— Я с вами еще не закончил, Мортон, и Илона тоже. Мы можем еще кое-что получить от вас, и мы намерены это получить. Мы так проголодались. — Хьюлетт наклонился к нему через стол.

— Проголодались? — повторил Мортон, снова теряя нить мысли Хьюлетта.

Впервые Хьюлетт проявил нетерпение.

— Черт возьми, мужик, ты что, действительно так несведущ, как выглядишь? Ты действительно не понимаешь, что с тобой случилось?

— Я… не знаю, о чем вы говорите. И если, — продолжал Мортон, внезапно убеждаясь, что все эти хождения вокруг да около были направлены на то, чтобы помешать его расследованию, — вы планируете утаить те цифры, которые затребовала ВHС, вы будете очень разочарованы.

Хьюлетт потряс головой:

— В этом расследовании нет смысла. Оно к нам больше не относится.

— Правила ВНС относятся ко всем, мистер Уэйнрайт, — завил Мортон с внезапным достоинством, которого он до этого момента никак не мог обрести. — Понимаете ли, даже когда у города затруднения, мы не можем делать исключений. Это не идет на пользу. Каждый должен заявить о подоходном налоге. Таковы правила.

Хьюлетт засмеялся, но на этот раз веселости не было и следа.

— Смерть и налоги, смерть и налоги. Похоже, что нам не дано освободиться от смерти.

— Когда вы умрете, вашим наследникам придется подать декларацию за вас, чтобы мы знали, что вы мертвы. До тех пор, боюсь, все вы в том же положении, что и остальная страна. — Мортон поднялся, покачиваясь. — Если вы не возражаете, я должен проверить записи. Я хочу сделать это в гостинице, если позволите.

— Мортон, придите в чувство! — приказал Хьюлетт, его манеры стали торжественными. Разве вы не понимаете, что с вами случилось? Вы не догадались, с чем столкнулись?

— Я бы хотел, чтобы вы прекратили эти мелодраматические уловки, — произнес Мортон с затвердевшим лицом. Будь его самочувствие чуть получше, он получил бы удовольствие от такой перемены. — Ваш город, возможно, попал в очень затруднительное положение, а способа уладить последствия нет. Вы не можете просто взять и не заявить о налогах на доходы, Уэйнрайт. Не вам принимать такие решения.

— Разве? — Хьюлетт поднялся на ноги, его лицо потемнело. — Мортон, мы же вампиры.

Мортон уставился на него. Он никогда не слышал такого странного оправдания за неподанную декларацию.

— Что? Чушь какая!

— Сначала, — сказал Хьюлетт отчетливо, — были только Илона и я, но здесь, в Иерихоне, мы выбрали, что хотели, а те, на кого пал наш выбор, выбирали других. В последнее время нам приходится пробавляться случайной добычей. Вроде вас, Мортон.

— Вроде меня? — Мортон нервно рассмеялся. — Не усугубляйте свое положение. Просто отдайте записи и позвольте мне делать свою работу. И не пытайтесь подсунуть мне всякую ерунду…

Хьюлетт потряс головой, гнев сделал его лицо более изможденным, чем раньше.

— Вы думаете, я вам лгу, Мортон? Вы полагаете, я это выдумал?

— Это просто смешно, — отчеканил Мортон решительно. — Вам придется придумать что-то получше. И если вы будете настаивать на такой абсурдной истории, то не найдете сочувствия у ВНС. Мы стараемся быть отзывчивыми к проблемам тех налогоплательщиков, которые испытывают финансовые трудности, но вы насмехаетесь над нашими принципами, и это не идет вам на пользу. — Он потер лоб, желая избавиться от головной боли.

— А что вы подумаете, когда вам захочется крови? — спросил Хьюлетт, и в его тоне зазвучали хитрые нотки. — Как вы собираетесь это объяснить?

— Ваши угрозы для меня ничего не значат, — мотнул головой Мортон.

— Подождите до ближайшего полнолуния, — сказал Хьюлетт. — Вот тогда вы будете шокированы. — Он хлопнул ладонью по столу. — Для вашей же пользы, Саймз, не будьте слишком опрометчивы. Вы сейчас в рискованном положении, а стоит вам присоединиться к нам…

— Да бросьте вы! — воскликнул Мортон, направляясь к двери. — Я не собираюсь подыгрывать вам в этом фарсе, Уэйнрайт. Будь вы откровенны со мной, я бы, возможно, захотел поработать на пользу этому городу, но в данной ситуации — ситуации, которую создали вы, мистер Уэйнрайт, — у меня нет причин делать что-либо сверх положенного: подать рапорт и дать закону идти своим путем. — Не ожидая ответа, он шагнул в дверь офиса и двинулся через вестибюль.

Со своего места за столом Хьюлетт Уэйнрайт крикнул:

— Ждите Илону сегодня вечером, Саймз. В ваших жилах еще осталось немного вина. А потом подождите полнолуния.

Мортон решил было покинуть Иерихон в тот же день, но чувствовал себя таким уставшим, что побоялся вести машину по извилистым узким дорогам при тающем свете дня. В оставшееся время он занялся пополнением отчетов и добавлением собственных наблюдений к тем фактам, которые ему удалось обнаружить. По большей части он относился к своим открытиям довольно отстраненно, но когда дошло до нелепых заявлений Уэйнрайта, Мортон заколебался. Дела в Иерихоне пошли бы, вероятно, достаточно плохо и без дополнительного недовольства насмешками банкира. Мортон решил, что не годится целому городу страдать из-за того, что президент банка нанес ему оскорбление и делал абсурдные заявления. Найдутся и другие способы справиться с Хьюлеттом Уэйнрайтом, а у горожан и так достаточно проблем, с которыми надо бороться.

Сумерки сделали «плющевую» комнату темной, и Мортон наконец отложил работу. Он знал, что ему следует пойти поесть, но усилившаяся головная боль убила всякий аппетит. Он спустился в вестибюль и попросил прислать наверх чайник чаю и булочки. Затем неверной походкой поднялся обратно наверх и тут же рухнул на кровать. Его мысли поплыли, и вскоре он оказался в том странном полусне-полуяви, где ощущения были зыбкими и податливыми, как «Силли патти».[58]

В этом состоянии ему привиделось, что он снова встал и спустился на улицу, где увидел десятки горожан, молча ждущих, пока он шел к дому Уэйнрайта. Он узнал начальника полиции и официантку, которая подавала ему ужин, но остальные ничего для него не значили, как будто у них не было лиц. Мортон чувствовал, что за ним наблюдают, хотя лишь немногие осмелились делать это открыто. На их лицах был написан откровенный голод, который мог бы его ошеломить, не будь это сном. Он продолжал путь.

Илона Уэйнрайт находилась в заросшем саду — стояла у бесформенного куста, названия которого Мортон не знал. С его ветвей свисало несколько длинных цветов, испускающих слабый чувственный запах, перенасыщенный, как приторная конфета. Илона, в бледно-лиловом платье со шлейфом, улыбнулась и протянула ему руку — часть сознания Мортона хотела посмеяться над Илоной за то, что она не в черном, — маня его рукой.

Так близко от горожан Мортон едва заставлял себя двигаться. Он компрометировал себя, свое расследование и ВНС этой страстью к замужней женщине. Одно дело, когда об их отношениях можно было строить догадки, потому что тогда у него была возможность все правдоподобно отрицать. Но если об их свидании станет известно, если их хоть раз увидят вдвоем — никакой возможности опровергнуть выдвинутые против него обвинения уже не будет. Он задрожал, когда взглянул на нее; когда она позвала его по имени, он перестал сопротивляться.

Как холодны были ее руки, и как она обнимала его! Единственное, чего недоставало в ее страстных объятиях — теплоты. К тому времени, когда они оторвались друг от друга, Мортон весь дрожал.

— Вы должны зайти в дом. Позвольте мне согреть вас, — сказала Илона своим очень низким чарующим голосом.

— Я… — Мортон не мог убежать от нее.

— Проходите же, — упрашивала она, идя к открытой двери, которая вела из сада в комнату, — раньше ее принято было называть утренней.

Мортон пошел за ней и провалился в еще более глубокий сон, чтобы проснуться утром бледным и больным, чувствуя, как будто провел целую ночь в бесконечном кулачном бою, который он проиграл. У него ушло больше пяти минут на то, чтобы встать, и когда он наконец это сделал, то был сбит с толку как никогда раньше. Он глупо моргал и пялился на чудовищные обои, как будто это могли оказаться древние нерасшифрованные письмена, а не дурно изображенные листья плюща. Постепенно его мысли начали собираться вместе, и каждая добавляла свою лепту к ощущению головокружения, растущему в нем, и заставляла его чувствовать тошноту.

— Надо вставать, — сказал он сам себе и умолк, едва услышав писклявый звук своего голоса. «Боже! — подумал он. — Это уже не аллергия. У меня, должно быть, грипп».

Так вот что это было, решил он, когда наконец вытянул себя из кровати и пробирался ощупью вдоль стены. Он подцепил какой-то вирус, и тот нарушил его восприятие. Да, это все объясняло. В городе имелись проблемы, в этом нет сомнения, но из-за болезни они показались ему более серьезными, чем были на самом деле. В ванной он уставился в зеркало на свое изможденное лицо, затем широко открыл рот в надежде, что сможет увидеть, не красное ли горло. Угол был неправильный, и он ничего не увидел, хотя горло болело и голова гудела. Она начал бриться, изо всех сил стараясь обращаться с бритвой с привычной тщательностью.

На этот раз ему удалось не порезаться, но к тому времени, когда он отложил бритву, руки ощутимо тряслись. Его кости казались бесформенными, как будто были сделаны из студня. Он наклонил голову и дотянулся до зубной щетки. «Еще один час, — сказал он себе. — Еще час, и я уеду отсюда, уеду прочь. Завтра я запишусь на прием к врачу». Он обдумал это, потом решил, что лучше найдет другого врача, не имеющего отношения к Службе. Тогда, если у него что-то серьезное, это не станет известно Брустеру. Когда с зубами было покончено, он начал чувствовать первые признаки удовлетворения.

Клерка с кислым лицом не было за конторкой, и у Мортона ушло какое-то время, чтобы найти его.

— Мне нужно работать, — заявил клерк, выставляя напоказ ручку метлы, чтобы подчеркнуть свои слова.

— Я бы хотел выписаться. — Мортон показал ключ. — Мой багаж в фойе.

Клерк вздохнул, как будто его просили совершить все подвиги Геракла.

— Так вы уезжаете, — сказал он, направляясь к коридору.

— Да, — ответил Мортон, стараясь быть вежливым.

— Собираетесь рассказать этим, из Внутренней налоговой, что Иерихон вылетел в трубу, так ведь? — Его злоба была скорее показной, чем искренней. — Что они с нами сделают?

— Я не знаю, — серьезно ответил Мортон. — Моя работа — инспекция. Решения принимают другие.

Он вытер руки платком, прежде чем просмотрел поданный клерком счет. Все пункты были заполнены неразборчивым мелким почерком.

— Но вы же должны давать рекомендации, — сказал клерк.

— Я должен подать отчет. Выводы сделают другие. — Проверив счет, Мортон кивнул. — Все в порядке. Сколько я вам должен доплатить?

Клерк назвал цифру, и Мортон дал ему причитающуюся сумму, затем оглядел фойе.

— Это место могло бы быть таким приятным. Я не понимаю, почему вы не сделаете что-нибудь ради этого. Города вроде этого могут быть настоящими приманками для туристов, если правильно взяться за развитие.

Это было всего лишь дружеское замечание, но клерк посмотрел на него, сильно удивленный.

— Мистер Саймз, — сказал он, пока Мортон пытался поднять свои сумки. — Что вы имели в виду?

Мортон взмок. Его озадачило, что он не мог всего лишь поднять сумку и при этом едва не упасть в обморок.

— Я имел в виду… это место… подлинное. И помещение… очень красивое. — Он поставил чемодан. — Если бы вы управляли им правильно, вы могли бы так или иначе добиться какого-то сезонного дохода.

Клерк кивнул несколько раз:

— И здесь было бы много людей, вы говорите?

— Со временем.

Мортон еще раз попытался поднять чемодан, теперь значительно успешнее.

— Я вынесу ваши вещи к машине, — заявил клерк бесцеремонно. — Вам нет нужды так пыхтеть. Хотя молодой человек вроде вас… — Остаток реплики он договаривать не стал.

— Спасибо, — сказал Мортон и передал клерку багаж. — Вы знаете, где моя машина?

— Конечно знаю, — кивнул клерк. — Послушайте, когда вы вернетесь в… где там ваш офис, — можете вы выяснить, что бы они для нас сделали, я имею в виду ВНС, если бы мы захотели превратить этот городок в место для туристов?

— Я попытаюсь. Кто знает, — добавил Мортон не столько искренне, сколько для ободрения, — мне, может, и самому захочется вернуться когда-нибудь.

Он поморщился, когда яркий солнечный свет ударил ему в глаза, поспешно вынул из футляра темные очки и надел их.

— Имеет смысл, — сказал клерк, кивая на очки. — Свет иногда доставляет неприятности.

Открывая багажник, Мортон заметил:

— У меня создалось впечатление, что… извините, если я неправ… что люди в Иерихоне не заинтересованы в переменах и они не хотят превращать это место в туристический городок.

Клерк пожал плечами:

— Ну, лесопилки больше нет, и у нас большие затруднения. Я не могу сказать, что стремлюсь сделать это все необычным и привлекательным, но нам надо есть, как и всем.

Он закончил укладывать багаж и захлопнул багажник.

Мортон протянул ему пятидолларовую купюру, которая была отвергнута.

— Найдите способ добиться, чтобы мы получили немного свежей крови — этого будет более чем достаточно.

Он держался позади, пока Мортон забирался в машину. Мортон завел мотор и уловил легкую нотку удовлетворения в приглушенном реве.

— Кто-нибудь еще из нашего офиса вскоре свяжется с вами.

— Мы будем ждать, — сказал клерк и, к изумлению Мортона, облизнул губы. — Позаботьтесь приберечь нескольких для себя.

Поскольку Мортон не смог придумать подходящего ответа, он переключил передачу и поехал, махнув один раз клерку, прежде чем поднял окно. Возможно, думал он, Иерихон и не будет такой трудной задачей, как он боялся. Возможно, они смогут пойти на необходимые и разумные перемены, лишь бы сохранить свой город. Потрогав маленькие выпуклые рубцы на шее, он круто взял первый поворот на дороге. Что ж, по крайней мере, он сломал лед; он смог найти случившемуся некоторые объяснения — помимо той смехотворной истории, которую рассказал Уэйнрайт, — которые снимут с горожан непосильное налоговое бремя. В целом он был удовлетворен своей работой, хотя происшествия — реальные и воображаемые — с Илоной Уэйнрайт мучили его совесть. Но эта женщина так прекрасна, так неотразима, наверняка многие мужчины время от времени подпадали под ее чары. Как нелепо называть ее вампиром! Останься он там надолго, мог бы и сам в это поверить. Черт, его могли бы убедить, что он и сам вампир. «Чушь», — сказал он вслух. Рубцы продолжали зудеть, и он машинально поскреб их, когда начал спуск по легкому склону к Норт-Пойндекстеру.

Питер Тримэйн

Кресло Дракулы

Перевод: Н. Кудрявцева


Питер Тримэйн — псевдоним Питера Берресфорда Эллиса, историка, автора ряда монографий, посвященных кельтской истории и культуре, в том числе таких фундаментальных работ, как «Словарь ирландской мифологии» и «Словарь кельтской мифологии».
Под псевдонимом Тримэйн им опубликовано множество романов в жанре хоррор или героической фэнтези, сюжеты которых зачастую основаны на историях, почерпнутых писателем из кельтской мифологии. Всемирную славу ему принесла серия исторических детективов, действие которых происходит в Ирландии VII века, а главным героем является монахиня, сестра Фидельма, расследующая преступления в соответствии с древнеирландской системой обычаев, вместе со своим помощником братом Эадульфом, саксонским монахом, выросшим в Ирландии. Недавно вышла в свет четырнадцатая книга этой серии «Шепот мертвых» («Whispers of the Dead»), уже переведенная на девять европейских языков. В Соединенных Штатах основано «Международное общество сестры Фидельмы», в котором участвуют представители двенадцати стран мира.
Перу Тримэйна принадлежат более восьмидесяти рассказов, «Кресло Дракулы» («Dracula\'s Chair») — третий по счету.
«Первоначально он был написан в качестве эпилога для романа „Месть Дракулы“ („The Revenge of Dracula“), — объясняет автор, — второго тома из моей трилогии о Дракуле, в которую входят романы „Дракула Нерожденный“ („Dracula Unborn“) (известный также под названием „Право крови“ („Bloodright“)) и „Дракула, любовь моя“ („Dracula, My Love“). Я решил убрать его, посчитав художественным излишеством, и впервые он был опубликован в антологии в конце 1970-х годов».
Трилогия Питера Тримэйна о Дракуле недавно переиздана издательством Signet в одном томе. Рассматривается возможность ее экранизации.


Может быть, это галлюцинация? Может, я сошел с ума. Как еще это можно объяснить? Я сижу здесь, беспомощный и одинокий. Я так одинок! Заброшен не в свое время, в чужое тело. Боже мой! Меня медленно убивают или даже хуже! Но что может быть хуже смерти? Только преддверие ада, где томятся язычники, умершие до пришествия Христа и некрещеные, где нет покоя смерти, нет радостей жизни, а есть только кошмар несмерти.

Он высасывает из меня жизнь, но я ли должен быть его жертвой? Как мне сказать ему, что того человека, за которого меня принимают, в чьем теле мечется мой разум, уже нет здесь? Я… а я пришел из другого времени, из другой эпохи, из другого мира!

Боже, помоги мне! Он высасывает из меня жизнь, а я ничего не могу сделать!

Когда же начался этот кошмар? С тех пор прошла вечность. Думаю, все началось, когда мы с женой увидели кресло.

Одним жарким июльским воскресным днем мы возвращались в Лондон, проведя уик-энд на пикнике в Эссексе. Было где-то часа два, когда мы проезжали городок Нью-порт, стоявший на шоссе А11, и вдруг моя жена попросила меня остановиться.

— Смотри, какое потрясающее кресло в витрине того антикварного магазина.

Я не слишком обрадовался, так как хотел пораньше попасть домой, посмотреть по телевизору классический фильм с Хамфри Богартом, которого никогда не видел, хотя и являюсь поклонником Богарта уже много лет.

— Ну и что? — пробормотал я угрюмо, выходя из машины и идя вслед за ней. — Магазин все равно закрыт.

Но он был открыт. Торговля по воскресеньям, когда огромное количество жителей Лондона возвращаются домой после выходных, была очень прибыльной, и поэтому большинство антикварных магазинов здесь открыто во второй половине дня.

Кресло стояло в витрине, подобно одинокому стражу. Оно напоминало квадрат с прямой спинкой и крепкими ручками, сделанный из темного дуба, без обычной резьбы по дереву, о которой вспоминаешь, когда видишь подобные вещи. Вид его был прост и аскетичен. Сиденье было обито выцветшей тканью черного цвета, по всей видимости созданной вместе с креслом. Выглядело оно отталкивающе, наверное, из-за странных голов драконов, изображенных на нем. Такой же рисунок был и на маленькой подушке для спины, полоске в фут шириной, протянутой посреди спинки. Я никак не мог назвать этот предмет мебели потрясающим или изысканным — это было приземистое, уродливое и какое-то агрессивное кресло. И уж точно оно не стоило ста фунтов, как гласила бирка, прикрепленная к одной из ручек.

Но у жены были совершенно противоположные взгляды на него. Она уже решила, что кресло идеально подходит для моего кабинета и даст нам лишний стул, куда мы сможем усадить незваных гостей. Его можно легко обить заново, чтобы оно подходило к общей цветовой, зелено-золотой гамме нашего дома.

— Нам нужно функциональное кресло, — заявила мне жена, — и это оно.

Она была непоколебима, так что я поворчал лишь для порядка, краем глаза поглядывая на часы. Сделку заключили на удивление быстро, хотя моя жена очень любит поторговаться, а продавец магазина, в отличие от обыкновенного антиквара, оказался удручающе болтливым.

— Это очень красивое кресло. Викторианский период, сделано в Восточной Европе. Посмотрите, сзади есть дата и место изготовления. — Он указал на спинку, где маленькими буквами было вырезано слово «Бистриц» и дата «1887». Торговец уверенно улыбнулся. — Его сделали в Румынии. Я купил это кресло в старой Художественной галерее Перфлита.

— Художественная галерея Перфлита? — спросил я, чувствуя, что настало время и мне вступить в разговор. — Это не та старая галерея, по поводу которой прошло несколько акций протеста пару месяцев назад?

— Да. Вам знакомо это место? Городок Перфлит в Эссексе? Галерея располагалась в старинном здании, поместье Карфакс, построенном еще в Средние века. Ее открыли в викторианское время, но из-за недостатка денег расформировали, а здание отдали под квартиры.

Я кивнул, думая, что, пожалуй, не к месту встрял в разговор и нарвался на целую лекцию.

Не обращая внимания на меня, антиквар беспечно продолжил:

— Когда музей закрыли, множество его экспонатов выставили на аукцион, где я и купил это кресло. Согласно каталогу, оно находилось там еще до открытия галереи и принадлежало бывшему владельцу дома. Говорят, он был иностранцем… румыном, если судить по этой вещице.

Наконец действо свершилось, мою супругу просветили насчет древесных червей и методов обивки мебели, мы передали деньги, прикрутили кресло веревкой к крыше машины и поехали домой.

Наступил понедельник. Жена поехала в офис, а я все утро просидел в кабинете, разрисовывая бумагу, в тщетной надежде написать гениальный сюжет для «мыльной оперы», где работал сценаристом. В середине дня позвонила жена и велела обзвонить обивщиков мебели для сравнения цен. К тому времени я уже совершенно забыл о кресле, все еще привязанном к крыше машины, и, чувствуя себя слегка виноватым, спустился в гараж, снял его, отнес в кабинет и поставил в выбранный женой угол, обозрев новый элемент антуража критическим взглядом. Признаюсь, эта вещь мне не нравилась: она была такой квадратной и, казалось, бросала мне вызов. Трудно описать это ощущение, но вы же видели людей с выставленной вперед челюстью — квадратных и агрессивных? Вот примерно такие впечатления оставляло у меня это кресло.

Через некоторое время, наверное, чтобы ответить на вызов, я сел в него, и по позвоночнику сразу пополз холодок, а в душу закралось странное чувство тревоги, столь сильное, что меня буквально выбросило из кресла. Я стоял, смотрел на этот предмет и чувствовал себя несколько неловко. Смешно! Как прокомментировал бы такое поведение мой друг Филип, психиатр? Конечно, мне не нравилось кресло, но совершенно необязательно было создавать физические иллюзии вокруг своей неприязни.

Я снова сел и как ожидал, холодное чувство тревоги исчезло — всего лишь легкая тень в разуме. На самом деле кресло было потрясающе комфортным. Я устроился поудобнее, положил руки на подлокотники, откинул голову, раскинул ноги. Все было просто замечательно.

Мне стало так хорошо, что потянуло в сон. Признаюсь, люблю поспать минут десять после обеда, это расслабляет и стимулирует разум. Я сел прямо, закрыл и так смыкающиеся веки, позволив нежной дреме унести меня в даль.

Когда проснулся, уже стемнело.

Какое-то время у меня кружилась голова, но затем сон окончательно ушел, и я огляделся вокруг. Который час? За высокими стрельчатыми окнами виднелось темно-голубое небо раннего вечера. Постойте, но в моем кабинете нет высоких стрельчатых окон, их нет во всем доме!

Быстро моргая, чтобы приспособиться к темному комнатному освещению, я неожиданно понял, что нахожусь в каком-то неизвестном мне месте, постарался подняться, но с удивлением обнаружил, что не могу пошевелиться, — все тело было вялым и совершенно не слушалось приказов, хотя разум оставался ясным и твердым. Так что мне пришлось лишь сидеть здесь, обливаясь холодным потом от паники и страха, широко раскрытыми глазами осматривать незнакомое помещение, стараясь проснуться и осмыслить происходящее.

Я мог пошевелить головой и выяснил, что сижу в своем кресле — в этом проклятом кресле! Правда, выглядело оно поновее. Возможно, это были причуды света. Мои ноги прикрывало шерстяное одеяло, а поверх пижамы накинут вельветовый пиджак. У меня такого точно не было. Я переводил взгляд с одного незнакомого предмета на другой, и с каждой секундой мой ужас нарастал, переполняя кровь адреналином. Это была гостиная, забитая викторианской мебелью. Кресло стояло перед открытым камином, в котором слабо светились угли. В углу находились большие старинные часы, их мерное тиканье только добавляло гнетущую атмосферу к обстановке.

Но самым страшным был странный паралич, приковавший меня к креслу. Я дергался, стараясь подняться, до тех пор, пока пот градом не покатился по лицу, открывал рот, пытаясь закричать, но издавал только странные, захлебывающиеся звуки. Что, ради всего святого, со мной произошло?

Неожиданно открылась дверь. В комнату вошла девушка лет семнадцати, держа над собой старую медную масляную лампу, одну их тех, которые в наши дни модники переделывают в электрические. Но в этой лампе потрескивало пламя, распространяя вокруг запах горящего парафина. Девушка была в длинном черном платье с высоким воротником на пуговицах и белом льняном переднике. Ее светлые волосы были подоткнуты под маленькую белую шапочку, лихо заломленную набекрень. Она выглядела как служанка из какой-нибудь викторианской драмы, которые мы так часто ставили для телевидения. Горничная подошла поближе, поставила лампу на столик рядом со мной, но затем отшатнулась, увидев мои широко открытые глаза, смотрящие прямо на нее. Я старался заговорить с ней, потребовать, вымолить объяснение, которое помогло бы понять смысл этой чудовищной аферы, но из моего горла вырывались только задушенные хрипы.

Девушка испугалась и сделала реверанс, прежде чем повернуться к двери.

— Мэм! Мэм! — Я с трудом понял, что она зовет хозяйку, так как из-за ее чудовищного акцента рабочих кварталов, это слово прозвучало, как «мама». — Хозяин проснулся, мэм. Что мне делать?

В комнате появилась еще одна женщина, высокая, изящная, в элегантном викторианском платье, не закрывающем плечи и выставляющем практически на полное обозрение грудь. Ее стройную шею обвивала черная лента с камеей, иссиня-черные волосы убраны в узел на затылке, а лицо было маленьким, красивым, в форме сердца. Губы горели ярко-красным цветом, хотя и несколько мрачным для ее хорошенького лица. Глаза сияли глубокой зеленью и казались грустными. Она подошла к креслу, склонилась надо мной и устало улыбнулась. Кожа ее была странной, неестественно бледной.

— Можешь идти, Фанни. Я пригляжу за ним.

— Хорошо, мэм. — Девушка сделала еще один реверанс и ушла.

— Бедный Аптон, — прошептала мне женщина. — Несчастный Аптон. Я бы хотела знать, а болен ли ты? Никто не может понять, что за странный недуг поразил тебя. — Она встала и горестно вздохнула. — Пора принимать лекарство.

Женщина взяла бутылку, ложку и влила в меня пахучую, горькую на вкус жидкость янтарного цвета. Я почувствовал, как у меня занемел пищевод.

— Бедный Аптон, — снова вздохнула она. — Горько, я знаю, но доктор сказал, что это снимет боль.

Я старался произнести хоть слово; сказать ей, что я не Аптон и не хочу принимать ее лекарство, крикнуть, чтобы люди вокруг прекратили разыгрывать спектакль, но услышал только скрежетание своих зубов и нечленораздельные звуки, похожие на вопли дикого зверя. Женщина отошла в сторону, ее глаза расширились от страха, но затем она вновь овладела собой.

— Прекрати, Аптон. Не надо. Постарайся расслабиться.

В дверях вновь появилась Фанни:

— Пришел доктор Сьюард, мэм.

В комнату вошел коренастый, приземистый человек в коричневом твидовом костюме, похожий на персонажа из романа Диккенса, и наклонился поцеловать предложенную ему руку.

— Джон, — улыбнулась ему женщина. — Я рада, что ты здесь.

— Как ты, Клара? Ты выглядишь очень усталой, такой бледной.

— Все в порядке, Джон. Но я беспокоюсь об Аптоне. Мужчина повернулся ко мне.

— Да, ну и как наш пациент? Клянусь, сегодня он какой-то встревоженный.

Женщина, Клара, развела руками:

— Мне кажется, что ему немного лучше. Даже когда Аптон взволнован, он может только выть как зверь. Я стараюсь, как могу, но боюсь… я боюсь, что…

Мужчина по имени Джон похлопал меня по руке и жестом попросил Клару соблюдать тишину, затем повернулся ко мне и приветливо улыбнулся.

— Странно, — пробормотал он. — Совершенно непонятное заболевание. Но по-моему… по-моему, его взгляд сегодня более осмысленный. Привет, дружище, ты меня узнаешь? Это Джон… Джон Сьюард. Ты понимаешь меня?

Мужчина наклонился так низко, что до меня донесся запах апельсинов в его дыхании.

Я изо всех сил старался сбросить охвативший меня паралич, но преуспел только в очередной серии стонов и нечленораздельного рычания.

— Клара, а что, разве раньше он вел себя столь же воинственно?

— Не совсем, Джон. Аптон так развлекается в присутствии гостей. Хотя, скорее всего, он просто хочет нам что-то сказать.

Мужчина хмыкнул и согласно кивнул:

— Единственное, что мы можем для него сделать, — это облегчить боль и давать настойку опия, которую я прописал. Мне кажется, нашему пациенту несколько лучше. Тем не менее я приду завтра, посмотрю, нет ли каких-либо изменений. В худшем случае мне придется попросить твоего разрешения проконсультироваться со специалистом, скорее всего с доктором с Харли-стрит. Есть несколько моментов, которые приводят меня в недоумение, — анемия, видимая нехватка красных телец в крови или гемоглобина. Его бледность и слабость. И эти странные раны на шее, которые ничем не вылечить.

Женщина закусила губу и тихим голосом спросила:

— Ты можешь быть откровенным со мной, Джон. Ты знаешь меня и Аптона уже несколько лет. Я понимаю, что его состояние может только ухудшиться. Я боюсь за него. Очень боюсь.

Мужчина бросил нервный взгляд в мою сторону:

— А разве нам следует говорить о подобных вещах в его присутствии?

Женщина вздохнула:

— Он ничего не понимает, в этом я уверена. Бедный Аптон. Только подумать, еще несколько дней назад он был так полон жизни, так оживлен, а теперь его сразила эта непонятная болезнь…

Джон снова кивнул:

— Ты — истинная богиня, Клара, само милосердие, ты столько сил тратишь, ухаживая за ним день и ночь. Я загляну завтра, но если никаких улучшений не будет, то мне придется обратиться за помощью к специалисту.

Клара склонила голову, как будто покоряясь обстоятельствам.

Мужчина повернулся ко мне и натужно улыбнулся:

— Не унывай, мой старый друг…

Я старался крикнуть, отчаянно пытался позвать на помощь, но он ушел.

Минуты складывались в часы, женщина, Клара, которая, судя по всему, была моей женой, сидела у камина, неотрывно смотря на языки пламени, а я был прикован к этому проклятому креслу. Как долго это продолжалось, не могу сказать. Время от времени она печально и задумчиво смотрела на меня, но затем где-то в глубине дома раздался бой часов. Спустя несколько секунд оживились и старые часы в гостиной, наполнив пространство гулкими и какими-то пустыми звуками. Не поднимая головы, я насчитал двенадцать ударов. Полночь.

Клара неожиданно взвилась из своего кресла и встала, выпрямившись, рядом с камином.

Она как-то изменилось, это трудно объяснить. Ее лицо будто стало грубее, каким-то одутловатым. Алый, сверкающий язык нервно метался, облизывая губы, делая их еще более красными на фоне бросающейся в глаза белизны зубов. В глазах появился странный блеск. Она вяло подняла руку и принялась медленно, чувственно массировать себе шею.

Неожиданно Клара засмеялась. Низко и сладострастно. Так, что волосы у меня на голове встали дыбом.

Она взглянула на меня жарким, иссушающим взглядом, похотливо улыбнувшись.

— Бедный Аптон. — Голос ее был злорадно нежен. — Он уже идет. Тебе же нравится это, правда? Я не могу понять, почему он предпочел тебя. Почему? Разве я не полна теплотой жизни, разве в моих венах не кипит горячая, молодая, густая кровь? Почему ты?

Она непристойно, соблазняюще принялась ласкать свое тело.

То, как Клара напевала, слюна, текущая из уголка ее красных, ослепляюще алых губ, заставили мое сердце биться чаще, но в то же время кровь во мне, казалось, застыла, и по жилам текла обжигающе-холодная, ледяная жидкость.

Что за новый кошмар предстоит мне испытать?

Я не понял, как появился он.

Высокий мужчина, по-видимому в возрасте, хотя на его бледной коже и не было признаков старения, только длинные, седые усы, ярко выделявшиеся на его в остальном гладко выбритом лице, говорили об этом. В нем все дышало силой, орлиный нос с характерно изогнутыми ноздрями, высокий лоб. Волосы незнакомца были очень густыми, только около висков они торчали клочками, а брови практически срослись.

Но больше всего в нем привлекал внимание рот, как будто вырезанный на лице, его жесткая, даже жестокая складка, зубы выступали над ярко-красными губами, почти что светящимися на белой коже, делая ее ужасающе бледной. Клыки же незнакомца были белоснежными и острыми.

Глаза мужчины были призрачно-красными от мерцания затухающего огня в камине.

Клара подошла к нему, раскинув руки, как будто умоляя, на ее похотливо изогнутых губах застыл крик радости, грудь тяжело вздымалась, женщина была будто пьяна от дикого, неземного удовольствия.

— Мой Повелитель! — закричала она. — Ты пришел! Высокий незнакомец не обратил на нее внимания. Взгляд его красных глаз словно пожирал меня. Клара вскинула руку к своему горлу:

— Повелитель, возьми меня первой! Возьми меня, молю! Мужчина одним быстрым движением подошел к ней и оттолкнул.

— Я возьму первым его, — с шипением произнес он, говоря по-английски с каким-то странным акцентом. — Тебе придется ждать своей очереди, но скоро придет и твой срок.

Женщина захотела было возразить, но незнакомец оборвал ее, подняв руку.

— Ты осмеливаешься просить меня? — мягко сказал он. — Не бойся. Ты как бутылка изысканного вина, которому надо вызреть. Но сначала я утолю жажду им.

Мужчина возвышался надо мной, а я был беспомощен, по-прежнему прикован к этому проклятому креслу. Улыбка исказила его лицо.

— Разве это не справедливо? — прошептал незнакомец. — Разве не справедливо, что, помешав мне, ты, Аптон Уэлсфорд, теперь стал тем, чего так боялся и так презирал?

И пока часть моего разума отказывалась верить в эту ужасную галлюцинацию, в глубине меня зрело странное чувство, почти сексуальное наслаждение, пока мужчина склонялся надо мной… все ближе надвигались эти страшные красные глаза, взгляд которых, казалось, проникал на самое дно моей души. Его рот слегка приоткрылся, я почувствовал едва уловимый запах тления. В движениях незнакомца было намеренное сладострастие, одновременно завораживающее и пугающее, — он облизнулся как голодный зверь, алый язык вспышкой мелькнул между белыми острыми зубами.

Его голова опускалась все ниже, и я уже не видел его лица, только слышал причмокивание и чувствовал дыхание на своей шее. И затем обжигающе-холодные губы прикоснулись к моей коже, а два острых клыка погрузились в мою плоть!

На какое-то мгновение я отдался наслаждению, забыв обо всем на свете.

Затем он встал, сардонически улыбаясь, а по его подбородку катилась капля крови. Моей крови!

— Осталась еще одна ночь, — мягко сказал мужчина. — Еще одна ночь, и ты станешь моим братом, Аптон Уэлсфорд.

Женщина крикнула со злостью:

— Но ты обещал! Обещал!!! Когда ты призовешь меня? Незнакомец повернулся к ней и засмеялся.

— Да, я обещал, мое изысканное вино. На тебе уже горит моя метка. Ты принадлежишь мне и станешь со мной одним целым, не бойся. Скоро ты обретешь бессмертие, дашь мне вино жизни, и мы разделим нашу жажду. Терпение, ибо лучшие вина надо смаковать. Я еще вернусь.

Затем, к моему ужасу, мужчина исчез. Просто исчез, как будто распавшись в изначальную пыль.

Какое-то время я сидел, не в силах прийти в себя от страха, глядя на женщину, которая погрузилась в некое подобие транса. Затем раздался звон древних часов, и Клара очнулась, как будто пробудившись от глубокого сна. Она в изумлении взглянула на циферблат, а затем в сторону окна, где уже показались первые лучи восходящего солнца.

— Боже мой, Аптон. Мы с тобой бодрствовали всю ночь. Надо уложить тебя в постель. Должно быть, я заснула. Прости меня. — Она вздрогнула. — Мне приснился такой странный сон. А, не важно. Надо уложить тебя в постель. Пойду позову Фанни.

Женщина нежно улыбнулась мне, в ее изысканных чертах не осталось и следа от той развратной соблазнительницы.

Клара вышла, оставив меня одного в этом кресле-тюрьме.

Я сижу здесь, беспомощный и одинокий. Я так одинок! Заброшен не в свое время, в чужое тело. Боже мой! Меня медленно убивают или даже хуже! Но что может быть хуже смерти? Только преддверие ада, где томятся язычники, умершие до пришествия Христа и некрещеные, где нет покоя смерти, нет радостей жизни, а есть только кошмар несмерти.

И где сейчас этот человек… Аптон Уэлсфорд, в чьем теле я нахожусь? Каким невиданным усилием воли сумел он поменяться со мной и сейчас очнуться от сна где-то в будущем? В моем теле, в моем кабинете, чтобы начать жить моей жизнью? Аптон будет жить, когда я уже умру? Что все это значит?

Может быть, это галлюцинация? Может, я сошел с ума. Как еще это можно объяснить?

Сидни Дж. Баундс

Жажда крови

Перевод: Ольга Ратникова


Сидни Джеймс Баундс родился в 1920 году в Брайтоне (графство Сассекс). В начале тридцатых годов он открыл для себя американские бульварные журналы; к концу следующего десятилетия он поставлял «пикантные» истории в ежемесячники издательства Utopia Press. Он также писал «крутые» гангстерские романы для издательства Джона Спенсера под псевдонимами Бретт Даймонд и Рики Мэдисон и печатал рассказы в научно-фантастических журналах этого издательства — «Futuristic Science Stories», «Tales of Tomorrow» и «Worlds of Fantasy».
Продолжая писать научно-фантастические романы в пятидесятые годы, Баундс неизменно поставлял материал в такие журналы, как «New Worlds Science Fiction», «Science Fantasy», «Authentic Science Fiction», «Nebula Science Fiction», «Other Worlds Science Stories» «Fantastic Universe». В шестидесятые писатель заметил, что популярность научно-фантастических журналов упала, возрос спрос на книги в дешевых изданиях. Он вскоре сделался плодовитым и надежным сотрудником издателей таких антологий, как «New Writings in SF», «The Fontana Book of Great Ghost Stories», «The Fontana Book of Great Horror Stories», «Armada Monster Book» и «Annada Ghost Book».
Один из его наиболее известных рассказов, «Цирк» («The Circus»), экранизирован в 1986 году Джорджем А. Ромеро в качестве эпизода популярного телесериала «Рассказы тьмы» («Tales of the Darkside»).
Баундс также является известным детским писателем и автором вестернов. В конце семидесятых он опубликовал в Италии серию научно-фантастических романов, а также несколько новых детективных рассказов и историй о сверхъестественном. Недавно издательство Wildside Press переиздало его роман «Измерение ужаса» («Dimension of Horror»), написанный в 1953 году.
Издательство Cosmos Books впервые выпустило сборник произведений одного автора в виде двухтомника: «Лучшее от Сидни Дж. Баундса: „Странный портрет“ и другие рассказы» («The Best of Sydney J. Bounds: Strange Portrait and Other Stories») и «Заблудившийся корабль и другие рассказы» («The Wayward Ship and Other Stories»), который вышел под редакцией Филиппа Харботтла.
«Я давно собирался написать рассказ о вампире, воспользовавшемся банком крови, — вспоминает Баундс, — но не мог заставить себя сесть за него, пока меня не попросили написать новую вещь для этой антологии. Идея уже не оригинальна, так что перед вами лишь вариация на известную тему».
Рассказ публикуется впервые.


Доктор Грегор говорил с акцентом, происхождение которого Вик Фарроу никак не мог определить. По лицу доктора нельзя было догадаться о его возрасте. В голосе, однако, слышалось презрение — болезненно явное.

— Алкоголь, мистер Фарроу? Вы попали в серьезную аварию, перенесли тяжелую операцию и еле выкарабкались с того света, а теперь осмеливаетесь жаловаться, что потеряли пристрастие к алкоголю?

— К водке, доктор. Я криминальный репортер и не в состоянии работать без бутылки в день. А теперь я не могу смотреть на свое любимое спиртное — хуже того, мне кажется, что я хочу выпить крови.

Грегор фыркнул:

— Вот как? Кровь — это жизнь, так что здесь не о чем беспокоиться; вы привыкнете к этому скорее, чем думаете. Но алкоголь — это яд, и, вполне возможно, из-за него вы попали в аварию. Расслабьтесь и смиритесь с тем фактом, что ваша жизнь изменилась к лучшему.

По дороге к выходу Фарроу встретил сестру Терри — вместе с врачами она помогала ему поправляться после операции, которую ему пришлось перенести, когда фургон сбил его мотоцикл.

Это была маленькая блондинка с короткими волосами, с улыбкой наготове, в накрахмаленном белом халате.

Фарроу указал большим пальцем на закрытую дверь приемной:

— Он всегда такой?

Сестра Терри сочла нужным ответить на вопрос серьезно:

— Да, он знает реальную жизнь лучше многих. Попытайтесь понять, Вик, что доктор Грегор старше, чем кажется; он отлично знает, как тяжело приходится пациенту после переливания крови, но иногда забывает это. То, что вы чувствуете, — это побочный эффект, он пройдет. Возьмите это.

Она нацарапала в блокноте несколько цифр, оторвала листок и протянула ему:

— Это телефон местной службы, готовой помочь людям с подобными проблемами. Если станет очень плохо, позвоните им.

— И вы — будете там?

— Иногда я звоню, чтобы узнать, не нужна ли моя помощь.

Покинув небольшую частную больницу, — как удачно, что авария произошла почти у самого крыльца! — Фарроу, словно голубь, летящий домой, направился к ближайшему пабу.

Но как только он открыл дверь, от запаха прокисшего пива у него внутри все перевернулось, он ощутил тошноту. С содроганием он развернулся и, чертыхаясь, пошел прочь. «Супермаркет, — решил он. — Куплю бутылку и возьму домой».

Поскольку мотоцикл его был разбит, ему пришлось дойти до автобусной остановки и миновать старомодную лавку мясника, где на белых эмалированных подносах были выставлены куски мяса. Запах чуть не свел его с ума.

Он страстно захотел отведать крови, сочившейся из мяса, и в предвкушении облизнул губы. Свежая кровь. Он сглотнул ком в горле, воображая, что выпивает пинту лучшей крови. Это новое желание встревожило его, и он поспешил прочь.

Выйдя из автобуса, Фарроу купил в ближайшем супермаркете бутылку и газету и отправился домой. Редактор дал ему отпуск по болезни и согласился оплатить больничный счет. В конце концов, он у них лучший криминальный репортер.

И все-таки нельзя позволять себе расслабляться. Открыв бутылку, Фарроу устроился в удобном кресле со стаканом в руке, налил себе водки и поднес напиток ко рту. Но проглотить не смог. Водка, как утверждают все, не пахнет, но что-то с ней было не в порядке.

Фарроу швырнул стакан о стену и взял газету. Заголовок вопил:


МОНСТР НАНОСИТ ТРЕТИЙ УДАР
Маньяк, нападающий на одиноких женщин после наступления темноты, выбрал очередную жертву. Ее тело, из которого выкачали…


Не только на женщин, вспомнил он, — нападали также и на мужчин. Фарроу прочел критическим взглядом. Он работал как раз над этим случаем, и тому, кого они там взяли вместо него, дело оказалось не по плечу.


…кровь.


Стоило ему лишь прочесть это слово, как его охватила невыносимая жажда.

Он пошел на кухню и налил себе стакан воды. Ему удалось проглотить безвкусную жидкость; это помогло, но не принесло удовлетворения. Он запихнул в микроволновую печь замороженный ужин, поел; но и этого оказалось недостаточно. Ему нужно…

Время ползло невыносимо медленно. Когда наступил вечер, он сдался и набрал номер, который дала ему сестра Терри.

— Клуб. У телефона Эдгар Шоу.

— Мне нужна помощь…

— Какая помощь? Кто дал вам этот номер?

— У меня жажда, я хочу пить кровь. Сестра Терри.

— Подождите, пожалуйста. — Он услышал шелест бумаги. — Вы Вик Фарроу?

— Да.

— Она упоминала ваше имя, мистер Фарроу, и, думаю, мы сможем вам помочь. Запишите наш адрес…

По указанному адресу, неподалеку от шумной Хай-стрит, когда-то находились элитные конюшни; Фарроу размышлял, во что обошлась перепланировка. Он нажал на кнопку звонка, и дверь немедленно отворилась.

— Мистер Фарроу? Меня зовут Эдгар Шоу, моя обязанность — встречать гостей. Пожалуйста, не называйте меня Эдом — мне это очень не нравится. Сюда.

Коридоры были задрапированы тяжелой тканью, но Фарроу заинтересовался личностью Шоу.

Встречающий гостей был безупречно выхолен и одет в дорогой темно-серый костюм, волосы его едва заметно вились. Подобный дворецкий мог бы сопровождать Фарроу к королевской особе, и трудно было представить себе кого-нибудь менее похожего на «Эда».

Фарроу очутился в длинном помещении; у дальнего конца находился бар, вокруг стояли большие кожаные кресла. Место напоминало дорогой консервативный клуб. Разумеется, невозможно было представить Эдгара Шоу, отчаянно жаждущего крови.

Мельком оглядев комнату, Фарроу почувствовал себя еще более неловко. Мужчины выглядели преуспевающими и были весьма качественно подстрижены; немногочисленные женщины смотрелись бы вполне уместно на премьере в «Ковент-Гарден». Двое посетителей играли в шахматы, молодой человек пристально смотрел на экран компьютера, некоторые мирно читали.

Эти люди не принадлежали к кругу Фарроу; в каждом из них чувствовалась самоуверенность, даже высокомерие. Он решил, что, наверное, произошла какая-то ошибка.

— Сестра Терри здесь? — спросил он.

— Пока нет, но должна прийти. — Шоу улыбнулся и внезапно показался гораздо моложе. — Думаю, вы ожидали увидеть нечто другое, но случилось так, что членам клуба, которых вы видите сегодня, много лет назад пришлось бороться с подобными склонностями. А теперь позвольте мне налить вам ваш первый стакан.

Он провел Фарроу через всю комнату, остановился у стойки бара и хлопнул в ладони.

— Господа, сегодня мы приветствуем еще одного человека, который чувствует извечную жажду. Прошу вас, тост за мистера Вика Фарроу.

Все прервали свои занятия и собрались у стойки. Бармен, выставив в ряд хрустальные стаканы, осторожно наполнил их. Фарроу получил самый маленький.

— За вечную жизнь, — произнес Шоу и поднял бокал. Все члены клуба повторили за ним:

— За вечную жизнь.

Фарроу поднял стакан; он был наполнен алой жидкостью, уже начинавшей темнеть. Он вдохнул запах, и желание вернулось к нему. Приложив стакан к губам, он сделал глоток; немного соленое, но утоляет жажду… Остановиться он не смог. Он осушил стакан одним жадным глотком.

Окружающие наблюдали за ним, забавляясь. Они пили медленно.

Кто-то положил ему на плечо руку. Это пришла сестра Терри, по-прежнему в униформе.

— Не обращайте внимания, Вик, контроль над собой приходит со временем. Я рада видеть вас здесь.

Бармен подал ей порцию, и она принялась пить маленькими глотками, явно смакуя напиток.

— Это кровь, верно? — спросил Фарроу.

— Да, разумеется. Теперь вы понимаете, в чем преимущества частного клуба?

— Я вступлю в него.

— Но вы уже состоите в нем! Он подал бармену пустой стакан.

— Пожалуйста…

— Не сегодня, — вмешалась Терри. — Вы потеряли много крови, Вик, а это может послужить причиной странных и непредвиденных эффектов. Не торопитесь и вы сможете научиться контролировать себя. Итак, пока хватит. В следующий раз завтра, в это же время.

— Как скажете, сестра.

Фарроу был обескуражен, осознав, что интересует ее лишь как пациент. Остальные члены клуба не проявляли желания вступать с ним в разговор.

Он услышал негромкий разговор о «постепенном внедрении наших людей в государственные учреждения» и заметил косой взгляд после того, как кто-то пробормотал слово «пресса». Он решил уйти.

Выйдя из здания, Фарроу почувствовал, что ему не по себе. Он выпил то, что хотел, и еще вернется сюда, как в бар, — по-видимому, его избрали в члены клуба. Но пить кровь? Он почувствовал стыд, прикосновение страха; он совершенно не мог представить себе, с кем связался.

На следующий вечер жажда вернулась — с еще большей силой. Он отправился в клуб рано, в предвкушении облизывая губы, и в автобусе угодил в ссору.

Полная женщина с корзиной для покупок загородила ему дорогу, а когда он попытался проскользнуть мимо, оттолкнула его назад.

— Ты кем себя возомнил? Подождешь, пока я сяду.

Фарроу уставился на ее шею, конвульсивно сжимая кулаки и скрежеща зубами. Он разглядел под кожей вену — она притягивала его словно магнит…

Чья-то твердая рука ухватила его за локоть.