки были разбросаны теннисные корты, чуть поодаль виднелся комплекс бассейна. Повсюду протянулись прогулочные дорожки. На въезде располагались два магазина сувениров: один — для современных вещей, другой — специализирующийся на антиквариате и ручной работе. Все необычайно красиво и уютно… Вот только дорожки во время дождя превращались в непролазную грязь.
По пути я остановился у магазина ручных работ, поскольку Бэйнбридж выразила желание его посетить. Домотканые рубашки не пришлись ей по вкусу, зато она влюбилась в ожерелье с зажимами для штор вместо бусин. Бэйнбридж собиралась купить его, пока я не объяснил, для чего изначально использовались зубчатые «крокодилы». Тогда она остановилась на паре сережек в форме птичек, сидящих на грифе гитары.
Мы прошли через поселок к зданиям «повышенной заботы». По мере того как приближалась наша цель, Бэйнбридж шагала все медленнее и медленнее. В конце концов я остановился и обернулся к ней.
— Слушай, — сказал я. — Тебе не обязательно идти туда. Некоторые люди справедливо полагают, что это место навевает депрессию…
— Да не в том дело, — сказала она. — Я беспокоюсь о тебе.
— Обо мне?
— У тебя все будет в порядке? Я хочу сказать, твоя бабушка живет в отделении повышенной заботы, и все такое…
— Бэйнбридж, — сказал я, — все в норме. Это же не полная забота, верно? И не уход за наркоманами. Ей там очень удобно.
— Тогда я не понимаю, зачем ты сюда приехал. Тебе нужно отдохнуть, развеяться….
Мне хотелось сказать, что это ей стоило бы развеяться. А еще лучше — испариться. Я приехал сюда, потому что путешествие давало мне возможность провести кучу времени в одиночестве. Я собирался сесть в цеппелин и спокойно поразмышлять о жизни, своих неудачах и о том, что делать дальше с «Миром Нано». Разумеется, с Бэйнбридж под мышкой я не мог себе этого позволить. Ее трескотня, бесконечные семейные истории, овощи, застрявшие у нее в зубах, — все это не оставляло мне возможности сосредоточиться.
Я не сказал ничего. Пожал плечами и отвернулся, надеясь, что она воспримет этот жест так, как ей понравится. Бэйнбридж вздохнула и проговорила с покорностью в голосе:
— Что ж, ладно. Я понимаю, что на подобный вопрос нелегко ответить сразу. Особенно мужчине.
Я невольно поморщился. Она не уставала напоминать мне, что мы с ней — мужчина и женщина. И разумеется, в этом слышался определенный подтекст, хотя предполагалось, что мы — просто друзья. В любом случае сейчас мне было определенно не до этого. Впрочем, с другой стороны, я отдавал себе отчет, что подобные вопросы будут следовать снова и снова. Особенно учитывая, что заинтересованное лицо — женщина. И уж тем более учитывая, что эта женщина — Бэйнбридж…
Вудстокский Приют Альтернативного Образа Жизни Повышенной Комфортности, отделение Повышенной Заботы выглядело не так, как бы вы ожидали. Наверняка вы читали в книгах о домах престарелых, и у вас сложилось о них определенное впечатление. Место с однообразными белыми стенами, где изможденные старики в инвалидных креслах собираются в холле возле единственного телевизора, поскольку это — их единственная отрада. Иные уже слишком дряхлы, чтобы адекватно воспринимать окружающую действительность. Они неподвижно сидят в своих креслах, полностью погруженные в собственное прошлое. Некоторые пытаются перехватить вас, когда вы проходите мимо, с единственной целью: попросить поговорить с ними о чем-нибудь. Мрачная, гнетущая атмосфера и ощущение безысходности… Я не знаю, существуют ли где-нибудь подобные места, но Вудсток точно на него не похож. Мама и дядя Кент платили немалые деньги за содержание бабушки Мизи. Я думаю, они чувствовали себя виноватыми, избавившись от нее, и посему попытались по крайней мере обеспечить ей максимальный комфорт.
К тому же и персонал Вудстока имел большой опыт. Они были профессионалами и знали, как заботиться о людях вроде Мизи.
Вестибюли зданий казались высокими и светлыми. Благодаря специальному покрытию рассеянное солнечное сияние проникало через крышу, освещая холлы. Звучала музыка; жизнеутверждающие, оптимистичные песенки и мелодии сменяли друг друга. Повсюду стояли диванчики, стулья с высокими спинками и терминалы для чтения журналов. Здесь же располагались два гигантских аквариума и столько растений, что вестибюль напоминал небольшие джунгли. Все это преследовало единую цель: создать спокойную, веселую и жизнерадостную атмосферу.
Бэйнбридж проследовала за мной в приемную, где я огласил намерение повидать Мелиссу Мерчесон. После того как служитель проверил наши имена (мы ни в чем вас не подозреваем, но осторожность прежде всего), мы вошли в лифт и поднялись на этаж, где располагалась комната бабушки Мизи. Здесь музыка гремела еще громче. Некоторые из обитателей Вудстока бродили по коридору, подпевая серенаде.
— Что такое «радарный любовник»? — спросила Бэйнбридж по пути к комнате.
— А?
— Вон тот старичок пел что-то про радарную любовь
[5]. Я пожал плечами.
— Это музыка, которую они слушают. Для меня это просто шум.
Песня сменилась другой мелодией. Мы остановились перед дверью комнаты бабушки. Я постучался и окликнул ее по имени, затем вошел. В комнате царила полутьма, но я уловил движение в районе кровати. Я подошел поближе и заметил странные манипуляции, которые она совершала. Правая рука двигалась над животом, зажав что-то невидимое отсюда между большим и средним пальцами.
Бэйнбридж посмотрела на меня. Я пожал плечами и двинулся внутрь.
— Бабушка Мизи?
Она прекратила свои движения и глянула на меня. Бабушка принадлежала к той категории людей, которых старость облагораживает. Злоупотребления психотропами, которые она позволяла себе в молодые годы, не оставили следов на ее лице. Глаза бабушки оставались ясными и живыми, что позволяло предполагать, будто она находится полностью в здравом уме. Однако это не вполне соответствовало действительности. Улыбка демонстрировала великолепные зубы: все до одного — ее собственные. Наследство ее родителей, принадлежавших к поколению, родившемуся после Второй мировой войны. Лицо бабушки обрамляли длинные белые волосы, ниспадавшие на плечи.
Интерьер комнаты был выполнен в естественной гамме; пахло натуральной сосной, клонированные ветви которой росли в горшках, развешанных по стенам. Шторы опущены, видеоэкран темен, и всепроникающая музыка льется из динамиков под потолком.
Бабушкины губы сложились в ее фирменную улыбку.
— Ну, здравствуй, здравствуй. Подойди, дай-ка я на тебя посмотрю.
Я покосился на Бэйнбридж.
— Кажется, она сегодня в хорошем настроении, — прошептал я. Затем подошел к кровати и взял старческую руку в свою. — Как поживаешь, бабушка?
— Почему ты не пишешь? — спросила она.
— Не пишу? — промямлил я.
— Да-да. Сейчас все делается через эти маленькие экраны, верно? Что ж, я могла ждать, что ты хотя бы напишешь? Могла?
— Бабушка…
Ее голос сделался мрачным и угрожающим.
— Хоть дождалась, что приехал — в кои-то веки!
— Бабушка, я приезжал две недели назад.
С ошеломляющей быстротой она выдернула руку из моей ладони и стиснула мое запястье. Острые ногти врезались в кожу так, что я невольно вскрикнул.
— Не лги мне!
— Я не лгу. Вспомни, я сидел здесь, и ты мне рассказывала, как вы с друзьями развели костер на…
Ее пальцы продолжали сжиматься, пока боль не сделалась нестерпимой.
— Кент Стейт Мерчесон! Сколько раз я говорила тебе: нельзя лгать матери!
Я покосился на Бэйнбридж.
— Она принимает меня за своего сына…
Бабушка проследила за моим взглядом, и лицо ее просветлело.
— Солнышко! Это и впрямь ты? Иди сюда и поцелуй свою мамочку!
— Не делай этого, — прошептал я, и бабушка дернула меня за руку так, что едва не оторвала ее.
— Не слушай этого жалкого негодяя, — сказала она Бэйнбридж. — Вообрази: недавно он сообщил мне, что собирается голосовать за Джорджа Буша!
Бэйнбридж сделала шаг вперед. Я попытался ее отодвинуть.
— Миссис Мерчесон, это не ваш сын. Это ваш внук… Бабушка отпустила запястье, но в следующий же миг
ухватила меня за ухо:
— Послушай ее! Послушай-ка, что говорит твоя сестра! — Она вопила, мое ухо горело огнем, и я едва не охнул от боли. — Вы — гадкие, гадкие дети. Вы опять лазали в мамину заначку?! Я ЖЕ СКАЗАЛА ВАМ, ЧТОБЫ НЕ СМЕЛИ ТРОГАТЬ МОЙ ПОРОШОК! — Она потянула мою голову вниз, приблизив к своим губам. — Я ЖЕ ГОВОРИЛА: ЕСЛИ ЖЕЛАЕШЬ ШИРЯТЬСЯ — КУПИ СВОЙ СОБСТВЕННЫЙ!
Уголком глаза я видел, как Бэйнбридж попятилась к двери, а потом повернулась и кинулась вон. Бабушка кричала:
— СОЛНЫШКО, НЕМЕДЛЕННО ВЕРНИСЬ! ГАДКИЕ ДЕТИ РАСТУТ, ЧТОБЫ СТАТЬ ПОХОЖИМИ НА РИЧАРДА НИКСОНА!
— Бабушка! — взвыл я, молясь, чтобы она перестала орать мне в ухо. — Это я…
Внезапно бабушка охнула и согнулась пополам. Рука, стискивающая мое ухо, задрожала. Бабушка резко дернулась, ее колено угодило мне в висок. В голове вспыхнули яркие звезды…
— Оуууууууууааааааааааааа!
— Бабушка, что…
— Я НЕ МОГУ ВСПОМНИТЬ! — выкрикнула она. А потом заскулила. — Не могу вспомнить, не могу вспомнить, не могу вспомнить…
— Что ты не можешь вспомнить?
Бабушка схватила меня за щеки и повернула мою голову к себе, принуждая встретиться с ней глазами.
— Один День из Жизни, — сказала она.
— Один день из жизни?
— Я не могу вспомнить, Кент. Это из «Эбби Роад»? Или из «Белого Альбома»? — Свободной рукой бабушка принялась колотить себя по лбу. — «Эбби Роад»? «Белый Альбом»? «Эбби Роад»? «Белый Альбом»? «Эбби Роад»? «Белый Альбом»…
Из холла донесся грохот, и в комнату ворвалась невысокая коренастая женщина. За ней по пятам следовала Бэйнбридж.
— В чем дело?
— Она чуть не оторвала мне ухо…
Женщина обогнула меня и заглянула бабушке в глаза.
— Мелисса, в чем дело?
— Оливия. — Бабушка улыбнулась. — Это «Эбби Роад»? Или это из «Белого Альбома»?
Женщина одной рукой погладила бабушку по волосам, порылась в кармане своего халата и извлекла тонкую серебристую трубочку.
— Что это, дорогая?
– «Один День из Жизни», — сказала бабушка. — Это из «Эбби Роад» или из «Белого Альбома»?
— Мое ухо… — вставил я.
— Это из «Клуба Одиноких Сердец Сержанта Пеппера»
[6], — отозвалась Оливия. — Я дам тебе лекарство, и ты все вспомнишь.
— Хорошо, — сказала бабушка. — Спасибо, Оливия.
Женщина прижала трубочку к бабушкиной шее. Раздался щелчок; послышалось негромкое шипение. Хватка цепких пальцев заметно ослабла.
— Теперь оставь в покое сына.
Внезапно ощутив свободу, я поспешно отскочил от кровати, запнулся о край ковра и растянулся на полу. Бэйнбридж присела на корточки возле меня; я осторожно коснулся пострадавшего уха.
— Я внук, — сообщил я.
Оливия покачала головой, не переставая поглаживать бабушку по голове.
— Она не единственная. Время от времени с нашими пациентами случаются подобные вещи — особенно когда в репертуар попадают песни Джимми Хендрикса. Я даже жаловалась менеджеру.
Бэйнбридж посмотрела на Оливию.
— Неужели ничего нельзя сделать?
— Просто у нее неважное настроение, — сказал я. Бэйнбридж по-прежнему не отводила глаз от Оливии.
— Видите ли, он приехал из Нью-Йорка, чтобы повидать ее…
Медсестра пожала плечами:
— Нью-Йорк не так уж далеко. У нас здесь полно пациентов, чьи…
— Все в порядке, — сказал я. — У нее просто выдался плохой день. Такое может случиться с каждым из нас.
Оливия улыбнулась и кивнула мне.
— Знаете, он прав.
Я поднялся с пола и еще раз ощупал пострадавшее ухо.
— Спасибо за помощь, — сказал я Оливии.
Она снова кивнула, и я вышел из комнаты. Бэйнбридж потребовалось несколько секунд, чтобы это осознать. Она догнала меня только у лифтов.
— Как ухо?
Я тронул его кончиками пальцев… Неприятно.
— Еще побаливает.
— Я так тебе сочувствую. Ты проделал далекий путь, и вон как все обернулось. Особенно после такого ужасного утра, которое у тебя было.
Меня обуял ужас. Я знал, к чему идет дело. У Бэйнбридж опять пробудился синдром Флоренс Найтингейл, и она собиралась позаботиться обо мне. Несчастная жертва чрезмерного рвения — я буду вынужден терпеть это всю дорогу до Нью-Йорка. А может быть, и не только. Я не знал, что мне делать и куда деваться. Я нажал на кнопку вызова лифта…
— Боддеккер…
Изощренная пытка началась с того, что она положила руку мне на плечо… Когда мы вышли из корпуса, я попытался обратить все в шутку. Я вспомнил забавного старичка. Я смеялся над бабушкиными манипуляциями с моим ухом… Бэйбридж хранила на лице стоическое выражение.
По пути на станцию Кингстон мне пришла в голову великолепная идея. Возможно, немного алкоголя запудрит ей мозги, и она отстанет от меня… Нашел первый попавшийся бар и приказал водителю остановиться. Это тоже оказалось ошибкой. Бэйнбридж сообщила, что не собирается пить и мне не советует, учитывая мое и без того подавленное состояние духа. Я собрался с духом и даже ухитрился выдать несколько остроумных шуточек на эту тему. Не помогло.
Ближе к вечеру гелиевый «Константинополь» поднял нас в воздух. Полтора часа полета. Стюардессы подавали еще более мерзкий хлеб и овощную пасту. Я воротил нос от еды. Голодание казалось мне более радужной перспективой, нежели поглощение подобного ужина. Хотя, возможно, следовало это съесть — вкус пищи вполне соответствовал моему настроению… Бэйнбридж пронаблюдала за тем, как я отставил тарелку, и понимающе покивала.
— Депрессия, — сказала она. Я вопросительно посмотрел на нее.
— Отсутствие аппетита. Верный признак депрессии.
— Слушай, у бабушки просто неудачный день…
— У тебя тоже.
Я мог бы сказать, что мой день в наибольшей степени испорчен именно ею… Но не стал… Бэйнбридж полагала, что знает причины всех моих бед — лучше меня самого. Тысячу раз я открывал рот, намереваясь послать ее подальше. И тысячу раз не смог это сделать.
Почему? Почему?!
Я бросил на нее быстрый взгляд. Бэйнбридж выглядела серьезной и озабоченной, хотя в глубине души она была счастлива. Ей нравилось заботиться обо мне. Она чувствовала себя нужной, приглядывая и ухаживая за мной. Интересно, а почему Бэйнбридж до сих пор не нашла себя на поприще общественных работ? Скажем, заботясь о детях, оставшихся сиротами после Норвежской войны?..
— Боддеккер? — сказала она.
Я взглянул ей в лицо — коротко и как бы между прочим. А то еще, не дай бог, Бэйнбридж придет в голову, что я послал ей многозначительный взгляд. Казалось, немой вопрос написан у нее на лбу, в уголках глаз и губ. От уголков разбегались лучики, вернее, не лучики даже, а крохотные трещинки — такие маленькие, что наномашина могла проползти через них и срастить кожу, используя субатомного размера инструменты. Это придавало ее лицу странную хрупкость. Если я скажу, что желаю выйти из игры, лицо расколется по этим трещинкам, и Бэйнбридж разразится слезами.
Я не могу вынести слез. И не хочу связывать свою жизнь с этой девушкой. И при этом я так и не придумал способа отделаться от нее.
Иначе сказать, я увяз между Бэйнбридж и собственной трусостью.
— Ты в порядке, Боддеккер? Я пожал плечами.
— Как-нибудь переживу. У меня еще все впереди. В отличие от моей бабушки.
Она кивнула.
— Понимаю. — А затем произнесла слова, которым суждено повторяться еще не раз на протяжении второй половины дня. — Мы поедем домой и там обеспечим тебе полное исцеление.
Зная Бэйнбридж, можно смело ожидать буквально чего угодно. Она великолепно осведомлена обо всех этих новомодных средствах медицины, лекарствах и препаратах. Я уже почти видел, как она роется в моем кухонном шкафу, разыскивая специи, чтобы добавить их в специальную припарку, которую следует класть на грудь специальной лопаточкой…
Одним словом, я притворился, что не расслышал.
Впрочем, Бэйнбрдж это ничуть не смутило. Она намеревалась довести медленную пытку до конца. В течение всего полета Бэйнбридж держалась за слово «исцеление» и периодически стукала меня им позже. Будто дубинкой по голове — дабы я не забыл, что она намерена облегчить мои страдания.
…После того как цеппелин приземлился на станции Род-Айленд: «Скоро будем дома, Боддеккер. Исцеление уже близко».
…Пока мы стояли под ледяной изморосью и ловили коляску: «Выше нос, Боддеккер. Скоро окажемся в тепле, и там тебя ждет исцеление».
…Во время поездки в коляске: «Нет, Боддеккер. Мы поедем к тебе. Там и начнем исцеление».
…В ответ на мои протесты и робкое предложение отвезти ее домой: «Это не то исцеление, которое можно обеспечить по телефону».
…После того как мы вылезли из коляски возле моего дома: «Я оплачу проезд. А ты готовься к исцелению».
На лестнице, по пути к двери, я уже надеялся, что ее «исцеление» будет иметь для меня летальный исход.
К тому времени, как мы добрались до дома, на улице уже вечерело, а в квартире вообще царила непроглядная мгла. Я зажег маленькую лампу и высунулся в окно, любуясь видом на Манхэттен. Стояла величественная, внушающая благоговение ночь.
Бэйнбридж показалась в дверях.
— Будет новый день, — сказала она, скользнув внутрь.
— Не беспокойся, я не собираюсь прыгать. Она рассмеялась.
— Прежде чем заняться твоим исцелением, мне нужно принять ванну. Это ненадолго.
— Сколько угодно. — Я включил телефон в часах, и он высветил цифру «4».
— У меня тут новые сообщения, надо бы их просмотреть, — бросил я. — Ванная через спальню, направо.