– Ну да. Все лаовай дураки, а китайцы – кладезь мудрости.

Все еще держа коробочку в руках, поглядела на меня внимательно и серьезно.

– Прости, – смягчился я и погладил ее по руке. – Да черт с ними… Это всего лишь кусочки металла, они не стоят даже разговора. Давай выбросим, и всего делов. Вон и урна рядом…

Отдернула руку. Я подумал, из-за обиды.

Но она захлопнула коробочку и прижала к груди.

– Ты что!.. Я не отдам.

Я смирился.

– Ладно. Тогда сестре подари.

– Вот еще… Во-первых, она тоже серьги не носит. А во-вторых – это мой подарок.

Как и следовало от меня ожидать – дурацкий и бесполезный, подумал я, но вслух сказал другое:

– И тем не менее… Допивай кофе и поедем. Я вчера договорился с мастером, у нас время назначено. Не пропадать же…

– Ты что – себе хочешь уши проколоть? – обомлела она.

– Да. Отобрать у тебя подарок и носить самому.

Быстро спрятала серьги в сумочку.

– Ты была когда-нибудь в тату-салоне? – спросил ее, расплачиваясь с тихим и вышколенным официантом.

– Нет. Там опасно. И девушке нечего делать в таком месте.

– Папа говорил? – подмигнул я.

– Мама.

– Пришло время ослушаться, – заговорщицки произнес я. – Поехали.

– Я ничего там делать не буду!

Запаниковала, сжав в руках сумку.

– Посидишь со мной рядом.

– А что ты собрался…

– Твое имя. На руке…

Я уже тянул ее из-за стола, поглядывая на часы.

– Ты – чокнутый! – убежденно сказала она.



Салон ютился на небольшой улице неподалеку от Народной площади. Если бы не черная витрина с золотым драконом и десятком выцветших фотографий спин, животов и конечностей с рисунками – ничем бы не отличался от зажавших его по бокам парикмахерских.

Внутри был крохотный зал с парой раковин, низким столиком с каталогами, пожилым облезлым диван из кожзаменителя и парой табуреток. За полузадернутой шторкой – топчан и нечто вроде зубоврачебного аппарата. Тату-мастер, молодой неулыбчивый парень с разрисованными руками, выслушал мою идею – Ли Мэй переводила – скептически. С Ли Мэй он общался на шанхайхуа, я почти не понимал их.

Парень курил вонючую сигаретку и качал головой.

– В общем, он говорит… – замялась Ли Мэй. – Ну, он сказал, не нужно так делать.

– Почему?

– Сказал, что обязан предупредить – девять из десяти потом возвращаются, просят изменить или убрать.

– После расставания? – усмехнулся я.

– Да, именно. Хотя все уверены, что это на всю жизнь.

– Видишь ли, Цветок, что-то должно оставаться на всю жизнь – или сами люди, или память о них.

– Но часто люди не хотят, чтобы память оставалась.

Это верно, подумал я. Это знакомо мне, как никому другому.

– И еще он говорит… Только ты не обижайся на него…

– Что лаоваев он не обслуживает? – предположил я.

– Перестань. Он говорит, что тебе не подходят выбранные иероглифы. Это будет… по-девчоночьи как-то.

Я задумался.

– Но мне хочется, чтобы у меня было твое имя. Есть что-нибудь звучащее как «мэй», но чтобы было «не по-девчоночьи»?

Ли Мэй забавно постучала себя пальцем по носу. Я уже был в курсе: это у нее признак работы мысли.

– Нет, это тебе не подойдет… Есть «красота»-мэй, есть «сестренка»-мэй[10]…

– Сестренка… вот и отлично! Ты же младше меня. Я буду следить за тобой, как Старший Брат!

Вряд ли она читала книгу Оруэлла, но вариант родства был отвергнут с негодованием. По ее словам, пессимистичное мэй-«нет» никуда не годилось, а мэй-«уголь» не понравился и мне самому.

– Что, и с фамилией дело обстоит так же? – растерянно спросил я.

Лицо Ли Мэй просветлело, она быстро переговорила с мастером.

Тот, оглядев меня, кивнул одобрительно.

– Вот! Раз уж тебя не отговорить все равно, то можно взять иероглиф «ли» со значением «сила». Мастер считает, тебе это подойдет.

Я вспомнил незамысловатый иероглиф из двух росчерков – #163;).

– Годится.

Мастер кивнул на кушетку и полез за перчатками.

Неотрывно и с опаской разглядывая процесс, Ли Мэй прислушивалась к жужжанию машинки и покачивала головой.

– Теперь тебе точно придется носить рубашки. С длинным рукавом, – сказала она, разглядывая мое предплечье.

– Вот еще. И не подумаю!

Я смотрел на растущие линии иероглифа.

– Силу не прячут. Как и любовь. Ими – гордятся.

– Что скажут у тебя на работе?

– Плевать. А что скажешь ты?

Кротко вздохнула.

– Уже сказала. Ты – чокнутый. Но я люблю тебя.



Когда мы вышли из салона, Шанхай уже расцветал вечерними огнями. Горели витрины, мигали светофоры. Красиво подсвеченные, стояли высотки, спокойно и величественно обозначая себя в теплой синеве беззвездного неба.

Держась за руки, мы ринулись в сторону вечернего зарева над Народной площадью, чтобы нырнуть в безумный водоворот из машин и людей…

餐馆

Ресторан

…Людей хоть и немного, но все же хватает. Обилие ненужных мне магазинов и отсутствие нормальных ресторанов начинает раздражать. Хочется прохлады кондиционера, холодного пива и чего-нибудь вкусного.

Хорошо, что не попадаются рестораны с сычуаньской кухней. Оно и к лучшему– не люблю острого.

Вообще не люблю ничего сычуаньского.

Раздумываю, не свернуть ли в одну из боковых улочек – там вполне может оказаться «уйгурятня» – маленькая забегаловка-лапшевня, где готовят уйгуры или смешные китайцы-мусульмане в белых шапочках, на вид – вылитые татары.



Зачем-то останавливаюсь перед салоном парикмахерской. Разглядываю попеременно то крутящиеся столбики возле дверей – отличительный признак цирюлен, их характерный знак, то дежурящих у входа девчонок в желтых блузках и белых юбках.

– Хуаньин гуанлин! – слаженно кричат они мне.

Искренне удивляюсь: голова моя обрита наголо.

Я стригу себя сам. Дешевле – машинка давно себя окупила. Быстрее – мне не нужен ни массаж головы, ни мытье шампунями и ополаскивание бальзамами. Качественнее – не надо объяснять, как именно тебя подстричь, тем более что, точно в анекдоте, подстригут все равно, как умеют.

Наголо стриженые китайцы встречаются редко, в основном это монахи в оранжевых балахонах. В моде короткий ежик у взрослых и «взрыв на макаронной фабрике» у молодых – влияние японской моды.

Типичная женская прическа – волосы, собранные в хвост, – выглядит не всегда красиво. Затылки у большинства китайцев, и мужчин и женщин, плоские. Мне больше нравится, когда они ходят с распущенными волосами, пряча глаза за всевозможными челками. Волосы у китаянок шикарные. Густые, вороного отлива.

Китайцы обожают ходить в парикмахерские. Куда ни пойди в Шанхае – всюду натыкаешься на эти столбики-«крутилки». Ну, еще и на рестораны, конечно. В Старгороде люди рождались для того, чтобы подстричься и умереть, шанхайцы рождаются, чтобы постричься и поесть.



Пару грязных и маленьких «жрален»-цаньтин я прохожу без остановки. Вообще-то, они не так уж и плохи. Черная закопченная плита, плаха для рубки мяса и овощей, огромный бак с водой, ящики с пивом, пучки зелени, алюминиевые бидоны, повар в заляпанном халате, дым, вспышки огня, шипение масла, пластиковые столы, круглые табуретки, голые стены, рулон туалетной бумаги вместо салфеток, одноразовые палочки…

Дешево и вкусно – можно назвать это девизом.

Правда, нет кондиционера, грязновато и тесно, но я такие места люблю.

Однако сегодня мне хочется посидеть в прохладе – развалясь на удобном стуле. Выпить еще немного байцзю. И пивка бы не помешало… – день-то выходной, и потом – уже начались каникулы.

А мистер У со своими тестами… да пошел он!



К своим годам я стал вместилищем многих пороков, но вот обжорство мне решительно чуждо: когда я хочу есть, ем без разбору – заварную лапшу, ценой в три юаня, или утку по-пекински, за весь полтинник, где-нибудь в центре. Лапша даже лучше, особенно с похмелья.

Лас, вот кто настоящий обжора – придирчивый, капризный, в походах по ресторанам он меня изрядно утомляет. Лас понимает по-китайски много лучше меня-учил язык в Германии, а потом в Пекине, на курсах. Меню всегда читает внимательно, с легкой усмешкой. Когда в такие минуты я смотрю на него, мне кажется, что с подобной рожей читали в Нюрнберге свои дела нераскаявшиеся нацистские преступники. И все же мне приходится ходить в рестораны именно с Ласом: я плохо понимаю иероглифы – это раз, и второе, пожалуй, самое важное – чтобы не быть одному.

Тут дело даже не в метафизическом Одиночестве.

Гораздо обыденнее.

Когда сидишь один в китайском ресторане, с его шумными компаниями, крутящимися блюдами в центре стола, крикливыми официантками-фууюанька[11], орущим телевизором и звоном посуды, чувствуешь себя не в своей тарелке. Да и рожа твоя выделяется на общем фоне, точно красная задница у обезьяны… И хотя никто и никогда тебя не напряжет сакраментальным «зачем ты сбрил усы, дурик» и не съездит бутылкой по башке – все равно неуютно.

Одиноко.

Можно, конечно, быстро залиться пивом.

Я так и делаю обычно.

Именно для одиночек и придуманы «KFC» и «Макдональдс». Это замечательные места – оазисы для никчемных людей. Я обожаю ходить туда. После – меня всегда мучает изжога, но я все равно хожу: там можно спокойно сидеть одному, жевать свой бургер и пялиться в окно.

Заведения типа «Макдональдса» в Китае не имеют отношения к сети «быстрого питания»: нарушен самый главный принцип – «быстро взял, быстро съел и ушел». Персонал обычно работает в хорошем темпе, но вот клиенты – особая песня. Сидят подолгу, едят не спеша, часто просто спят за столиками. В жару народ там отдыхает – в прохладе. Школьники собираются человек по десять-пятнадцать и делают уроки: один со страдальческим выражением лица что-то пишет, решает, остальные тупо списывают друг у друга. Зимой, когда дома промерзают, в «бигмачной» любят собираться пенсионеры из соседних домов – посидеть в дармовом тепле, пообщаться. Они ничего не заказывают, но их не гонят, наоборот, предлагают стакан горячей воды.

В таких местах есть и существенный недостаток – нельзя курить и не продается спиртное.



Ресторан я выбираю самый заурядный. Без пафоса.

Как выбрать хороший?

Пойти туда, где больше всего народу. Рядом может быть еще несколько ресторанов – совершенно пустых. Они тоже заполнятся в обеденное время до отказа, народу ведь много, поэтому надо прийти пораньше и пойти туда, где уже сидят люди. Китайцы могут в чем-то не разбираться, делать некачественные товары, откровенно халтурить, но уж в еде – они спецы первоклассные! Раз все идут именно в этот ресторан, значит, неспроста.



Две девчонки в длинных красных платьях с разрезами по бокам стоят на входе.

– Хуаньин гуанлин! – кричат они мне. Точь-в-точь как те, что звали подстричься.

Пожрать и в самом деле не мешало бы. Байцзю натощак – не самая правильная мысль.

Девчонки распахивают дверь. Попадаю в прохладу, нет – холод! – зала.

Стойка с кассой и непременной пучеглазой киской при ней. Такие штуки продаются повсюду: золотистого цвета, одна лапа приподнята и качается вверх-вниз. Их ставят для привлечения успеха – в магазинах, ресторанах и частных конторах. Одна кошка может и не справиться с такой важной задачей, и в помощь ей устанавливают или лысого и толстого Будду, или воинственного, стража-охранителя, в доспехах и с копьем.



Народу пока немного. Заняты несколько столиков у окна и один большой, круглый, в глубине зала. Там сидит компания мужиков в темных пиджаках и две тетки лет сорока, с начесами, в блузках с блестками. В центре стола, на стеклянной подставке, клубится паром пузатая кастрюля. Вокруг нее куча тарелок с закусками. Самый старший из мужиков – плешивый и очкастый, очевидно, лаобань – листает меню и комментирует его. Вся компания дружно, корпоративно смеется.



Официантка, на вид совсем еще подросток, хочет усадить меня за столик для двоих, что стоят рядком вдоль боковых стен. Мотаю головой и усаживаюсь за свободный стол у окна, на четверых. Выкладываю на стол пачку «Шанхая». Девчонка приносит меню. Картинок в нем нет, но не беда – я давно питаюсь одним и тем же. Все равно в каждом ресторане готовят по-разному.

– Пива, два, холодных, «Сантори», сейчас, – говорю девчонке.

Кивает, записывает в блокнотик.

– Сейчас! Пива – сейчас! – повторяю ей. Почему-то всегда разговариваю с официантками вот так – на манер Терминатора.

Девчонка кричит громким и неприятным голосом. Одна из официанток, что копошатся у дверей, идет к холодильнику.

Приносят пиво.

Раньше я пробовал научиться пить его из стаканчиков, они – граммов на сто восемьдесят. Но тут проблема – или пиво пить, или постоянно его в эти стаканчики подливать. Поэтому пью всегда из горла. Да и как эти стаканчики мыли, мне неизвестно, но могу догадаться…

Откладываю меню в сторону и спрашиваю официантку, стараясь произносить с правильными тонами:

– Тебань нюжоу йоу мэй йоу?

Вкусная вещь – мясо на горячей сковородке. Не осточертевшая свинина, а говядина – нежная, сочная, с грибами! Сковороду, по виду напоминающую плоскую утятницу, приносят накрытой крышкой. Под крышкой все бурлит, шипит, скворчит, трещит и булькает. Надо выждать минуту-другую. Снимаем крышу, к потолку рвется столб пара. Масло еще пузырится, но мясо уже можно есть. Иногда, когда при мне это блюдо кто-нибудь из лаоваев пробует в первый раз и удивляется особенной мягкости мяса, я раскрываю секрет приготовления: чтобы добиться такого качества, повар где-то с полчаса держит во рту нарезанные ломтики; не жует, но именно держит, смачивая слюной. Мясо подвергается обработке ферментами, размягчается, и только потом его жарят. Одному повару с этим не справиться, поэтому на ресторанной кухне трудятся специально обученные люди – вся их работа в том, чтобы держать во рту мясо и по мере надобности сплевывать его на сковороду.

Вид слушателей-едоков всегда меня веселит. Замершие в руках палочки, приоткрытые рты с недожеванным мясом. А чего стоит взгляд… Такой, наверное, бывает у ребенка, если купить ему игрушку, которую он просил, и на глазах у него сломать.

Все это чушь, конечно. Никто мясо во рту не держит. Но лучше все равно не знать, почему оно такое мягкое. Вкусное – и хорошо, кушай. Не пожалеешь.



– Йоудэ, йоудэ! – кивает официантка.

Это хорошо, что есть. К ней я заказываю гунбао цзидин – мелко порубленное мясо курицы с арахисом. На Хайнане это готовят отвратно – с куриной кожей, да еще крошат туда огурцы… На Хайнане вообще готовят ужасно, особенно для туристов. Ну а в шанхайском гунбао цзидин важен соус, кисло-сладкий, как и положено. И в меру перца.

– Да, и еще вот что… – говорю с деланным раздумьем. – Флакончик байцзю принесите. Один. Для начала.

Приносят флакончик. Скручиваю пробку, выливаю в стакан для пива. Сто пятьдесят граммов.

– Ганьбэй! – говорю сам себе.



Будто ком влажных салфеток проглотил.

Тут же прикладываюсь к пивной бутылке.

Интересное чувство. Обжигающая водка и ледяное пиво играют в догонялки внутри организма.

Сошлись вода и пламень. Возникший от слияния пар расползается по телу, идет в жилу, обволакивает, сочится невидимым маревом сквозь поры кожи. Мне кажется, что вокруг моей головы образуется подобие нимба.

Желудок несколько раз прыгает, но смиряется. Глаза слезятся. Вытираю их салфеткой и замечаю, что на меня смотрит вся компания, что резвилась за круглым столом, и парень со страшной очкастой девкой, что сидят по соседству. Плюс несколько официанток у стойки.

Да, ребятки. Вот на таком топливе я и работаю.



Желудок опять дергается, но я быстро делаю несколько глотков «Сантори».

Лаобань из компании за большим столом показывает мне большой палец. Лицо его восхищенно-недоверчивое, как у третьеклассника, к которому в гости неожиданно пришел Дед Мороз.

Остальные кивают, лопочут по-своему и возвращаются к еде.

Кастрюля убрана. Официантки приносят им все новые и новые тарелки. Половина стола завалена объедками и выпавшими из блюд кусками.

По европейским меркам китайцы едят неаккуратно. Это еще мягко сказано – неаккуратно. Почти все поголовно чавкают, сплевывают кости и хрящи на стол или на пол. Рыгают, ковыряются в зубах, разбрасывают зубочистки куда ни попадя. Плюются и пердят. Курят как заведенные. Объевшись, блюют без смущения.

Рафинированные лаоваи морщатся и делают вид, что ничего такого не видят.

Я поступаю как местные. Разве что не чавкаю – просто не вижу в этом смысла. А все остальное – не грубость и не бескультурье, но простая забота о собственном удобстве, только и всего. Нет даже правила, как держать палочки: как хочешь, так и держи, как хочешь, так и ешь. Главное – ешь! Много ешь, шумно и весело. И делай это, как тебе нравится.

Европеец держит вилку в левой руке, а правой орудует ножом. Отрезая от мяса маленький кусочек, он отправляет его в рот и аккуратно промакивает губы салфеткой.

Американец поступает рациональнее: нарезает весь кусок мяса, откладывает нож, берет вилку в правую руку – поудобнее, и с аппетитом ест.

Китаец намного практичнее – он поручает нарезку повару, а потом ест в свое удовольствие. Причмокивая, порыгивая и разбрасывая все по столу.



Что заказывали лаобань и его компания, мне не видно, но весь их стол завален объедками. Прямо по Пушкину: «О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями»… Зато я вижу, что они пьют: классика жанра – красное вино, кажется, «Dynasty» – вперемешку со спрайтом. Разбавляют прямо в стакане, кричат: «Ганьбэй!» и выпивают. Вина немного, пара бутылок на всех (все же еще не вечер!), но со спрайтом на каждого получится по стакану-другому. Без всяких специальных заморочек и заедок под вино: сладкая свинина, острая говядина, пресные креветки, вареная рыба и жареная утка – все одинаково хорошо и вкусно. Фруктовый салат – яблоко, киви, банан под сладким майонезом. Свежие огурцы в арахисовом соусе. Огурцы, зажаренные с чесноком. Огурцы черт-те знает с чем еще…



Мне приносят еду.

Есть вещи, которых добиться от китайцев очень трудно: чтобы в «Макдональдсе» не бросали лед в стакан с колой и чтобы рис в ресторане приносили сразу, к основным блюдам. Нет, и лед непременно положат, и рис принесут обязательно в самом конце.

– Мифань! Сяньцзай, мифань! – говорю официантке. – Рис, сейчас! Принесите рис! Сейчас!

Кивает и пробегает мимо.

Минут через пять рис все же появляется. Специально для меня варили свежий, что ли?..

Принимаюсь за еду. Все очень горячее, пышет жаром и истекает соками. Хорошо, что в зале кондиционер. Но еда обжигает, поэтому заказываю еще пару «Сантори» на запивку.

Пока уплетаю действительно вкусное тебань нюжоу, в ресторан заходит компания лаоваев. Две тетки лет пятидесяти, в майках и бриджах; с ними рослый мужик, с седым венчиком волос на затылке и красной от жары лысиной. Оглядывают зал. Официантка ведет их к столику неподалеку от меня.

– Нихао! – приветствую гостей города, помахивая ладонью.

То, что это туристы, видно сразу У каждого на шее фотокамера и взгляд немного потерянный…

Вежливо кивают в ответ. Судя по всему– новозеландцы.

Усаживаются и долго изучают меню. Оно выдается всегда в единственном экземпляре на стол: китайцы предполагают, что заказывать блюда должен один человек, главный. Он опрашивает остальных, выясняет их пожелания, уточняет у официантки способ приготовления, всячески демонстрируя собственную значимость и разборчивость. Официанты охотно включаются в разговор, выказывая знание дела и жизни уже со своей стороны: консультируют, рекомендуют. Поэтому-то они не уходят, выдав меню, а торчат рядом, пока клиент думает – понятия «стоять над душой» в Китае нет.

Меню без картинок. Одна из теток пытается что-то в нем отыскать и даже вступает в контакт с официанткой. Через несколько минут беспомощно оглядывается на меня:

– Простите, вы говорите по-китайски?

Я делаю невнятный жест, будто меняю перегоревшую лампочку.

– Чего вы хотите?

Лаоваи хотят морепродуктов. Они вегетарианцы, но особого рода. Я даже узнаю новое для себя слово – пескадорианцы. Забрав у них меню, нахожу несколько «рыбных» иероглифов: суп и жареная рыба.

– Есть ли у них лобстер? – спрашивает мужик, подставляя лысину под потоки холодного воздуха, и та благодарно бледнеет.

Я не знаю, как по-китайски «лобстер».

Мужик пытается изобразить перед официанткой пантомиму: пучит глаза, шевелит пальцами на манер клешней.

Официантка теряется. Оглядывается, призывая кого-нибудь еще. Подходит еще парочка.

Мужик увлекается, совершенно входит в роль и угрожающе топорщит руки:

– Лобстер. Лобстер. Понимаете? Лобстер!

Я вспоминаю, как однажды пытался рисовать на салфетке баклажан. В результате девчонки-фууюаньки долго хихикали, разглядывая получившееся нечто – продолговатое и крайне неприличное на вид, а потом принесли мне рыбу.

– Лобстер! – не унимается мужик.

Теперь он изображает его одною рукою: выставил вперед усы – указательный и средний пальцы, а оставшимися ползет-перебирает по столу. Получается довольно похоже – между пустых тарелок снует взад-вперед волосатый лобстер, с ошейником в виде часов.

Я вижу, что официантки даже не пытаются понять, а просто с любопытством за ним наблюдают. Тогда меня осеняет, ведь я знаю, как будет «креветка»! Объясняю, что нужна такая же, только большая. Показываю руками размер.

Фууюаньки радостно кивают – поняли.

Пока лаоваям готовят еду, мы знакомимся. Одна тетка, действительно, новозеландка. Двое других – семейная парочка из Америки.

Туристы. Были сегодня в центре, теперь вот изучают город. Что их занесло в мои края, не понятно. Ищут чайный рынок. Я пожимаю плечами. Чай – не мой напиток.

Предлагаю выпить за знакомство. Тетки благодарят и отказываются. Мужик делает страдальческое лицо и похлопывает себя по карману рубашки:

– Сердце. Эта жара меня убьет. Только вечером, и то, если будет прохладно.

Ха, думаю я. Сердце…

Тетки спрашивают меня, откуда я.

– О! – восклицает новозеландка. – У нас много людей из вашей страны.

– У вас великая культура! – любезно улыбается мне американка.

– Уадка! – радостно вскрикивает мужик и подмигивает в сторону пустого флакончика.

Я учу его правильно говорить слово «водка».

Троица приехала в Китай на неделю: три дня в Пекине, два в Шанхае, потом в Макао и домой.

Восхищаются Поднебесной. Мой стаж проживания тут их впечатляет, просят рассказать что-нибудь о культуре и местных традициях.

– Я свои-то, русские, и то плохо знаю, а уж китайцев… Жизни не хватит, чтоб узнать, – машу рукой.

– Как же так?! – удивляются. – Ведь это безумно интересно!

Выходят повара и выносят на огромном блюде лобстера. Ставят в центре стола. Лобстер разрублен пополам, но – живой: медленно и печально шевелит усами.

Через минут пять его унесут обратно на кухню, и приготовят.

– Он живой! – таращит глаза американка. – Омайгад! Он живой!

– Конечно, живой. В этом-то весь шик.

Я дотягиваюсь палочкой до одной из суставчатых ножек страдальца, та вздрагивает.

– О нет! Не надо, пожалуйста! – кричит вдруг новозеландка и принимается в голос рыдать.

Американка, содрогаясь, хватает салфетку, наклоняется под стол.

У поваров-китайцев – растерянные лица. Жаль их, ребята ведь постарались от души, да и блюдо не из дешевых.

Со всех столиков глядят в оживлении.

– Добро пожаловать в Китай! – говорю проблевавшейся американке. – Добро пожаловать в настоящую жизнь!

Троица, не дожидаясь рыбы, поспешно расплачивается. Я хочу посоветовать им напоследок – сфотографировать блюдо с лобстером, но передумываю: все-таки они неплохие люди, хотя и лаовай.

Туристы прощаются со мной и уходят. Новозеландка продолжает рыдать и на улице. Трясет головой, словно контуженая.

Настоящая жизнь, ребятки, не похожа на рекламные проспекты.

Хотя что я могу знать о настоящей жизни?..



Бывшая жена была права – еще тогда, на Каширке.

Я не знаю жизни, не знаю людей. Не знаю себя.

Просто плыву по реке событий, отравляя все вокруг алкогольным выхлопом. Были периоды, когда я пробовал что-то писать, занимался спортом, увлекался кино.

А теперь я перестал даже читать.

Иногда я пытаюсь трепыхаться, совершаю поступки, что кажутся мне осмысленными, но это лишь осложняет мой дрейф.

Хочу понять: что я делаю не так, почему не могу жить в любимых городах, почему не могу остаться с любимыми людьми. Взять ту же Инну – ведь трижды пытался склеить разбитое, начать заново. В разных городах и в разное время, непонятно на что надеясь – на магическое «бог троицу любит» или на перемену среды.

Но бога нет, это я знаю точно, а среда изменится легко – надо лишь выпить еще.

Дринк, дринк, дринк.

Дэнс, дэнс, дэнс…



Первое письмо я получил зимой. Адрес незнакомый, подпись – «Пэри». Так звали собаку одного очень знакомого человека – не персидская же муза решила меня осчастливить…

Совсем короткое письмо.

«Привет!

Не знаю, может, и не нужно было тебе писать, но вот – написала. Не понимаю, что на меня нашло – взяла и набрала твое имя в Яндексе. Была приятно удивлена. Ты все же не бросил литературу. Когда станешь известным, буду гордиться знакомством.

Угадай, кто тебе пишет».



И угадывать нечего.



В конце письма, после смайликов, приписка:

«Наверное, нужно сильно пережить что-то, чтобы написать такое» – и ссылка на один из моих рассказов.

Альтернативное настоящее: люди разводятся, а их детей, с целью спасти от душевных травм, умерщвляют в специальной комнате – здесь же, на месте, прямо в загсе. Без проволочек и судов. Процедура называется «форсированным завершением жизненного цикла», после чего родителям выдают чистые паспорта – гуляйте, свободны.

Кажется, за этот рассказ я и получил рецензию в стиле «автор и Чикатило – одно лицо». Хотя, может, и за другой. Неважно, потому как в корне неверно. Чикатило был тихим, неприметным снабженцем, добрым семьянином, на хорошем счету у соседей и на работе. У меня так никогда не получалось.



Читал и перечитывал.

Несколько раз подводил стрелку курсора к «ответить».

Курил, роняя пепел на клавиатуру.

Наконец, написал:

«Инна».

Отправил.

О чем тут же пожалел.

Схватил телефон и набрал длиннющее, в несколько частей, сообщение для Ли Мэй. Пересказал ей «Песнь Песней», чуть ли не полностью. И следом еще одно сообщение – из сердечек и смайликов.

Она тут же ответила:

«Bay! Если бы ты был моим мужем, я бы подумала, что у тебя появилась любовница, и тебе немного стыдно передо мной».

Любовница…

Все гораздо хуже – бывшая жена.

«Конечно, нет. Просто я понял, как сильно люблю тебя!» Забыл ли я Инку?

В Москве она уверяла меня, что забуду, как только встречу «девушку в шелковом платье». Я бы больше поверил, что навсегда излечусь от пьянства, чем в то, что Инкино письмо оставит меня равнодушным.



Иногда мне кажется, что моя тяга к выпивке имеет болезненную природу – сродни чувствам к бывшей жене. И то и другое не доведет до добра, но мне наплевать на мифическое добро. Временами я ухожу в завязку, ищу замену, но это не что иное, как отсрочка и самообман.

Ты можешь не пить месяцами, годами, но ты никогда не будешь свободным. И обязательно вернешься к себе прежнему.

Начинается всегда по-разному. Порой приближение чувствуешь заранее – так, наверное, угадывают грядущий сход лавины: витают в воздухе едва заметные признаки катастрофы.

Идешь по городу, трезвый, в делах и заботах, и все у тебя хорошо. Сразу два издательства написали вдруг «уважаемый» и без привычного «к сожалению». Напротив, вежливо и строго, как завуч в школе, предлагают что-то «обсудить» и «подписать».

Идешь, автоматически отмечая:

вот лежит вдавленная в асфальт пивная пробка;

вот гордое величие полок с выпивкой в магазине «Продукты» – ты видишь их, когда рассчитываешься за пакет кефира;

вот два мужика потягивают у метро пиво «Старый мельник»;

вот синий зонтик уличного кафе с логотипом «Балтики» – «трешка» уже не та, что раньше, но разливная «семерка» вполне ничего… во всяком случае, весной была ничего;

вот запотевшие очки студента-ботаника, как бутылка «беленькой» с ледничка;

вот шибают в нос разносолы в крытом павильоне рынка…

Сглатываешь набежавшую слюну.

Покупаешь к огурцам и маринованному чесноку небольшую плоскую бутылочку. Для вкуса. Да и сыро сегодня. С утра моросит…

Обнаруживаешь себя несколько дней спустя на другом конце города, без обуви, обоссавшегося и замерзшего до полусмерти.

Иногда все случается разом и вдруг – и позднее, отлежавшись в сушняке, психозе и фобиях, вспоминаешь, что же послужило толчком, что обрушило, будто выстрел в горах, твою снежную лавину…



Целую ночь я пролежал, разглядывая зеленый глазок кондиционера у потолка. Сочинял в мыслях ответные письма. Сдержанно-равнодушные. Беспощадно-холодные. Восторженно-глупые. Дважды собирался сходить в ночной магазин за чем-нибудь крепким, из местного бухла, чтобы нажраться и забыться.

Посветлевшее небо образумило – скоро на работу.

Принял душ, в попытке сбросить, смыть напряжение. Пробовал думать о Ли Мэй, но сказались или привычка или возбуждение от письма – кончил я, отчетливо представляя Инку…



Оставалось лишь смириться: я не сумел избавиться от прошлого.

Первое, что сделал утром, – полез проверять почту. Два непрочитанных письма, оба – от «Пэри».

«Да, это я».

Второе чуть больше:

«Я не знаю, как выразиться… Набираю текст и стираю. Снова набираю, перечитываю и опять удаляю все. Сейчас напишу как есть и тут же отправлю. А ты уже решай сам. Сейчас соберусь… Если тебе неприятно общаться со мной, просто не отвечай, ладно? Я ведь не знаю, как ты живешь. Может, влезла в твою жизнь, и совсем некстати… В общем, я рада, что ты узнал меня, очень, правда. А остальное, как ты решишь. Уфф. Вот».