– Каждый чего-то боится.

Бросив взгляд на потолок, я сразу увидел эпизод из детства. Нас с братом, сидящих на маленьких деревянных стульчиках перед импровизированным экраном из белой простыни. Отец прикреплял ее кнопками к стене, за что нам троим доставалось от мамы, и это, понимаю я теперь, было единственным, что я за всю жизнь могу поставить матери в упрек и, увы, немногое, за что могу поблагодарить отца.

– Не каждый. Мне встречались и очень крутые парни.

– И кто был самым крутым?

Папа добросовестно пыхтел, поправляя простыню и выдирая кнопки, еще поправлял и снова вдавливал кнопки в упрямую стенку, но складки все равно оставались, отчего, однако, демонстрируемые отцом диафильмы про Пифа и Геркюля – забавного кота и не менее забавного пса (кто из них Пиф, а кто Геркюль, я уже и не вспомню) – не теряли и капли своего волшебного обаяния.

– Как-то ночью мы с братьями переходили дорогу, нас было пятеро, и тут вдруг появляется этот мужик на машине и давай нам сигналить. Ситуация была двоякая: мы дурачились на проезжей части, но зачем ему было сигналить?! Я доказываю ему палец, мол, иди-ка ты, дядя, куда подальше, а мужик резко тормозит, выходит из машины и направляется прямо к нам, на ходу натягивая перчатки. Он был такой… невысокий, но крепкий. И он говорит: «Ну и чего?» Тихо так, еле слышно. Просто: «Ну и чего?» – и все.

Диафильм, правда размером с два, наверное, моих детских экрана, можно было смотреть, задрав голову, и в тесном офисе Казаку - были бы кадры для высвечивающейся на потолке проекции экрана размером с пропускавший свет стеклянным столом.

– И мы подумали, что нас пятеро, и он знает, что нас пятеро, он же умеет считать и видит, что нас… раз, два, три, четыре, пять… пятеро. А он один. Причем он не пьяный, и с ним нету бабы, на которую надо произвести впечатление. А дело тем более было в Гулле. Там, при раскладе пятеро на одного, просто фингалом под глазом тебе не отделаться. Тут прямая дорога в реанимацию. Этот мужик, он был либо самым крутым парнем в городе, либо законченным психом. Мы с братьями переглянулись, а он говорит: «Я так и думал», – разворачивается и идет обратно к машине. Я потом долго об этом думал. И до сих пор еще думаю. И иногда я жалею, что мы так просто его отпустили, потому что мне интересно, что бы он сделал, если бы дело дошло до драки. Положил бы он нас или нет. Но я никогда этого не узнаю. Бот что меня угнетает. Неудовлетворенное любопытство.

Я рассказываю Одли про Уолтера. Одли любитель поговорить, но в отличие от многих говорунов он умеет слушать.

Но пока, стоит Корнелу согнуться над столом, на потолке разыгрывается первоклассный театр теней. Вот он кладет в угол стола раскрытый атлас, но на импровизированном экране – лишь черный прямоугольник и разобрать, в карту какой страны уткнулась тень его носа, не представляется возможным, да и попробуй вычислить, глядя лишь в потолок, что он рассматривает карту, а не читает, положим, книгу или журнал. Но еще большая загадка – как он, Корнел, собирается копировать атлас.

– А где вы с ним познакомились?

– В Барселоне.

А он, вооружившись карандашом, явно собирается переносить содержимое карты на полупрозрачную бумагу, через которую свет лампы на потолке выглядел приглушенно, а прямоугольник атласа уже не чернеет так контрастно. Пожимая Корнелу руку, я, прежде чем обменяться таким же символом знакомства с Эдуардом и Лилианом, успеваю заметить на расстеленном почти во весь стол стекле тонкие линии, характерные дуги и пересечения которых не оставляют сомнений: карту из атласа Корнел будет воспроизводить на единственно пригодной для этого поверхности – на готовой сетке с нанесенными параллелями и меридианами.

В Барселоне

Женщина-полицейский. Пещерная женщина. Учительница. Девочка-школьница. Горничная-француженка. Медсестра. Застенчивая невеста. Исполнительница танца живота. Военнослужащая. Гейша. Бой-баба, командир космического корабля. Характерные костюмы – важная составляющая представления, потому что без костюмов и минимальной хореографии это было бы уже никакое не шоу, а самая обыкновенная поебень, как называл это Хорхе. Я делала горничную-француженку и медсестру, потому что эти костюмы подходили мне по размеру. Остальные девчонки тоже особенно не выпендривались и работали каждая в своем образе, кроме Марины, которая вечно пыталась внедрить в представление новых персонажей – предположительно знаменитых женщин из истории и легенд, про которых никто из нас даже не слышал: каких-то философинь, забитых до смерти камнями, королев, чье влияние на развитие картофеля как сельскохозяйственной культуры было явно недооценено, изнасилованных политических деятельниц, фанатичных химичек.

- Вон туда садись, - показал пальцем, едва освободившись от моего рукопожатия, Эдуард на последний, в ряду компьютеров, стол. Эдуард был усат и упитан и если бы мне не было доподлинно известно, что Казаку рос единственным ребенком в семье, я с полной уверенностью мог бы сказать, что передо мной братья. Старший и его слегка уменьшенная копия – а Эдуард и вправду был чуть ниже и немногим, но все же худее руководителя моей дипломной работы.

– Нет, – решительно заявлял Хорхе. – Зрителям не нужны никакие новшества. К нам идут люди, которые знают, чего хотят.

– Наверняка им уже надоело смотреть, как женщине-полицейскому грубо вставляют сзади, – возражала Марина, женщина-полицейский, которой грубо вставляют сзади.

Хотя теперь я должен был привыкать к тому, что Казаку – прежде всего мой шеф, и то, что усадили меня дальше остальных от окна, за компьютер с самым маленьким монитором и с въевшейся в клавиатуру пылью, компьютер, явно переходящий от последнего новичка издательства к последующему, все свидетельствовало о том, что завкафедры был прав. То есть, простите, шеф. Лучшее, что я мог сделать – это поскорее забыть про дипломную и начать все с начала. Смотреть, стоя у самого подножия, на гору, на самой вершине которой, кто знает, на этот раз может и отпечатаются мои следы.

– Зрителям никогда не надоедает смотреть, как женщине-полицейскому грубо вставляют сзади. Этот номер идет уже десять лет. И за все это время в зале не было ни единого пустого места.

– Но должен же быть хоть какой-то прогресс.

– А зачем?

Во всяком случае, неспешно постояв у стола со стеклянной столешницей (Корнел посмотрел на меня взглядом пса, оберегающего от чужака кость), я почувствовал что-то странное. Несоответствие небрежных штришков, которыми Корнел словно переливал из атласа, стремительно сокращая век голубого карандаша, Средиземное море, безмятежно-однотонному – словно настоящее море, это застывшая как в ясный день небесная синева без бурь и штормов – безупречному голубому цвету. Нет, я слышал, что есть такая штука – сканер, с помощью которого любое печатное изображение попадает в компьютер, но дальнейшее превращение – косых штрихов в небесной безупречности синеву, изрядно отдавало мистикой.

Хорхе был прав. Прогресс в данном случае был не нужен. В основном к нам ходили туристы, а из местных никто не смотрел наше шоу больше одного раза. Хотя были, конечно, и исключения. Периодически к нам заглядывал обозреватель из, так сказать, отраслевого журнала (да, сегодня буквально у каждого ремесла есть свой журнал). Телепродюсеры забредали достаточно часто в поисках «новых талантов»; но как только Хорхе их вычислял, он сразу же выдворял их из клуба. Аккуратненький старичок в галстуке-бабочке, доктор Альфонсо, дерматолог на пенсии, приходил два-три раза в неделю. Он был истинным почитателем данного вида искусства, но именно в традиционной и устоявшейся форме, без новомодных изысков. Он писал очень славные, трогательные записочки: красивым почерком, по-английски. «Такой замечательной горничной я не видел с того представления в Амстердаме, тридцать лет назад» или «Мне показалось, вы были немного подавлены во время вашей потрясающей сцены с медсестрой. Надеюсь, у вас все хорошо. Для меня это был незабываемый вечер: смотреть на вас сзади – истинное наслаждение. Ваш верный поклонник».

- Все просто, - услышав о моих затруднениях, улыбнулся одним усами Казаку, - перерисовываем карту из атласа под больший размер. Затем сканируем частями – у сканера ограничение форматом А4, это двести десять на триста миллиметров. Потом в специальной программе, которую ты обязательно освоишь, аккуратно подгоняем отсканированные части друг к другу и, наконец, последний, но самый трудоемкий этап: прорисовываем все заново, теперь уже правда пользуясь компьютерной мышкой и придаем объектам на карте соответствующие цвета. Ну а дальше – он кивнул за окно, - готовый файл отправляется в типографию.

Исполнители не задерживались в шоу надолго, потому что, хотя нам платили большие деньги и условия работы были очень даже приличные, когда ты привыкаешь делать «это» на сцене, тебе быстро становится скучно, причем с каждым разом все скучнее и скучнее. Тем более что это не та работа, где есть какие-то перспективы карьерного роста; то есть какие-то перспективы есть – например, можно со временем перейти в шоу классом повыше, – но там будет все то же самое. И конечно же, это не та работа, которой можно заниматься всю жизнь.

- А дальше? – спросил я.

- А дальше мы продаем выпущенную нашим издательством настенную карту.

Когда я работала в клубе, там были еще Кристиана (из Люксембурга; рост шесть футов и дюйм, могла бы легко подрабатывать вышибалой), Надя (из России; двадцать два года, но выглядела на двенадцать), Северин (француженка с роскошным бюстом, как у цветущей кормящей матери – причем кормящей как минимум двух младенцев), Эрика (шведка с бюстом, как кредитная карточка), Лу и Сью (лесбиянки из Далласа, вечно под кайфом), Марина (швейцарка), и среди этого иностранного легиона «горячих штучек» – три символические испанки, Лурдес и две Патрисии (которые были похожи как две капли воды, но всегда обижались, если их принимали за сестер или путали друг с другом, и которые никогда не работали в одном и том же спектакле, потому что были похожи как две капли воды. Одну называли Скорбящей Патрисией, другую – Крайне Скорбящей Патрисией; Скорбящая Патрисия могла убиваться в течение часа по поводу скудного выбора насадок для фена; Крайне Скорбящая Патрисия убивалась по этому поводу полтора часа; но мы все равно их не различали – потому что никто не выдерживал патрисианской скорби больше пяти минут).

Программа, о которой обмолвился шеф и которую мне предстояло изучить, на самом деле была не одна. Программ было три – «Корел Дро», «Иллюстратор» и «Фотошоп», и к концу третьей недели работы я знал результаты той или иной отдаваемой мышкой команды не хуже, чем Корнел, Лилиан и Эдуард - закоулки виртуальных лабиринтов, в которых они, подключив три компьютера к одной сети, целыми днями нещадно истребляли графических монстров. Меня в игру не приглашали, видимо опасаясь, что моя некомпетентность в графических программах, как следствие убитого на массовые убийства монстров времени, породит у шефа подозрения не столько в моей тупости, сколько в том, чем, собственно занимаются сотрудники в его отсутствие.

Легче было назвать, что делали в его присутствие – настолько редко, загруженный часами на факультете, появлялся в собственном издательстве Казаку. Ребята пили кофе, изображая на лицах бледность от утомления, которая была никакой не уловкой: сами-то попробуйте шесть часов кряду ожесточенно отстреливаться от компьютерных вурдалаков! Выслушивали планы на будущее, которые практически не менялись, словно с прошлого прихода шефу полностью стерли память.

И, конечно, была еще и примадонна… Хейди (бельгийка аргентинского происхождения, блондинка с роскошными формами, просто помешанная на сексе). Самые говорливые мужики умолкали в ее присутствии и только нечленораздельно мычали и слабо кивали. Хейди была воплощением сексуальных мечтаний любого мужчины. Ей даже не нужно было ничего делать – просто быть собой. На сцене, где сплошные голые девушки, она единственная смотрелась по-настоящему голой. Хейди всегда выступала последней, когда зрителям уже приедалось зрелище истово совокупляющихся тел. Даже за кулисами было слышно, как пыхтят в зале разгоряченные мужики. Я думаю, ее главный секрет был в бровях, хотя как-то раз я прошла мимо нее в гримерке, и меня обдало жаром, как будто я прошла мимо раскаленной печи. Даже парни, которые выступали в шоу – настоящее международное сообщество из американцев, венгров, итальянцев, поляков и англичан – и у которых по идее должно было развиться стойкое отвращение к сексапильным блондинкам с роскошными формами, и те увивались вокруг Хейди.

Сюрпризы на работе были большими сюрпризами, поэтому так непривычно громко гудели компьютеры в наступившей в офисе тишине, когда я объявил шефу, что нашел. Функцию масштабирования в «Фотошопе», позволяющую не просто увеличивать отсканированное изображение из атласа до размера настенной карты, но и выкинуть, наконец, ко всем чертям, неказистый стол с листом толстого стекла вместо столешницы.

Силовые забеги

Корнел проработал до конца месяца, и целую неделю до того как он навсегда исчез, мы старались не смотреть друг на друга, встретившись взглядом лишь однажды – когда выносили его теперь уже бывший стол к мусорному контейнеру во дворе. Я готов был поклясться, что видел слезы в его глазах.

Когда мне предложили поработать в «живом» секс-шоу, я рассмеялась и категорически отказалась. Или сперва категорически отказалась, а потом рассмеялась, когда моя подруга Амбер (которая прошлым летом работала в таком шоу вместе со своим бойфрендом) предложила смотаться на лето в Барселону и поработать в одном очень даже приличном клубе. Вообще-то им предпочтительнее нанимать пары, но Амбер сказала, что они подберут мне партнера. Мне стало как-то противно при мысли, что меня будут показывать людям со сцены, как какой-нибудь кухонный комбайн.

Оставшиеся ребята, скорее из чувства не вполне понятного им долга еще с неделю оперировавшие, стоило мне заговорить с ними, односложными фразами, вскоре приняли меня как родного, особенно когда я замочил в игре на троих жирного вампира на восьмом уровне, с которым они не могли справиться недели две. Вечерами мы втроем, сидя на креслах с колесиками и свободно вытянув ноги (освободившееся пространство было единогласно признано моей заслугой) неспешно выстраивали на полу частокол из опустевших пивных бутылок, и никто уже и не вспоминал, что из-за моей внезапной компьютерной продвинутости им крепко, хотя и на словах, досталось от шефа.

Но потом я задумалась. А чего мне стесняться? Можно подумать, никто из посторонних не видел мою драгоценную тушку. Я не раз загорала голой – к восторгу некоторых извращенцев из знаменитостей средней руки. За свою непродолжительную карьеру танцовщицы мне приходилось выделывать всякие странные номера: скажем, кататься по полу товарного склада в Дарлингтоне, с выбритым лобком и вообще без всего, не считая налипшей на кожу муки.

В конце концов, они могли оправдать себя несовершенством едва восходящей на горизонте компьютерной эры.

И у меня были случайные половые связи. Например, на вечеринках, когда все предварительное ухаживание заключалось в совместных поисках незанятой спальни. Не то чтобы это вошло у меня в привычку, просто я иной раз не отказывала себе в маленьких удовольствиях – чисто физических, без всякой метафизики.

В Молдавии заканчивался всего лишь одна тысяча девятьсот девяносто восьмой год.



Поразмыслив как следует, я поняла, что публичный интим для меня тоже не новость. Был у меня и публичный интим. И не раз.

2

У меня был бойфренд, Дэвид, который любил «силовые забеги», как он это называл. В первый раз мы с ним совершили такой забег на одной вечеринке. Можно, конечно, отчаянно бить себя пяткой в грудь и кричать, что в тот вечер я была не в себе, потому что изрядно перебрала с коксом и выпивкой, вот меня и потянуло на подвиги, – но я не буду устраивать представление. Я была очень даже в себе, просто мне захотелось слегка поприкалываться. Тренировочный забег – это когда вы с партнером стоите, тесно прижавшись друг к другу, причем партнер прижимается к тебе сзади; он приподнимает тебя над полом, держит вот так на весу и бежит вперед легкой трусцой. При этом интимные части тел приходят в непосредственное соприкосновение, и возникает приятное трение, от чего оба участника получают вполне ощутимое удовольствие. Вот такие игрушки на забегушках. «Паровозик» в полупорнографическом варианте. Мы с Дэйвом пробежались по комнате из угла в угол, растолкав остальных танцующих и снискав бурные возгласы одобрения – как мне показалось, все-таки не такие бурные, как надеялся Дэйв.

Мама спала и видела меня в аспирантуре.

Но одной вечеринкой все не ограничилось. У Дэвида был микроавтобус (из-за чего у меня потом развился жуткий комплекс на всех мужиков, которые ездят на микроавтобусах).

С чего я взял?

Она заявлялась ко мне как призрак – спросонья ее светлая ночнужка на фоне наполненной ночью комнаты заставляла меня содрогаться в такт с моим же взбесившимся сердцем.

Личный автотранспорт

- Мне приснилось, что ты защитил кандидатскую, - обдавала меня мама дыханием ночи; в человеческом исполнении это равнозначно запаху нечищеной ротовой полости.

С мужиками, которые ездят на микроавтобусах, лучше вообще не связываться. Они все маньяки: либо одержимые автолюбители, либо просто серийные убийцы. В любом случае они вряд ли пойдут с тобой в театр на балет.

- Мама! – зарывался я лицом в подушку, пряча обожженные внезапно вспыхнувшим светом глаза.

Только не думайте, что во мне говорит снобизм. Но я настоятельно рекомендую отвечать категорическим «нет», когда ливрейный шофер посреди ночи звонит к тебе в дверь и говорит, что какая-то там выдающаяся знаменитость ждет тебя у подъезда в навороченном лимузине. Ничего интересного там не будет: тебя накачают героином и будут активно склонять к разврату, норовя приспособить для этих целей твою derriere [задница (фр.)], предназначенную все-таки несколько для другого. Я настоятельно рекомендую избегать навороченных лимузинов, потому что любой, кто способен купить ночной клуб – вместо того чтобы просто ходить в этот клуб на предмет пообщаться с людьми, – никогда не поймет твою тонкую душу и вряд ли пойдет с тобой в театр на балет.

Мама всегда так поступала - будила меня в темноте, а затем без предупреждения включала свет, совершенно не задумываясь о том, что заставать врасплох сына, которому стукнуло двадцать два, даже для ближайшего родственника граничит с неприличием: мало ли что она могла увидеть!

- Пообещай мне, что подашь документы в аспирантуру, - снова наклонялась надо мной мама, проделав обратный путь к выключателю.

Дорогие машины, как правило, тоже «нет». Дорогая машина – это часто означает, что владелец богат, но не хочет, чтобы об этом знали (в отличие от владельцев навороченных лимузинов, которые любят себя показать), и что он никогда на тебе не женится, потому что богатые женятся только на богатых, за исключением разве что старикашек за восемьдесят, которым простительно волочиться за молоденькими прелестницами, но такой вариант явно не для меня. Дорогая машина также может означать, что владелец стремится произвести впечатление, пустить пыль в глаза, а это не самый хороший знак; или он просто помешан на автомобилях, что тоже не слишком приветствуется, потому что «помешан на автомобилях» и «помешан на тебе» – вещи несовместимые.

- Мммм! – мычал я в подушку, и этого оказывалось достаточно, чтобы мама немедленно капитулировала.

Машины среднего класса и подержанные автомобили в принципе вариант оптимальный, хотя, конечно же, могут служить указанием на леность ума и отсутствие честолюбивых стремлений владельца, которому лень напрягаться, чтобы добиться чего-то большего. Даже если владелец такой машины и захочет пойти с тобой в театр на балет, сможет ли он заплатить за билеты, вот в чем вопрос? Мотоциклы – это преимущественно для крохоборов или фанатичных доноров внутренних органов. В общем, я затрудняюсь сказать, какой вид личного транспорта наиболее предпочтителен в плане серьезных и длительных отношений.

- Все, спи, спи! – слышал я почему-то удовлетворенный голос мамы: мое раздраженное мычания она явно принимала за согласие.

Силовые забеги

Я все еще злился, слюнявя теплую подушку, но стоило маме торопливо погасить свет и бесшумно затворить за собой дверь, как я снова проваливался в сон – беззаботно и незаметно для себя. И все же утром пробуждение начиналось с досадного воспоминания о том, что ночью кто-то возвращал меня, пусть и на считанные мгновения, в мир, от которого меня чем дальше, тем больше мутило.

Как-то вечером мы с Дэвидом припарковались на углу Кэтфорт-стрит и совершили забег вдоль по улице, мимо ошеломленной очереди в кинотеатр и ошарашенных едоков в гамбургер-баре, после чего сразу запрыгнули в микроавтобус и по-быстрому смылись. Это была проделка из тех, о которых интереснее рассказывать, чем участвовать в них непосредственно – типа тех штучек-дрючек которые ты вытворяешь в юности, с применением наручников и взбитых сливок, потому что считаешь, что это продвинуто, круто и эротично, но на поверку выходит, что это скорее неудобно и очень напряжно (и жирные пятна от взбитых сливок очень плохо отстирываются). Это была не моя идея, но когда ты встречаешься с парнем, надо в чем-то ему потакать, потому что всякие отношения между мужчиной и женщиной строятся на взаимных уступках; и я не пошла бы в профессиональные танцовщицы, если бы мне не нравилось обращать на себя внимание.

Может, поэтому теперь я и спал по десять часов в сутки?

Наши с Дэвидом силовые забеги закончились очень бесславно: одним унылым осенним вечером на стадионе спортивного клуба, куда ходил Дэвид (это был забег на четыреста метров). Любой совершит силовую пробежку на пару метров, но забег на четыреста метров требует немалых физических сил; кстати, грубая сила была наиболее привлекательной чертой Дэйва – собственно, тем вся его привлекательность и исчерпывалась.

Я тер глаза, разгоняя щекочущие ресницы лучи солнца, которого и утренним уже было не назвать; мой диплом, в раскрытом виде выставленный мамой за стеклом книжного шкафа, словно давал мне эту привилегию – если и пробуждаться, то не по прихоти людей. Шуметь по утрам в квартире дозволялось лишь старым часам, с трудом поспевавшими за бегом секунд, да внезапно проносившимся, стартовавшим с верхних этажей, потокам через общий канализационный стояк. С собственными утренними хлопотами родители управлялись беззвучно, а может это просто у меня была стадия глубокого сна?

Чтобы попасть на стадион, нам пришлось перелезть через живую изгородь, так что настроение у меня было испорчено уже в самом начале, потому что я не люблю ходить в грязной и мокрой одежде. Когда же мы вышли на беговую дорожку, мне было ни разу не весело и не приятно; да, Дэвид был очень сильный, что, безусловно, достойно всяческого восхищения, но на улице было мокро, темно и холодно, да и клуб был какой-то уж очень средненький и располагался в непрестижном, немодном районе. Непрестижный район – он непрестижный не просто так. Тому обязательно есть причины. И дело не в том, что непрестижный район не является престижным. Не быть престижным и быть непрестижным – это две разные вещи. Если район не считается престижным сейчас, он мог быть престижным когда-то раньше, но постепенно утратил свой модный статус; или он еще станет престижным, потому что для этого есть предпосылки; или здешние жители просто не озабочены данной проблемой. Но непрестижный район – он непрестижный отнюдь не случайно. Пока Дэвид бежал по дорожке, держа меня на весу, я рассеянно размышляла о превратностях жизни, например, почему Дэйву было не записаться в какой-нибудь другой клуб в престижном районе Лондона, а потом мне вдруг вспомнилась Тина. И я подумала: а с чего вдруг мне вспомнилась Тина?

Зевая и потягиваясь (гардеробное зеркало, хотя и потускнело, но изображало меня в этой сцене в полной неприглядности), я вспоминал, как школьником просыпался от хруста суставов и казавшихся мне со сна мало приличными вдохов-выдохов: это отец в коридоре делал зарядку. Не замечать, как стареют родители – беззаботная иллюзия, за которую можно отдельно поблагодарить молдавское государство, удлинившее срок выхода на пенсию чуть ли не за пределы средней продолжительности жизни собственных граждан.

Мы уже приближались к финишу, и тут сзади раздался топот. Я ужасно перепугалась: я подумала, что за нами бежит полицейский или охранник из клуба и у нас сейчас будут крупные неприятности, – и тут нас обогнал здоровенный чернокожий детина. Он просвистел мимо нас, как метеор – по сравнению с его скоростью вполне приличная скорость Дэйва казалась топтанием на месте. Чернокожий детина не просто бежал, он «забегал» крупную рыжеволосую барышню, весьма солидных габаритов. Барышня заговорщически подмигнула мне на ходу, мол, «мужики, что с них возьмешь?».

Впрочем, отчасти в моем ощущении вечности родителей – странном, что и говорить, для двадцатидвухлетнего выпускника вуза чувстве, - были виноваты они сами. Люди, передавшие мне по наследству не только цвет маминых глаз и папину молчаливость, но и то немногое, что их объединяло, помимо секса – единственной, как было понятно теперь, причины, по которой они терпели друг друга почти четверть века. Умение обходить вершины – способность, одинаково присущая обоим предкам: сколько не комбинируй гены, шансов избежать подобного «дара» у меня было немного.

– Все, пора с этим завязывать, – заявил Дэвид, опуская меня на землю. Я должна была догадаться, что названия даются вещам и процессам не просто так. Потом Дэвид признался, что занялся силовыми забегами по совету тренера, который считает, что это очень хорошее дополнительное упражнение на координацию и выносливость – упражнение действительно неплохое, но если вдруг что случится, страховая компания не будет платить за лечение.

Нет

Все время от моего рождения, и даже, как утверждали родители, за семь лет до этого исторического - уж точно для нашей семьи - события, папа служил инспектором в министерстве сельского хозяйства: вначале Молдавской ССР, а потом и незаметного на карте государства Молдавия. Маму же я не мог – а ведь пытался – представить кем-то еще, кроме как врачом-рентгенологом и непременно в третьей кишиневской поликлинике, где она пересидела шестерых главврачей, но так и не добилась выделения ей более современного и менее радиоактивного оборудования.

Когда тебя приглашают работать в живое секс-шоу в Барселоне, ничего, кроме смеха, подобное предложение не вызывает. Но потом, отсмеявшись, начинаешь задумываться. Все-таки любопытно, на что это похоже. Амбер работала там прошлым летом, и, судя по ее отзывам, все было очень неплохо. Даже, я бы сказала, заманчиво. Тебя всем обеспечат: от отбойного партнера до жилья и стола. Сама работа тоже казалась весьма привлекательной – по сравнению с другими имеющимися в наличии вариантами. Выбор был небогат: водить десятилетних датчан на экскурсию вокруг Стоунхенджа или наблюдать, как четырнадцатилетние покупательницы раскурочивают аккуратные стопки свитеров, которые ты долго и нудно укладывала полдня, и все это – за смехотворные деньги, которых едва-едва хватит на хороший блеск для губ. Надежда устроиться где-нибудь танцовщицей еще не угасла совсем, но тогда по каким-то причинам спрос на танцовщиц резко упал, и многим девчонкам, которые танцевали значительно лучше меня, и даже девчонкам «со связями» пришлось срочно переквалифицироваться в газонокосильщиц. Амбер очень тепло отзывалась о Барселоне. Гостеприимный, радушный город. И клуб тоже очень хороший.

По словам родителей, я не был плаксивым ребенком: неискренний комплимент, маскирующий их собственную вину. Мама с папой могли сколько угодно утешаться мифом о короткой детской памяти, но я-то на самом деле помню. Помню мрачное молчание мамы и возбужденную болтовню отца – они словно менялись телами, и эта метаморфоза, означавшее родительскую ссору, вводила меня в состояние парализующего ужаса. Я застывал на месте, не останавливались лишь слезы, противно щекотавшие мои детские щеки. Заметив мое состояние, родители, конечно, возвращались к лицемерной идиллии. Прижимая меня к себе и целуя в мокрые щеки, мама строчила словами с частотой министерской машинистки, а папа, как всегда, «переживал молча», отчего маме приходилось вертеть головой, уговаривая нас обоих, что все обойдется. Верила ли она сама в то, что пыталась внушить нам? Особенно после папиной скороговорки, который – нет, вовсе не отчитывал маму, – а с совершенно чуждым ему энтузиазмом, почти взахлеб, отчитывался об очередном сулившим карьерный рост предложении. От которого он, как всегда, отказался, что и становилось причиной его безумной эйфории.

И вот я задумалась: а почему бы и нет? Кто об этом узнает? В отличие, скажем, от порнофильмов или журналов ярко выраженного генитального содержания здесь не останется никаких «вещественных доказательств». Работать в клубе – это не то, что сниматься в порно. Амбер снялась в паре фильмов, и вот ее авторитетное мнение по этому поводу: «Назови пять знакомых из друзей, родственников или врагов, которых тебе не хотелось бы видеть в числе тех людей, которые будут смотреть, как тебя пялят во все отверстия. Эти пятеро будут первыми, кто увидит фильмец». И это не проституция. Потому что меня не прельщает сношаться за деньги с престарелыми директорами компаний, страдающими ожирением и одышкой. У меня были знакомые девочки из танцовщиц, которые пробовали подработать на ниве продажной любви и хотя они промышляли в умеренно дорогих отелях – то есть все было вполне прилично, насколько понятие «прилично» вообще приложимо к подобному роду деятельности, – на мой скромный взгляд, они подходили к своим занятиям как-то уж слишком восторженно и увлеченно. Мне они напоминали законченных наркоманов, которые всегда предлагают тебе ширнуться. Когда ты ебешься за деньги, ты проебываешь себя. И не спрашивайте почему. Просто поверьте мне на слово.

- Обойдемся без их подачек! – кипятился отец, пока его не обдавало холодным душем – видом заплаканного, застывшего в дверях комнаты сына.

Один из существенных недостатков профессиональных танцев заключается в следующем: любая кикимора до двадцати четырех лет может податься в актрисы, танцовщицы или модели, если ей не претит закрывать глаза и открывать рот. В свое время я занималась танцами профессионально, и меня бесят все эти неповоротливые коровы, которые превращаются в танцовщиц посредством волшебных слов «да, я танцовщица» и дискредитируют эту замечательную профессию, занимаясь делами сомнительными и ничего общего с танцами не имеющими.

Когда я подрос достаточно для того, чтобы позволять себе вмешиваться в то, что принято называть семейным советом, разделить молчаливое мамино отчаяние, а может, вооружившись крепкими словами, пойти на отца в атаку, я уже не мог. Так же как, не было у мамы причины переживать очередной крест, которыми отец усеял свою карьеру – никто ему заманчивых предложений уже не делал. В своем кабинете отец напоминал необходимую деталь интерьера, более того, казалось, убери его – и в помещении опрокинется стол, рухнет огромный двухстворчатый шкаф и поползут вниз обои – эффект, сходный с изъятием из многоэтажной карточной конструкции всего лишь одной детали – пусть и не туза, а всего лишь шестерки пик.

Амбер сказала: ты все же подумай насчет Барселоны. Я честно подумала, очень серьезно подумала, но решила, что – нет.

Сегодня, разгоняя в это самое мгновение свой красный «Фольксваген Поло» до смертельной, возникни на моем пути даже не самая мощная лошаденка, скорости, мне кажется, что я понимаю Петра. Моего старшего брата, сбежавшего из дома при первой возможности, предоставленной, конечно, женщиной. Ничего не сказав родителям, Петя по окончании восьмого класса расписался с первой попавшейся – в чем была уверена мама и в чем я не рискнул ее разубеждать, хотя и знал, что никакая она у Пети не первая – прошмандовкой: характеристика, данная рыжей красавице Люде опять же мамой. Люда была старше Петра на три года – возраст девятнадцатилетней ненасытной студентки, которой она и не собиралась становиться, выбрав вместо университета Тюменскую область, куда и увезла своего юного мужа. Поближе к нефтяным деньгам, подальше от сонных, безумных родителей.

Потому что на следующий день мне пришло приглашение от одной танцевальной компании из Норвича. Они вбирали танцовщиц на новый проект. Набор проходил на конкурсной основе. Через два дня я приехала в Норвич. Как выяснилось, на «мое» место было еще четыре претендентки. Итого, стало быть, пять человек на место. При таком положении дел надо прежде всего разработать стратегию, как обойти конкурентов. А это очень непросто: во-первых, если директор компании – мужик, то скорее всего он гей (в танцах вообще много геев; это такой общепризнанный «мальчиковый» оплот), а если не гей, у него, надо думать, и так хватает отверстий, куда заправить, и ты скорее заслужишь его благосклонность, подарив дорогой увлажняющий крем для интимных частей, чем предложив у него отсосать. Также необходимо правильно оценить конкуренток: готовы они ради этой работы упасть на колени и открыть рот? Тогда я была молода, и еще не успела разочароваться в людях, и хотела думать о них только хорошее, а когда у меня появлялись не очень хорошие мысли, я исправно гнала их прочь; и вот как-то утром мне стало известно, что все мои конкурентки уехали восвояси. Я так поняла, что раз я осталась одна, значит, меня почти взяли на это место, и мне теперь надо пройти испытательный срок, прежде чем со мной подпишут контракт.

Мама простила брата в год моего семьнадцатилетия и даже наготовила к его с Людой приезду «любимых Петечкиных беляшей» - мамино выражение, которое брат, возникший в проеме двери огромным мужиком с тронутой – нет, не безумием – а всего лишь сединой, на которую, правда, мама косилась с явным испугом, головой, выслушал с усталой и слегка ироничной улыбкой, как и полагается уверенным в себе людям. Не уверен, что мамин крутой вираж был столь же расчетлив, как работа виртуозного пилота, но факт остается фактом: за два месяца до приезда брата мы впервые получили от него пятьсот долларов. Денежный перевод, после которого мама и потеряла ночной покой.

Две недели я честно ходила на репетиции и питалась исключительно йогуртами и кусочками консервированных фруктов, не потому что я очень люблю консервированные фрукты и йогурты, а потому что у меня просто не было денег на что-то другое. Однако они почему-то не торопились подписывать со мной контракт, и уже к концу первой недели я начала замечать, что меня там встречают с прохладцей. Наконец я поймала директора в темном углу и задала вопрос в лоб:

- Тебе нужно поступать в аспирантуру, - твердила мама.

– Так вы берете меня на работу?

– На какую работу? У нас все вакансии заняты. Разве вам не сказали?

Если бы только по ночам!

Мне нечем было платить за гостиницу. И что меня больше всего раздражало: я жила в стольких гостиницах, откуда я смылась бы, не заплатив, с очень даже большим удовольствием, – но тут, как назло, был тот редкий случай, когда хозяйка гостиницы оказалась мировой старушенцией. Она видела, что я голодная, и подкармливала меня бутербродами. Причем преподносила все так, как будто она не кормила меня бесплатно, а лишь проявляла простой человеческий интерес: «Я тут сделала себе бутербродик и подумала, может, вы тоже хотите перекусить». Да, замечательная была женщина. В отличие от тех старых грымз, которые злобно зажиливают колбасу для своих постояльцев.

Она все для себя решила: пока старший сын будет вкалывать на нефтяной скважине, обеспечивая семью – мама, конечно, подразумевала нас четверых – и, так уж и быть, свою рыжую Людку, младший совершит то, что не удалось ни ей, ни отцу: добьется чего-то, о чем можно будет с гордостью сообщить на работе или соседкам, а для маминой общительности столь очевидное отсутствие поводов для гордости означало отсутствие тем для разговора.

Злобно зажиленная колбаса

Что и предстояло, по ее замыслу, исправить мне. Вернее, моей научной карьере, исключительно ради которой, взглянув через стекло на дипломный средний бал в 9,46 из 10-ти возможных, лениво потягиваясь, я и вставал с кровати в начале одиннадцатого и в одних трусах шел через пустую квартиру на кухню – подогреть заботливо вскипяченную воду для привычного кофе.

Например, в той гостинице в Блэкпуле, где в стоимость номера был включен и горячий завтрак. То есть предполагалось, что завтрак включен. Но когда ты с утра приходил в столовую, там тебя сиротливо ждала крошечная шапочка с кукурузными хлопьями на самом донышке. Хозяйка любезно интересовалась, с чем ты будешь яичницу – с колбасой или беконом, – после чего исчезала до следующего утра. Я прожила там неделю и ни разу не получила положенную мне яичницу с колбасой. И ни разу не видела, чтобы яичницу приносили кому-то другому. Вероломство хозяев не знало предела. Они знали, что у большинства их постояльцев просто нет времени ждать больше десяти минут, потому что они спешат, а значит, вполне обойдутся и непропеченными тостами. Однажды утром я все же отправилась на охоту на неуловимых хозяев. Я прошла через кухню и вышла в сад: хозяев не было и в помине, равно как и обещанной колбасы, жареной или нежареной. Наверное, у них там был тайный подземный ход. Или какой-нибудь засекреченный бункер, чтобы скрываться от постояльцев.

Минут через сорок (завтракать, тем более в одиночестве, я любил неторопливо) я уже лежал на диване в комнате родителей, подложив под голову подушку: в таком положении было удобно смотреть телевизор. С полчаса попереключав каналы и пару раз усмехнувшись, представляя, как родители не решаются набрать номер домашнего телефона, чтобы, упаси боже, не оторвать ребенка от занятия наукой, я все же сползал с дивана и возвращался в свою комнату, где создавал успокоительный мираж на случай внезапного, пока я буду неспешно принимать ванну, визита кого-то из родителей: студенческие конспекты, учебники, монографии и журналы, все – произвольно раскрытые и беспорядочно разбросанные на моем письменном столе.

На следующее утро хозяева благополучно вернулись. Они спросили у меня в столовой: «Куда же вы подевались? Мы вас ждали-ждали – следили, чтобы ваша яичница не остыла». Одним словом, милейшие люди. Там в столовой стояла огромная банка с клубничным вареньем. Она всегда была полной, потому что никто не мог открыть крышку. Я так думаю, крышка была приклеена. Каким-нибудь суперклеем. Каждая вторая лампочка в здании не горела. Туалетной бумаги не было в принципе. У всех гостиниц «ночлега с завтраком» есть одна малоприятная отличительная особенность: как правило, ими владеют люди, которым противопоказано заниматься малым гостиничным бизнесом. Люди, которые ненавидят людей. Люди, для которых тонкий ломтик бекона сродни безбрежным просторам тундры. Хотя людям вообще свойственно раздувать всякую мелочь до невообразимых размеров.

Мое собственное изобретение – безупречная система гарантированного безделия, рухнула в один миг. В тот самый, когда я не смог ответить отказом Роману Казаку, ставшему на моем пути в университетском фойе.

- Наука – это замечательно, но только на сытый желудок, - сказал он, - Кстати, если хочешь, можем потолковать и об аспирантуре. Хочешь, поговорю с директором института истории?

Мелочи жизни

С Любомиром Атанасовичем Драгомиром, этническим болгарином, в официальной биографии которого утверждалось, что его род ведет начало от средневекового молдавского господаря Александра Лэпушняну, я лично не был знаком, хотя однажды меня и бросило в пот, когда он внезапно заговорил, стоило мне закончить свой доклад на ежегодной студенческой конференции. Сразил он меня скорее неожиданностью, чем качеством вопросов, ведь я никогда прежде не имел чести общаться с самим Драгомиром, директором института истории при Молдавской академии наук.

Вот что любопытно: среди моих самых любимых вещей есть футболка, которую я получила бесплатно в баре, лет десять назад. Один пивоваренный завод проводил рекламную акцию и раздавал в барах футболки со всякой пивной символикой. Мне повезло – разжилась на халяву футболкой. Футболка, кстати сказать, ниже среднего: материал низкого качества, и рисунок не поражает воображение, – но мне до сих пор греет душу, что она лежит, аккуратненько сложенная, у меня в шкафу. Там же висят-лежат вещи от самых модных модельных домов, но их и купила – я на них заработала. А эта футболка, она меня радует тем, что ничего мне не стоила. Всегда приятно урвать у суровой действительности хотя бы какой-нибудь пустячок стоимостью в пару фунтов. Там, в баре, было полно народу, и всем хотелось бесплатных футболок, но футболка досталась мне. Я понимаю, что это смешно, но я действительно тихо млею от этой дешевой футболки, которая стоит, наверное, меньше, чем сандвич, потому что мне дали ее бесплатно. Мне не пришлось ничего делать, чтобы ее получить. Мне просто повезло.

Нет

Его реакция на мой доклад была предсказуемой: раздражительные придирки к датам и терминам и ни одного замечания по сути. Как еще я мог ответить на предложение Казаку – причем двойное: об оплачиваемой работе и возможности со временем самому, получив научную степень, задавать нелепые вопросы студентам?

Я немного схитрила: заняла денег у папы с мамой, чтобы заплатить за гостиницу. Но положение было уже отчаянным, я бы даже сказала, отчаянно-безнадежным: надо было срочно искать работу. Обычно, если ты прилагаешь хотя бы немного усилий, работа находится сразу – что-нибудь совершенно немыслимое, унизительное и кошмарное. Но на этот раз я не нашла ничего. Ничего. Я обошла все, что можно, и вот наконец по прошествии нескольких дней я увидела объявление в газетном киоске: требуется помощница в бар.

Так завершилось мое почти трехмесячное безделье, а наша семья еще с месяц жила маминым восторгом – таким, что даже папа стал проявлять признаки беспокойства за ее здоровье. Правда, эйфория была преждевременной: о своем обещании поговорить с Драгомиром Казаку вспомнил, когда я заканчивал свою вторую самостоятельную карту – на этот раз Древнего Египта периода Нового царства, и случилось это на третий месяц моей работы в издательстве.

– Доброе утро. Я звоню по поводу работы.

- Я поговорил с Любомиром Атанасовичем, - тронул меня за локоть Казаку.

– Какой работы?

Я как раз корпел над великой рекой, которой египтяне всех времен обязаны жизнью. От неожиданности Нил, дернувшись от одного неверного движения «мышкой», сделал крутой зигзаг, обойдя, вопреки географической очевидности, древний город Гераклиополись с запада.

– Помогать в баре.

Позже я узнал, что Казаку это ничего не стоило. Я имею в виду – договориться насчет моей аспирантуры.

– А с чего вы решили, что тут есть работа?

Все дело было, конечно, во взаимных обязательствах. Не столько его передо мной – за то, что он платил сущие гроши, о чем я стал догадываться после того, как впервые (родители умудрились скрыть от будущего светила науки даже это) отправился оплачивать счета за коммунальные услуги. Взаимные обязательства, если конечно можно так назвать договоренности, которыми можно пренебречь в любой момент, связывали, пусть и как впоследствии оказалось, не навсегда, самого Казаку с Драгомиром.

– Бы же сами писали в своем объявлении.

– В каком объявлении?

Монографии и, главное, учебники авторов института истории, разумеется, самого Драгомира и наиболее близких к его, надо признаться, уже немолодому телу, соратников, издательство публиковало за счет средств, выбиваемых совместными усилиями из международных грантов. Выгода была обоюдной, особенно если учесть что за небольшую, в сравнении с прибылью от тиража, взятку любой учебник получал официальное одобрение министерства образования, а учеников, перед носами которых эти учебники должны были лежать на партах, все еще оставалось немало, несмотря на растущий из года в год поток покидавших родину молдаван. Меньше всего Казаку боялся конкуренции: директора других издательств, пытавшиеся сунуть нос в его с Драгомиром вотчину, больше напоминали уволенных сторожей, чем издательских магнатов.

– В газетном киоске.

На весть о блате, ожидавшем меня на вступительных экзаменах в аспирантуру, мама отозвалась предсказуемо.

- Ну раз тебе интересно, - с трудом изображаемым интересом протянула она.

– Откуда вы знаете наш телефон?

Удивляться было некогда: брат полгода сидел без работы, но узнали мы об этом только месяц назад – когда от него перестали приходить привычные пятьсот ежемесячных долларов. Так что моя теперь уже одна тысяча леев, выдаваемая в конверте – словно для того, чтобы шефу не было так стыдно, – вдруг из соломинки превратилось в бревно, которое, должно быть видит утопающий в любом предмете толще волоса. Пару часов спустя мамины глаза все же заблестели – в схватке ее давней мечты с внезапно замаячившей угрозой голода наметился, пусть и временный, но перелом в пользу первой, – и мы даже распили втроем бутылку коньяка.

– Он был в объявлении. Это Марко?

- Вот умничка! Правда, Валера? – утвердительно кивала мама отцу, лишая его иной, кроме положительного ответа, альтернативы.

– Откуда вы знаете, как меня звать?

Выпить было решено после того, как я сообщил, что после поступления в аспирантуру мне полагается триста леев ежемесячной стипендии.

– Но вы же сами писали в своем объявлении.

Как и ожидалось, отец тоже закивал головой, будто не в силах совладать с передавшимся от мамы резонансом.

– Слушайте, я сейчас занят. Перезвоните попозже.

- Молодец, Демьян, - сказал он.

Бар находился поблизости, и я была просто в отчаянном положении и поэтому перезвонила. В противном случае я бы не стала так суетиться. Мне пришлось перезванивать несколько раз, и разговоры у нас получались какие-то совершенно бредовые, но в конце концов Марко назначил мне встречу. Я пришла, позвонила в дверь, подождала, потом позвонила еще раз, подождала, позвонила еще раз, подождала и принялась колотить по закрытым жалюзи. Никого. Я ушла злая как черт, но еще один день безысходности и безработицы успокоил мой праведный гнев и подорвал мой моральный дух. Плюнув на собственное достоинство, я опять позвонила Марко и договорилась о встрече. Я пришла, но опять никого не застала. В третий раз Марко открыл мне дверь, но наорал на меня с порога: «Я сейчас занят. Приходите в другой раз». Дело было в обеденный перерыв. Бар был закрыт. Там было пусто и тихо, как бывает только в пустом баре. Марко был весь преисполнен сознанием собственной важности, которое следует приписать, я так думаю, его не в меру богатому воображению.

Это он мне. Демьян Валерьевич Георгицэ – так меня зовут.

На следующий день, сама себе поражаясь, я опять пошла в бар и получила:

Не смешно?

– Я занят. Сейчас придут ресторанные критики.

Значит, вы никогда не жили в Молдавии.

Я опять психанула. Какие критики?! Из еды в этом баре подавали только чесночный хлеб. Пока я лихорадочно соображала, что мне на это ответить, подвалили два каких-то норвежца, и меня грубо вытолкали за дверь. Следующие сутки я провела в состоянии тихого буйства: материла Марко и клялась себе, что никогда не вернусь в этот бар. Но еще один день безысходности и безработицы – и я снова стояла под дверью у Марко, вооружившись своей самой лучезарной улыбкой. Все-таки хорошо быть женщиной. Женщина может отомстить обидчику одной улыбкой; будь я мужчиной, мне бы пришлось набить Марко морду.



3

На этот раз Марко все же впустил меня к себе в кабинет. Едва мы вошли, он сразу плюхнулся в кресло, вывалил из штанов свой детородный орган и тяжко вздохнул:

Конечно же, нет. Не в честь Демьяна Бедного. Я вообще не думаю, что мама знакома с его творчеством, так же как не уверен, что на него - я имею в виду творчество Демьяна Бедного, - стоит тратить время. Одно можно утверждать определенно: именем меня наградила именно мать. Якобы в честь дядюшки ее мамы, моей, то есть, покойной бабушки.

– Только быстрее. У меня много дел.

- Дядя твоей бабушки, Демьян, - говорила мама и распрямляла плечи, словно стараясь не подвести предка, - отступал из Крыма вместе с бароном Врангелем. Пропал без вести – сгинул, конечно, где-то в Черном море.

Стыдно признаться, но я так разъярилась, что не нашлась что ответить. Если бы я нанималась на административную должность, я бы, может, еще и подумала – но сосать посторонний член ради того, чтобы мне оказали великую милость и взяли в бар открывать пивные бутылки и натирать хлеб чесноком, причем за такие смешные деньги, что их и деньгами-то не назовешь… по-моему, это уже чересчур.

По недоуменному взгляду отца, которым он каждый раз подыгрывал маме при очередном прослушивании семейного придания, было ясно, что не все в этой истории так очевидно. Особенно это становилась понятным, когда папа переводил ставший теперь уже тоскливым взгляд на меня.

Когда ты приходишь устраиваться на работу, сексуальные домогательства со стороны вероятного будущего начальства – дело, в общем, обычное. Только некоторые начальники умеют домогаться со вкусом. У них хотя бы есть стиль. Но Марко к их числу не относился. Тем более что он был отнюдь не мужчина моей мечты, и это еще мягко сказано. У него были все данные, чтобы стать серийным убийцей, но ему не хватало на это ума.

Будь я на его месте, ей-богу, не сдержался бы. Закатил бы скандал, а может, кто знает, и вцепился бы богатую шевелюру слегка вьющихся волос. Маме на самом деле было чем гордиться, ведь роскошные волосы – гордость женщины, если, конечно, природа не пожалела для нее лишние пару тысяч волос. Маме повезло вдвойне: с ней природа щедро поделилась, да к тому же папа и не думал скандалить, и за сохранность прически она могла быть спокойна.

Будь у него хоть крупица ума, он не преминул бы воспользоваться таким щедрым подарком судьбы. А мне было вовсе не обязательно сидеть в своей тесной каморке, по уши в долгах, и целыми днями таращиться на хреновину, которая подозрительно напоминала дохлую ящерицу. Мне ничто не мешало рвануть в Барселону.

Но ведь ей и в самом деле повезло, ведь я так не похож на отца. О чем думал папа, глядя на меня? Представлял ли он себе другого, совсем не легендарного белогвардейского офицера, а вполне реального Демьяна – высокого, тонкокостного, со светлой кожей и редкими, но жесткими волосами, – так не похожего на него, на маму, но вылитого меня, их сына? Наверное, думал и это – главное доказательство того, что мой официальный отец не отличается от биологического.

Я уже знала, что буду делать, когда вернусь к себе. Я позвоню Амбер и знакомым байкерам, которые как-то сказали, что я всегда могу к ним обратиться, если мне вдруг понадобится кого-то избить. Но я куда-то задевала бумажку с их телефоном.

Я – такой же молчаливый и мнительный, как собственный папаша; неудивительно, что для прочтения его фантазий – разумеется, о некоем мамином любовнике, в честь которого она и назвала младшего сына, – мне не требуются услуги телепата. Брат Петр – совсем другое дело: одно лицо с отцом, насколько, конечно, можно подобной фразой описать двух людей с, хотя и невероятно похожими, но все-таки разными лицами. Правда, в отличие от меня, Петя похож на отца только внешне - неубедительный, как оказался, повод держаться родителей, от которых Петя со своей Людой удрал на первом же самолете ­– в Тюмень транзитом через Москву.

Барселона

Мне было двадцать один. И я ни разу, не была за границей.

Иногда папин беспомощный гнев при очередном повторе маминого сериала о геройствах дяди Демьяна и барона Врангеля выглядел настолько жалким, что мне приходилось закрывать губы ладонью, чтобы удержать в себе прорывавшийся наружу смех. После чего меня тут же охватывала такая тоска, что отпадали последние сомнения в нашем с отцом родстве: стремительная и разительная перемена настроения - привычная песня из репертуара папашиного характера. Взгляд на мир через розовые очки и поразительная способность выискивать мерзости в самом возвышенном, заманчивые перспективы, ввергающие в молчаливую депрессию - все это мой отец. И все это я. В душе мы братья-близнецы, и то, что отец до сих пор этого не разглядел, говорит лишь о том, насколько глубоко он погружен в себя - состояние, воспринимаемое окружающими как оскорбительное равнодушие. В чем мы с папой, кстати, тоже похоже.

Не потому, что меня не тянуло поездить по миру. И не потому, что ломало куда-то ехать.

Так что в версию о решающей роли отца в награждении меня столь редким для молдавских детей именем я никогда бы не поверил. Даже если бы такая версия и существовала, более того - даже если бы ее изложил, нарушая привычное молчание, сам отец. Хватит с него и того, что он пробудился в нужное время, в момент, когда звезды сошлись на моем зачатии. После чего папа вполне мог и умереть, исполнив свое биологическое предназначение.

В детстве, когда мы всей семьей ездили отдыхать, это было ужасно весело. Радостные и взволнованные, в предвкушении чего-то волшебного, мы загружались в машину. Папа садился за руль. Мама садилась спереди, рядом с папой, а мы с сестрой – сзади. Джулия всегда сидела слева, а я – всегда справа. Мы набирали с собой целую кучу вещей для отпускных развлечений (комиксы, музыка, всякие вкусности, игры, новая одежда), которые закупались обычно за несколько месяцев «до» и которые нам выдавали лишь в день отъезда. Мы с сестрой восторженно перебирали эти немыслимые сокровища, пока папа с мамой в последний раз проверяли, все ли сделано перед отъездом (сообщили ли почтальону, чтобы он не приносил нам газеты, и все такое). Все аккуратно пристегивались ремнями безопасности.

– Ну что, готовы? – спрашивал папа у нас с сестрой, как будто если бы мы вдруг сказали, что нет, не готовы, то поездка бы не состоялась.

Банальных, но таких необходимых действий, которыми отец сопровождает рост ребенка, у него не наблюдалось. Его рука не придерживала сиденье велосипеда, чтобы мои коленки и локти не стирались с размаху об асфальт во дворе и не сжимала мою маленькую детскую кисть, чуть подрагивавшую с непривычки - все-таки столько незнакомых мальчишек в бутцах вокруг. Ничего этого - ни велосипеда, ни футбольной секции, в моем детстве не было. Я не помню сильных отцовских рук и не могу с уверенностью сказать, видны ли на его руках рисунки вен, так похожие на реки на моих картах, или какой толщины папины пальцы.

– Готовы, – первой всегда отвечала Джулия, потому что она была старше.

Зато я прекрасно помню, что пятьдесят восьмая страница \"Истории внешней политики СССР\" украшена бледно-коричневым, чуть расплывшимся силуэтом огромного кольца - кто-то отнесся к книге настолько небрежно, что отметил ее автографом чашки, из которой пролился кофе. Иногда мне в нос - все-таки удивительные вещи проделывает человеческий мозг, - бьет запах польских женских духов, кажется они назывались \"Пани Валевска\", и это воспоминание, настолько ясное, что я невольно морщусь, рождает другое: о том, что именно так пахли мемуары Гудериана - чудовищный альянс жертв и палача.

– Готовы, – подтверждала и я.

Впрочем, никакого дьявольского союза, конечно не было, а пахла книга немецкого генерала любимыми духами племянницы белогвардейского офицера. Моей бабушки, от которой я унаследовал обширную историческую библиотеку и профессию: до инсульта, оборвавшего ее жизнь прямо во время урока, бабушка проработала учителем истории в средней школе.

Папа медленно выводил машину со двора, задним ходом. Нам с сестрой поручали следить за дорогой – нет ли машин. Это было ответственное поручение, и мы с Джулией ужасно гордились, что нам доверяют в таком важном деле.

- Была бы она сейчас жива, - вздыхала мама. При этом у нее влажнели глаза, а папа заметно ежился, словно его бил нездоровый озноб.

Отец дожидался, пока не пройдут все машины, и выруливал к дальней обочине. Там он притормаживал, выкручивал руль, а потом резко давил на газ, обозначая тем самым, что пришло время для приключений и мы отправляемся в путь.

В этих поездах было что-то глубоко первобытное: все семейство снимается с места, подобно древним кочевникам, и отправляется в путь, и берет с собой все, что нужно, чтобы утолить голод и жажду, залечить раны и развеять скуку.

Глядя на отца, я улыбался - правда, про себя, чтобы не обидеть его. Видать, бабушка была еще той \"железной леди\", и явно тяготившие отца обязанности - а к таковым относятся все без исключения семейные дела, на игнорирование которых мама всегда реагировала странным, но вполне устраивающим папашу молчанием, - покойная бабуля уж не знаю какими методами претворяла в жизнь, причем, что удивительнее всего, силами отца. Поэтому Петр, который старше меня на четыре года, успел кое-что застать: и велосипед, и даже поддерживающие его за живот, барахтающегося в бассейне, папины руки, которые безвольно опустились сразу после скоропостижной кончины бабушки, в год, когда мне исполнилось всего три. Пережитый Петей контраст был, вероятно, так силен, что бегство в Тюмень стало для него лишь вопросом времени.

Мне же оставалось молчаливое, но такое весомое доказательство бабушкиного могущества: триста томов исторических книг и мое собственное предназначение. Во всяком случае до двадцати двух лет, когда возникла небольшая заминка - Роман Казаку и его категоричное \"история хороша лишь на сытый желудок\".

Папа, однако, не успевал переключиться даже на третью передачу, потому что отель «Приют для усталого путника», где мы проводили все наши семейные отпуска, располагался всего в трехстах ярдах от нашего дома. Когда мы с Джулией были совсем маленькие, мы не ездили отдыхать, потому что у родителей не было денег, а потом папу повысили до начальника отдела, и мы стали раз в год ездить в отпуск, но всегда – только в «Приют для усталого путника».

- Демьян Георгица, - не без торжественности объявляет Любомир Драгомир.

Мама была не в восторге (ее совершенно не радовало, что отель был на той же улице, что и наш дом), но нам с Джулией было вообще все равно, куда ехать, а отец не хотел даже слышать ни о чем другом.

Теперь он знает меня по имени, более того, он наверняка записал мое имя в своем ежедневнике, сразу после разговора с Романом Казаку хотя я готов поспорить на крупную сумму, зная, что наверняка выиграю, что он совершенно не помнит нашу с ним дискуссию на студенческой конференции.

Я делаю пять шагов вперед и беру со стола билет. Единственный оставшийся на столе билет, что, впрочем, неудивительно, ведь я - последний, кто еще не взял экзаменационный билет из семерых человек, кроме которых в тесном кабинете директора института истории - еще трое членов экзаменационной комиссии.

Его доводы в пользу «Приюта» были, как я понимаю уже теперь, вполне обоснованными и разумными, пусть даже и не вполне убедительными: зачем тратить деньги и время на поездки куда-нибудь далеко? По три-четыре часа не вылезать из машины; мучительно высматривать место на трассе, где можно остановиться, чтобы выйти пописать; ругаться, куда надо было сворачивать, – кому от этого радость? Тем более в «Приюте для усталого путника» меню в ресторане написано на родном английском, и для общения с персоналом не надо преодолевать никаких лингвистических барьеров. Следует также учесть и такое немалое преимущество: если вдруг выяснится, что ты что-то забыл, или тебе захочется посмотреть, нет ли писем, можно спокойно дойти до дома – а если ты отдыхаешь на море или где-нибудь за границей, такого удобства уже не будет. А так мы можем поехать в отпуск и при этом по-прежнему видеться со своими друзьями.

- Билет номер шесть, - объявляю я и демонстрирую, как это делают проводящие жеребьевку перед телекамерами спортивные чиновники, билет поочередно членам комиссии, один из которых - ее председатель и одновременно директор института удовлетворенно кивает головой.

Папа рассуждал так: отпуск придумали для того, чтобы человек мог на время забыть про ответственность. Сбросить тяжкое бремя повседневных обязанностей. Маме не надо готовить, ему не надо вставать чуть свет и идти на работу. Нам с Джулией не надо застилать по утрам постель. В отпуске все развлекаются и предаются безделью. В отпуске можно лениться. А «Приют для усталого путника» – это очень хороший отель для семейного отдыха. Вообще-то это был самый обыкновенный отель. Особняк, перестроенный под гостиницу. Без каких-то особых роскошеств. Но там были два игровых автомата, поле для мини-гольфа, бадминтонный корт (хотя и заросший высокой травой) и крошечный бассейн. Для девчонки двенадцати лет это был полный восторг с замиранием сердца. Почти такой же восторг, как от мальчиков. От которых я тоже млела. В двенадцать лет.

На лице сидящего справа от Драгомира совершенно лысого историка Иона Браду я успеваю заметить брезгливую ухмылку и, признаться, немного пугаюсь, решив, что он в курсе нашего с Драгомиром заговора.

С общением там было туго. Отель был маленький; в основном там останавливались скромные бизнесмены средней руки и подавленные разведенные дядьки, прибитые скоропостижным разводом. Но что-то там все-таки происходило. Например, я познакомилась с мальчиком из Египта. Его звали Мохаммед. «В Египте всех зовут Мохаммедами», – бурчал он сердито. Мохаммед был старше меня на два года, и ему нравилась Джулия. Он тоже нравился Джулии, и поэтому она упорно не обращала на него внимания. Так что мы с Мохаммедом активно общались, а Джулия тихо бесилась поодаль, вне пределов видимости.

- Выучишь эти вопросы, - сказал Любомир Атанасович и протянул мне листок - точную копию билета, который я вытягиваю три дня спустя.

Мохаммед все подбивал меня сыграть с ним в шахматы на раздевание, и в конце концов я согласилась. Уже теперь я понимаю, что он выбрал шахматы, чтобы исключить элемент случайности, который всегда неизменно присутствует в стрип-покере. Мохаммед был уверен, что выиграет, потому что он старше, а я – девчонка. В шахматах я – полный ноль и играла до этого, может быть, пару раз, но я побила Мохаммеда пять раз подряд; он так разъярился, что своротил писсуар в мужском туалете и перестал со мной разговаривать.

Я тогда впервые переступил порог его кабинета (о времени аудиенции меня предупредил Казаку), который представлялся мне чем-то вроде длинного зала из телевизионных новостей, в котором проводит рабочие совещания председатель молдавского правительства. В действительности резиденция Драгомира, если и превосходила площадью наш издательский офис, то разве что благодаря отсутствию такого количества столов с компьютерами. Стол в кабинете был всего один - директорский, за которым, правда, во время экзамена умудрились поместиться еще два, помимо хозяина кабинета, члена комиссии, один из которых, Ион Браду, умер спустя пару недель после экзамена от сердечного приступа, и некоторое время я еще носил в себе подозрение, что не обратил внимание окружающих на показавшееся мне ухмылкой движение его губ: возможно, именно тогда, прямо при оглашении мной номера билета, историк скривился от боли в сердце и может, непоправимого еще можно было избежать.

Мама мечтала поехать куда-нибудь за границу и упорно держалась за эту мечту. Она даже ходила на курсы испанского, целых два года, в надежде использовать необходимость попрактиковаться в разговорной речи в качестве инструмента для грязного шантажа. Отец согласился поехать в Испанию, если мама сумеет объясниться с официантом в местном испанском ресторане. Мама провалила экзамен. Уже потом, много лет спустя, папа признался: «И неудивительно, что тот официант не понял ее испанского. Он же был турок».

Но тогда, в кабинете Драгомира, если у кого-то отлегло от сердца, так это у меня.

Папа просто не видел смысла куда-то ездить. Он был за границей всего один раз. Мамины родители подарили им два билета на паром во Францию. Паром прибыл в Булонь, и отец чуть ли не силой заставил маму вписаться в ближайшую от порта гостиницу, где они провели выходные, обедая в ближайшем ресторане, выпивая в ближайшем баре и делая покупки в ближайшем магазине. На обратном пути был туман и волны, и, глядя с палубы парома на беспокойную воду, папа заметил:

- Садитесь и готовьтесь - говорит третий участник комиссии - Анатол Василенку.

– Вот он, волнующийся океан.

Я вежливо киваю в ответ и даже хмурю брови, делая вид, что на пути к стулу у распахнутого окна (а столы на самом деле некуда ставить и все семеро абитуриентов вынуждены, в ожидании своей очереди, писать на листочках, под которые подложены книги из шкафа Драгомира, книги, которые открывать запрещено, но которые можно положить на колени, а сверху положить бумагу, набрасывая конспект будущих ответов) несколько озадачен выпавшими мне вопросами.

– Это не океан, – поправил его кто-то из команды.

Скрючившись, я быстро записываю основные пункты заученных наизусть ответов, и у меня еще остается достаточно времени, чтобы поглазеть на моих конкурентов, а еще поразмыслить над исторической справедливостью - в том, конечно, смысле, в котором ее понимают ведущие историки страны, указывающие путь собственным примером.

– Что ж я, по-вашему, не отличу, где океан, а где нет? – искренне оскорбился папа.

Как, например, этнический украинец Анатолий Василенко, ставший румыном Анатолом Василенку или даже директор Драгомир, от болгарской фамилии которого отвалился \"ов\" - этот вызывающий подозрения в имперских замашках хвост. Хорошо, скажем, родителям - и Анна и Валерий Георгица звучат вполне автохтонно, если, конечно, не копнуть глубже, чтобы узнать, что девичья фамилия матери - Васнецова. Какие же трюки, чтобы прикинуться стопроцентным представителем титульного этноса, нужно выделывать мне - с моей, пусть и без вариантов молдавской фамилией, но с безнадежно славянским именем?

А через девять месяцев у родителей появилась я, и меня окрестили Оушен. Океан. Так что мне довелось побывать за границей, во Франции, еще в совсем-совсем раннем возрасте, только я ничего не видела и не могу ничего рассказать. Потому что не помню.

Куда более искусный фокус - билет номер шесть, оказавшийся не в чьих-то, а именно в моих руках, - не разгадан мной до сих пор.

Да

Нацеливаясь на черный «Мерседес», который я дал себе слово обогнать не позже третьего перекрестка, я прикидываю, что неплохо бы было разыскать академика Драгомира и спросить его об этом. Если, конечно, он помнит меня.

Я говорила, что никогда не была за границей – до Барселоны. Но вообще-то была.

И даже если вспомнит - если у него возникнет желание заговорить со мной.

Я только не знаю, можно ли это назвать «была».

Скорее это была попытка побывать за границей. Попытка, причем неудачная. Я всегда потешалась над папиной замкнутостью и ограниченностью кругозора, но однажды мне вдруг пришло в голову, что мне уже восемнадцать, а я еще ни разу не выезжала за пределы родной Британии. Я поспешно купила билет на паром до Булони – с мыслью навестить друзей, которые отдыхали в кемпинге в Дордони. Была я во Франции или нет – вопрос спорный. Я была на спасательной шлюпке с одним обаятельным парнем из дьюти-фри, после чего возвратилась с ним в Фолкстон, где провела незабываемую неделю в его крошечной съемной комнате.



Потом мой индийский бойфренд Ганеша возил меня в Бомбей. Но можно ли засчитать ту поездку за «побывать за границей» – это тоже вопрос спорный. Прилетели мы ночью, и по дороге от аэропорта к отелю я почти ничего не увидела, потому что, во-первых, было темно, а во-вторых, мне приходилось отчаянно отбиваться от возбужденного Ганеши, который полез приставать ко мне прямо в такси (это было на ранней стадии наших с ним отношений).

4

Когда мы попали в отель, оказалось, что он вызывает зависимость. Как наркотик. В своей затяжной эйфории мы вообще не выходили из номера. Мы просыпались ближе к полудню, делали это самое (очень медленно и лениво), звонили в обслуживание номеров, чтобы нам принесли обед в номер, съедали обед (медленно и лениво), делали это (медленно и лениво), звонили в обслуживание номеров, чтобы нам принесли ужин в номер, съедали ужин (медленно и лениво), смотрели телик (очень лениво), делали это (медленно и лениво) и засыпали (опять же лениво).

Понятия не имею, где он раздобыл номер моего телефона. Человек, представившийся Ионом Балтагой. Мне еще пришлось переспрашивать фамилию - не потому, что необычная, просто голос в трубке сильно заикался.

Ганеша был несколько толстоват, такой ходячий последний приют для тысяч и тысяч самоса [обжаренные в растительном масле пирожки треугольной формы с начинкой из овощей или мяса со специями. Блюдо индийской кухни. – Примеч. ред.], но в любви он был рьян, ненасытен и неутомим, а женщине всегда льстит, когда она возбуждает в мужчине такое неукротимое буйство. Мужчины любят поговорить о своей страсти к этому делу, но большинство из них норовят побыстрее «отстреляться» и скорее бежать в бар, пить пиво с друзьями, или в гараж – к своей ненаглядной машине. Большинство, но не Ганеша. Мне хотелось хотя бы разочек пройтись по городу – из окна нашего номера открывался весьма живописный вид на кирпичную стену, – но за поездку платил Ганеша, и мне было как-то неловко пресекать его пылкие поползновения. На третий день я попыталась выманить его из постели, воззвав к его совести.

- Рук...оводитель отдел...ла рег... региональной ист...тории, - добавил он.

– А ты не хочешь повидаться с родными?

Ганеша на пару секунд задумался.

Я не стал уточнять, какой именно регион он имел в виду – каким к дьяволу еще регионом может заниматься молдавский институт истории? Я лишь уточнил, где он хочет со мной встретиться, а он пылко уверял, что действительно горит желанием видеть меня, чтобы, как он выразился, сделать весьма привлекательное предложение. От которого невозможно отказаться, механически добавил я, правда, про себя и почему-то подумал, что человек по имени Ион Балтага, должно быть, никогда не слышал о доне Корлеоне.

– Нет. Они все козлы.

Мы встретились у него в кабинете, что через две двери от кабинета Драгомира, а еще через пару дней, когда о нашей встречи знали уже не только мы двое, я, признаться, густо покраснел в ответ на прямой вопрос Казаку, поинтересовавшегося почему я согласился на предложение Балтаги стать научным руководителем моей кандидатской.

Я так думаю, что к концу недели мы все-таки выползли бы из номера, если бы с нами не приключилось затяжное расстройство желудка, каковое изрядно подорвало наши силы. Однако рвения Ганеши не убыло, и все последние силы от израсходовал понятно на что.

- У него же никто не защищается, - с явной досадой и даже раздражением сказал шеф.

В аэропорт мы поехали ночью, и было темно.

Возможно, Казаку не так нервничал бы, узнав, что у меня и в самом деле нет ответа на его вопрос. Единственная гипотеза, которая приходит мне в голову, это необъяснимая вера в самый циничный обман - еще одна мина, заложенная генами отца наряду с упрямым недоверием в тех редких случаях, которые его действительно заслуживают. Сам-то Казаку, наверное, поставил мысленный крест на моем свежеиспеченном научном руководителе не позже первого визуального знакомства с ним.

Барселона

Балтага напоминал потрепанного долгой военной кампанией немецкого ефрейтора, а к его осунувшемуся продолговатому лицу, выпученным глазам и торчащим в разные стороны седым усам, похожим на зубную щетку, которую давно пора поменять на новую, отлично подошел бы фашистский котелок. Отличная кампания к моему герингообразному шефу, который, однако, был совершенно не в духе, узнав о моем своего рода сепаратном сговоре. Он даже не поинтересовался, какую тему предложил мне Балтага, да и теперь, когда мой автомобиль, застыв перед светофором, нервирует пешеходов нетерпеливой перегазовкой, я не в состоянии сформулировать ее в том виде, в котором она была утверждена. Что-то такое об этно-демографической эволюции приднестровского региона в послевоенный период. Облупившийся фасад под помпезной вывеской - обычная картина для молдавской науки.

Между прочим, как тему пропустил научный совет - тоже загадка. Нет-нет, никакой фронды - вопрос в том, как Драгомир пережил то, что у него из под носа увели аспиранта. Которому он, конечно же, заранее определил научного руководителя - разумеется, в своем лице. В качестве компенсации за билет номер шесть, который мистическим образом миновал шестерых абитуриентов, словно за экзаменационным столом восседали не скучные молдавские историки, а три восточных мага, застеливших пеленой глаза моих конкурентов, водивших их руками силой своих мыслей.

Я сказала Амбер, что я согласна. Амбер уже работала в этом клубе, так что меня взяли туда «заочно», по ее рекомендации. Без собеседований и просмотров. Мы собирались поехать вместе, но в итоге мне пришлось ехать одной, потому что у парня Амбер приключился тяжелый приступ фурункулеза. Мне было боязно ехать одной – в незнакомое место, к незнакомым людям, – но я утешалась мыслью, что многие именно так и ездят, когда собираются провести отпуск за границей.

Безболезненное утверждение моей темы научным советом института явно не обошлось без взаимных обязательств. На этот, правда, раз, благодаря неизвестным договоренностям Драгомира с Балтагой, в которые не был посвящен не только я, но и Казаку, лицо которого теперь при моем появлении менялось, как выражение физиономии Геринга на Нюрнбергском процессе - откровенно кислое отчаяние сразу вслед за картинной, но недолгой уверенностью. «У него же никто не защищается», мне следовало бы трактовать это как сигнал, хотя и запоздавшей, но тревоги, завывания которой если и дают шанс приблизиться к бомбоубежищу, то только вместе со складывающимися от попадания бомб этажами. Я же, конечно, и не подумал пускаться в спасительное бегство и уж тем более не стал умолять Казаку о помощи, хотя и придумал, наконец, оправдание собственной глупости - наше с ним совместное презрение к любой, кроме новейшей, истории, а ведь, попади я к Драгомиру, мне предстояло как минимум трехлетнее, - до окончание срока аспирантуры, - путешествивие по сплошь постановочному павильону Средневековья. Все еще, конечно, подлежало исправлению - начисления к зарплате за научное руководство заставили бы забыть о внезапном унижении даже академика Драгомира, - но вместо душевного разговора, покаяния и подхалимажа я выбрал путь любого уважающего себя осла. Упрямство и каторжный труд.

В самолете рядом со мной сидела разговорчивая пожилая чета. Пол и Присцилла. Обоим – где-то за шестьдесят. Я была рада компании. Непринужденная болтовня помогла мне отрешиться от мыслей, как там все сложится в Барселоне. Пол был особенно словоохотливым. Он показывал мне фотографии их с Присциллой внуков и ужасно обрадовался, когда я сказала, что еду в Барселону работать, хотя я не стала вдаваться в подробности, где и кем.

Весь следующий месяц я не покидал офиса издательства, пока не засыпал сторож на вахте - а это случалось не раньше одиннадцати вечера. Мое рвение принесло результаты: в лице Казаку я вновь улавливал прежнюю приветливость, а может, мне это просто казалось с усталости. Зато как на идиота на меня теперь смотрели Лилиан с Эдуардом.

– У нас есть дом, неподалеку от Барселоны. Мы теперь пенсионеры и можем жить в свое удовольствие. Я работал в муниципальном совете Ламбета. У нас есть квартира и в Лондоне, но нам больше нравится жить в Испании. Тут у нас замечательный дом: пять спален, бассейн. Вы только не подумайте, что раз я работал в муниципальном совете Ламбета, я наворовал себе денег…

Да я и был идиотом, за две недели в одиночку отрисовав целый атлас.

– …я и не думаю.

– Хорошо. А то когда говоришь людям, что ты работал в муниципальном совете Ламбета, тебя сразу считают мошенником, вором и взяточником. Да, воров-мошенников у нас хватало, и один мой коллега, вместо того чтобы работать в рабочее время, клеил из спичек модели космических кораблей, и так – двадцать лет, и на позапрошлой неделе у них там случился скандал, о котором писали в газетах, но это не значит, что все, кто работал в совете, нечестные люди. Вам обязательно нужно приехать к нам в гости. Надеюсь, среди ваших родственников и знакомых нет налоговых полицейских?

Между прочим, с детства я слышал, что если постоянно сохранять рабочий тонус, болезни обойдут стороной. Глупость по-моему, из чего я делаю категоричный вывод, что внушил мне этот вывод кто угодно, но только не мать. Уж кто-кто, но она могла бы рассказать, хотя и запутанней, но куда более достоверней, о возникновении болезней. Или, как это говориться у них, у врачей, об этиологии.

– Нет.

Работа спасает лишь от респираторных инфекций: это я по себе – а я с детства был болезненным в этом отношении, – знаю. Перед экзаменами никогда не болел - учебы было много, зато после сессии сваливался с таким гриппом, которого ни у кого не было даже в разгар эпидемии. Но что касается положительного влияния работы на профилактику рака...

– Да, приезжайте к нам как-нибудь на выходные, и, кто знает, может быть, мы учудим секс втроем: мы с женой и вы – третья?

– Ну, Пол, – скривилась Присцилла. Я оставила их у транспортера в зале выдачи багажа. В принципе я ничего не имею против группового секса, иногда это даже прикольно, как, скажем, сандвичи с огурцом, и вообще сейчас это модно, и многие пожилые дамы и джентельмены сохраняются к своим шестидесяти очень даже неплохо – но для этого нужно, чтобы было, чему сохраняться. А Пол был похож на дохлого моржа, которого после прискорбной кончины еще долго носило по водам Атлантики.

Могу сказать точно - мне моя работа в издательстве помогла не вылететь из аспирантуры. Нет-нет, мой нелепый научный руководитель не стал директором института, а Драгомир, хотя и не забыл истории с моим неожиданным предательством, не проявил внезапного всепрощения.

– Каждый день нужно жить так, как будто он последний, – крикнул он мне вслед.

– Хороший совет.

Я еще успела услышать, как Присцилла ругает Пола:

Зато он закончил писать монографию. Титанический, судя по шестисотстраничному объему, труд, на который Драгомир угрохал последние семь лет, что, учитывая его преклонный возраст - довольно авантюрное предприятие. Монография могла остаться незаконченной, и тогда потомки гадали бы, какие тайны собирался приоткрыть академик Драгомир, если, конечно, кто-то, кроме таких же скучных стариков как он, заинтересовался бы его писаниной о земельной политике молдавских средневековых господарей.

– Я же говорила: сперва их надо как следует напоить.

Верстку книги Драгомира Казаку поручил мне лично, в присутствии Эдуарда и Лилиана, и хотя мне хотелось думать, что это выглядит как акт негласного воссоединения нашего с шефом и директором института истории тройственного союза, по сути это являлось тем, что в словах Казаку услышали мои коллеги по издательству - констатацией того, что им не справиться с объемной монографией быстрее меня.

Я села в такси и поехала в клуб «Вавилон». Было темно, так что города я почти не видела. Волоча за собой чемодан, я подошла к двери клуба. Было воскресенье. Клуб был закрыт. Никаких признаков жизни не наблюдалось. Пришлось тащиться к служебному входу – чемодан был тяжелый, так что тащилась я долго и нудно. Я позвонила. Мне открыла какая-то странная женщина, с розовыми волосами.

– Здравствуйте. Я Оушен.

Не уверен, что самого Любомира Атанасовича обрадовала перспектива коротать вечера в моей компании, но по-другому не получалось: в издательстве он мог бывать лишь после шести вечера, а верстать в свое отсутствие категорически запретил. Поначалу я и в самом деле не слышал ответы на свои приветствия, но все равно, как автоответчик, ежедневно, кроме суббот и воскресений, произносил \"добрый вечер\" в восемнадцать ноль-ноль и \"спокойной ночи\" - когда стрелки часов собирались вот-вот слиться на двенадцати ночи. Зато потом, когда молдавские господари стали настолько привычными гостями, что я впервые усомнился в недостоверности средних веков, мы уже вовсю гоняли с Драгомиром чаи, вернее, кофе, которого Любомир Атанасович принес огромную банку, и я готов был поручиться, что знаю его мнение обо мне. Именно - что я вполне толковый малый, пусть и слегка оригинал.

– Нет, ты не Оушен.

– Я буду у вас работать.

– Нет, не будешь.

Еще бы - заверстать его моногафию не хуже \"Истории Рима\" Моммзена, хотя Драгомира внушительные развороты макета собственной книги вряд ли навели на мысль о том, что я попросту скопировал знаменитую советскую академическую верстку издания 1986 года. Он явно считал, что нашел во мне единомышленника, закрепившего солидность его монографии не менее солидной версткой.

И тут я взбесилась. Мои долги неумолимо росли, как какая-нибудь параллельная вселенная. Чтобы купить билет на самолет, я продала свой компьютер – единственное, что у меня было ценного. Меня домогались какие-то престарелые жизнелюбы, помешанные на сексе. Я приехала в чужой город и стою тут под дверью с тяжеленным чемоданом. Удивительно, как у меня еще руки не оторвались. Я протиснулась мимо придурочной тетки-привратницы, оттеснив ее чемоданом, и отправилась на поиски самого главного босса.

В офисе за огромным столом сидел пузатый крепыш с безупречно ухоженной бородкой.

Так я удержался в аспирантуре, где мне полагалось бывать еженедельно - каждый четверг, в течение трех часов, на дурацких совещаниях отдела Балтаги с неторопливыми обсуждениями, добрая половина которых уходила на разглагольствования по поводу последних политических новостей, а другая половина - на сообщения сотрудников об очередных успехах в выполнении годового научного плана - а таковой, как оказалось, имелся у каждого институтского отдела свой.

– Вы Хорхе? – спросила я.

– Нету здесь никакого Хорхе, – пробурчала у меня за спиной женщина с розовыми волосами.

- Я скажу, чтобы он тебя не дергал, - успокоил меня академик Драгомир - однажды, когда я осмелел настолько, что пожаловался на собственного научного руководителя, посмевшего сделать мне замечание насчет нерегулярной посещаемости посиделок по четвергам.

Хорхе поднялся из-за стола и выглянул в коридор.

– Ага.

Теперь, после заступничества Драгомира, я заявлялся в аспирантуру в лучшем случая раз в месяц, и сотрудники отдела региональной истории смотрели на меня так, будто каждый раз видели новое лицо. Некоторые - те, кто видимо, были не в курсе моих особых отношений с директором института, пытались натравить моего же руководителя на меня. Я же нарочно одевал свои лучшие джинсы Wrangler, рубашку Sergio Tacchini, очки Mexx – не настоящие конечно, и в таком виде, когда мне давали слово на совещании, выглядел на заседании отдела региональной истории криминальным авторитетом, проводящих летучку для бродяг, нарезая для них участки города, где им предстояло изображать из себя нищих.

Хорхе был совсем не похож на хозяина ночного клуба. Во-первых, он был совсем молодой, старше меня года на два, не больше. И в нем было что-то такое… необыкновенное. Только потом, через несколько лет, я наконец поняла, что именно. Не его непробиваемое спокойствие – прежде чем что-то сказать, на испанском ли, на английском, он неизменно выдерживал долгую паузу (мне он всегда напоминал тормознутую черепаху, накачавшуюся наркотой седативного действия). И не его двухцветный костюм с вышивкой-аппликацией – единственное, что в нем было «ночеклубного». Он был счастлив. Счастлив не потому, что ему удалось заработать денег, и не потому, что ему сообщили хорошие новости, и не потому, что он только что заглотил марочку экстази. Он был… просто счастлив. По жизни. Я до сих пор тихо радуюсь, когда вспоминаю Хорхе. У меня сразу же поднимается настроение.

Должно быть, именно из-за внешнего вида меня выделила Диана. А я выделил ее потому, что она была единственной, кто в этом гребаном институте истории выглядел женщиной. И это учитывая то, что биологических женщин в институте было еще как минимум три. Диана была единственной младше сорока, да что там сорока, ей было лет двадцать семь. И она была незамужней, хотя это и не имело для меня никакого значения - я не собирался предлагать ей ни руку, ни сердце, а лишь приятные и предельно интимные отношения.

– Ты, наверное, голодная, – сказал он и открыл какую-то неприметную дверь в дальнем конце кабинета. За дверью обнаружилась громадная кухня, где суетился целый отряд поваров в белых фартуках и колпаках. Когда мы проходили мимо, они здоровались с Хорхе хоть и наскоро, но уважительно. Из кухни был выход в ресторан, и Хорхе всегда пользовался этим выходом – или входом, с какой стороны посмотреть, – когда собирался поесть. Он объяснил, что эти два заведения – клуб и ресторан – очень даже неплохо «подкармливают» друг друга. После представления посетители клуба частенько заходят поесть в ресторан, а посетители ресторана по окончании трапезы часто заходят в клуб посмотреть представление. Вот такие взаимные завлекалочки.

Она взмахнула своими ресницами - именно взмахнула, ведь мне показалось, что я даже слышу их шелестение, подобное звуку размахиваемого веера. Ее ресницы больше напоминали кисточки, которыми наносят туш, и соприкасаясь, они закрывали огромные, кукольные голубые глаза. Вообще, она своей белой кожей и слегка розоватыми щеками,  длинными, ниже лопаток, густыми вьющимися белыми волосами, лукавство которых выдавали лишь чернеющие корни, действительно напоминала куклу. Взрослую, зрелую куклу и оттого еще более желанную.

Ресторан мне понравился. Готовили там очень вкусно, и Хорхе явно не экономил на хороших винах. По прошествии первого получаса нашего с ним знакомства я уже не сомневалась, что он – самый лучший на свете босс и что я хочу за него замуж. Наверное, это все потому, что все было как-то уж слишком волшебно: чересчур «чересчуристо». Почему Гера не ест икру? Потому что больше не может. А у тебя во рту до сих пор держится привкус дешевенькой жрачки, почти непригодной в пищу.

Я спросила у Хорхе про мою работу, потому что мне все-таки было волнительно и даже слегка страшновато, но Хорхе только небрежно махнул рукой.

- Вы так неуместны в этом здании, - сказал я ей.

– Да там все просто. Ты только не бойся наших рабов. Это я сразу всех новеньких предупреждаю: они у нас мирные, но все равно надо их остерегаться.

- Это еще почему? - хлопнула она глазами, явно ожидая услышать приятное: в ее голосе не было ни обиды, ни даже настороженности.

Как-то так повелось, что при клубе всегда проживало несколько маловменяемых мазохистов, которым нравилось раболепствовать и пресмыкаться перед жрицами Священной Койки. На каком-то этапе заведение стало напоминать настоящий дурдом, где на каждом шагу ты натыкался на закованных в цепи, связанных или подвешенных к потолку мужиков с кляпами во рту, которые номинально работали тут по хозяйству, но на деле пользы от них не было никакой. Хорхе пришлось выгнать их всех к чертовой матери после того, как одна из его самых любимых сотрудниц, очень талантливая молодая девчонка из Польши, сломала ногу, споткнувшись о связанного раба, который вылизывал пол в коридоре (хотя Хорхе признался, что ее номер в гипсе шел на «ура»).

Я не обманул ее ожиданий.

– Обычно у нас где-то двадцать актеров на один сезон, а связанных мазохистов валялось по клубу человек тридцать, не меньше. Они приезжали со всей Европы, политики, менеджеры по кадрам… большое начальство из местных органов управления. Что вообще происходит с местными органами управления? И особенно, кстати, у вас в стране. Они записывались заранее. У нас была очередь на год вперед. Раньше они развлекались, играя в гольф. А теперь вот – с веревками и цепями. Наворуют за год, сколько смогут, эти солидные дяди из местных органов власти, и приезжают к нам тратить деньги самым что ни на есть мерзким способом. А особенно рьяные фетишисты еще и крали белье у актрис. Мы уже начали опасаться за безопасность сотрудников. Пришлось выработать очень жесткую политику приема. Только члены парламента и главные редактора газет, потому что с такими людьми надо дружить. Я всегда рекомендую один очень даже приличный бордель, чуть подальше по улице, но вы не поверите, если я вам покажу наши списки очередников.

- Что может делать такая прекрасная девушка в этой дыре? - улыбнулся я и увидел, как она едва сдерживает улыбку. Ее чуть розоватые щеки заалели и даже губы, как мне показалось, стали ярче.

Рабы действительно были ходячим злом. Они редко когда делали что-то полезное, а в основном только путались под ногами. Когда я работала в клубе, рабов, допущенных в вожделенное святилище, было лишь трое. Дедулька в подгузниках отвечал за чистоту в туалетах. Как ни войдешь в туалет, обязательно на него натолкнешься. И потом, не сочтите меня излишне брезгливой, но унитаз, начисто вылизанный языком, на мой взгляд, не является по-настоящему чистым. Конечно, у нас у каждого есть свои сдвиги и странности, но меня как-то не радует мысль, что вот такие дедульки отвечают за процветание Европы.

И как можно нормально вытереть пыль, если ты заключен внутри огромного надувного мяча, так что наружу торчит одна голова, и тряпку ты держишь зубами? Но Человека-Мяча хотя бы можно было откатить в сторонку. Самым противным из всех троих был голый худющий мужик, который лежал лицом в пол у центрального входа в качестве живого половичка и бубнил что-то типа «наступи на меня, умоляю» или «ты так красиво меня унижаешь», но как коврик для ног он был абсолютно несостоятельным.

Часа через полтора они еще покраснели и заблестели как бок спелого яблока, когда я, отдавая горячий пот со своего совершенно голого тела провонявшейся хлоркой простыне, откинулся в изнеможении на спину.

– Да, – добавил Хорхе, – еще одно маленькое предупреждение. Есть тут у нас такой Рутгер, так вот, если он вдруг тебе скажет, что я якобы распорядился, чтобы ты занималась с ним всякими безобразиями, я ни о чем таком не распоряжался. Вообще не слушай, что говорит Рутгер. Он всегда врет.