– Мне трудно понять, шутишь ты или говоришь серьезно, – улыбнулась она.
– Я сам не понимаю, так что не волнуйся. Но насчет пения – я абсолютно серьезен. Страшнее нашего русского пения за праздничным столом может быть, пожалуй, только одно – караоке. Есть два самых страшных зла на Земле – атомная бомба и караоке.
– Ты, правда, так думаешь?
Мне показалось, она огорчилась даже больше, чем когда узнала, что мой знак зодиака не слишком хорош в сочетании с ее Львом.
Я растеряно огляделся – в поисках предмета, которым мог бы себя убить.
За соседним столиком сидела пожилая пара европейцев: седая старушенция и ее спутник, похожий на высохшую ящерицу. Они чинно поедали крохотную тонкую лепешку, выдаваемую в кафе за пиццу.
Я увидел на их столе пластиковый зубчатый ножик. Немедленно захотелось отобрать его и в страшных мучениях отрезать себе язык.
– Видишь ли… В Москве мои соседи однажды купили себе домашнее караоке. И когда они напивались, то есть почти каждый день, они начинали петь в микрофон. Особенно ночью. Сначала я думал, что у них воет огромная собака, но потом стал различать слова – певцам особенно нравились тюремные романсы. С тех пор я не люблю это занятие. А еще в прошлом году мои студенты-выпускники затащили меня на прощальной вечеринке в такое специальное место, с телевизорами и диванчиками…
– KTV, – кивнула Ли Мэй.
– Да, караоке-бар. Оказалось, они специально для меня заказали там русские народные песни, которых, к стыду своему, я полностью не знал ни одной. И пытались заставить меня петь вместе с ними. Я объяснял, что не нужно этого делать, но куда там… В общем, когда я пробасил им пару строчек из «Дубинушки» – есть у нас такая песня, только тогда они забрали у меня микрофон и согласились, что лучше мне просто сидеть и слушать. А сами часа два пели, и наши песни, и ваши, и на английском…
– Мы, китайцы, любим петь.
– Это я заметил, – сказал я, вспомнив письмо Ласа. – Меня поначалу поражало, например, когда едет себе человек на велосипеде и поет самозабвенно. Или гуляет в парке, громко что-то распевая. Что самое интересное – не пьяный и не сумасшедший.
– Мы открытые люди, наверное. А вы, европейцы – северные народы. Более скрытные.
Я задумался.
– А ты знаешь… Пожалуй, ты права. Ведь нам для веселья почему-то почти всегда выпить нужно. Чтобы расслабиться, раскрепоститься. Тогда и петь начинаем. Вы же, шанхайцы, прекрасно обходитесь и без этого. А ведь мы, наоборот, себя считаем душевными, свободными и открытыми. А вас, китайцев – себе на уме, замкнутыми и хитрыми.
– А меня? Какою ты считаешь меня? – хитро прищурилась она. – Тоже такою?
– Слуга не вправе обсуждать достоинства и недостатки принцессы… – смиренно возвестил я.
– Не увиливай. Иначе вызовешь монарший гнев и впадешь в немилость! – строгим тоном сказала она, упреждающе выставив палец и подыгрывая мне.
Пока мы разговаривали, дождь утих и лишь гонял в воздухе мелкую морось ветер с реки.
– Тебя я считаю самой прекрасной на земле, – положив краснолицего Мао под блюдце, ответил я. – Поехали!
Поднялся и потянул Ли Мэй за руку.
– Куда? – растерялась она, хватая сумочку и телефон.
– Конечно, в KTV. Петь будем. Ведь именно этого тебе хочется? Угадал? Только скажи водителю адрес.
Бог ли в тот день был на моей стороне, или просто удача – не знаю. Но нам удалось поймать такси сразу же, что в дождливый день в Шанхае сделать почти невозможно.
На заднем сиденье «фольксвагена» мы непрерывно целовались – похоже, в машине Ли Мэй чувствовала себя отгороженной от внешнего любопытного мира, ведь даже водитель был скрыт за мутной пластиковой перегородкой, а то, что он все время бросал на нас взгляды – через зеркало заднего вида, замечал лишь я. Ли Мэй, в девчоночьей манере прикрыв глаза, гладила меня по плечам и по спине.
За окнами такси на город опускались, пронзаемые фарами машин, уже по-настоящему глубокие сумерки.
Минут через десять мы подъехали к почти неосвещенному брутального вида зданию, лишь над входом переливались гирлянды огней и высоко в небе синим светом горели латинские буквы «KTV».
Я обратил внимание Ли Мэй на темноту окон.
– Конечно, – сказала она. – Половина окон декоративные – зачем они в KTV? А на других этажах – наверное, офисы. Уже шестой час, все разошлись.
Мы поднялись по широким ступенькам, вместе с группой солидных пожилых мужчин. Их сопровождала средних лет китаянка в строгом деловом костюме, с папкой в руках.
– Видишь, – шепнула мне Ли Мэй, – японцы приехали отдохнуть. Наверное, отпраздновать сделку. Все любят петь.
– Их соотечественник и изобрел караоке, ничего удивительного. Мне больше интересно, как ты узнала, что это именно японцы – они же молчат. А женщина – она кто?
– Китаянка, переводчик. Я бывала в Японии дважды: первый раз с папой ездила на каникулы, когда еще в школе училась, а последний раз летала сама – в этом году, в Токио.
«Боже… Она еще недавно в школе училась…»
К этому я никак не мог привыкнуть.
– Они совсем другие, не похожи на нас, – продолжала Ли Мэй шепотом, пока мы шли по не слишком опрятному пустому холлу к лифтам. – Ни внешне, ни по характеру.
– Наверное. Хотя, если честно – я с трудом их отличаю. С другой стороны, я всегда узнаю русских среди лаоваев, никогда не путаю их с американцами или европейцами.
– Но ведь твоя страна – тоже Европа, разве нет?
– Весьма условно, Ли Мэй, весьма условно.
Звякнул приехавший лифт. Пропустив разом загомонивших японцев – теперь и я убедился, что это были именно они – мы вошли в отделанную металлом кабину лифта за ними следом.
Переводчица, о чем-то коротко спросив Ли Мэй, нажала на кнопку «8».
Я положил руки на плечи Ли Мэй и поцеловал в пахнущую яблоками макушку.
Один из японцев, самый пожилой на вид, вдруг подмигнул нам – как мне показалось, одобрительно.
«И впрямь, не похожи» – подумал я, прежде чем мы приехали и двери раскрылись.
Ударил в глаза яркий свет. Чуть приглушенная, но все же мощная музыка завибрировала внутри меня.
В большом зале с багровым ковролином было людно, накурено и шумно. Вдоль стен располагались диваны, кресла и пуфики. Все они были облеплены людьми. Мест не хватало, и многие стояли тесно или объединялись в группки по всему залу. Почти все, даже девушки, курили. Галдели, стараясь перекричать музыку. Пробегали не то охранники, не то распорядители с блокнотами в руках и наушником в ухе, на ходу что-то крича в портативные рации. Важно прошла мимо девица в ботфортах и яркой желтой мини-юбке, сделанной, будто из куска полиэтилена. В руках у нее покачивался поднос с пакетиками закусок и сладостями.
Напротив дверей лифта я увидел нечто вроде стойки гостиничного ресепшен. Туда и потянула меня за руку радостная Ли Мэй. Ошарашенный, я оглядывался по сторонам. Разумеется, со всех сторон смотрели и на меня.
– Не думаю, что лаовай тут частые гости! – крикнул я, склонившись к Ли Мэй, пока она искала что-то в своей сумочке возле стойки. – Я тут явно «белая ворона»! Все пялятся!
– Расслабься! – ответила она, но я скорее прочитал это по губам, нежели расслышал. – Какое тебе до них дело… Забудь о них!
«Интересно, она пародирует меня и мои слова, там, на набережной, или действительно так считает…»
Я дождался, когда Ли Мэй нашла, наконец, что искала: пластиковую карточку с логотипом заведения – какими-то голубыми завитушками, такие же были нарисованы на стене позади служащих за стойкой – и притянул ее к себе. Склонился. Она, напротив, привстала на цыпочки, послушно подставив губы.
Пока мы целовались, служащая в белой рубашке невозмутимо заполняла квитанцию.
– Я заказала один час! – оторвавшись от меня, крикнула Ли Мэй.
Расписалась, подхватила листок и потащила меня в настоящий лабиринт коридоров с номерами и указателями на стенах. Мы шли мимо дверей, похожих на странную смесь гостиничных с офисными – массивных, с длинными золочеными ручками и узкими вертикальными окошками почти во всю длину.
Музыка здесь звучала намного тише; только если вдруг одна из дверей распахивалась и оттуда кто-нибудь выходил – раздавалось усиленное и искаженное микрофонами пение.
– А что это за люди, там, в зале? – поинтересовался я.
– Очередь на кабинет.
– А мы, почему без очереди? VIP-персоны, что ли?
– Нет. Просто у нас кабинет на двоих, маленький. А они ждут, когда освободятся большие.
Ли Мэй тут была явно как рыба в воде. Сверяясь с написанным на квитанции номером, она уверенно тянула меня в очередной поворот лабиринта. Иногда мы натыкались на все тех же охранников-распорядителей. Словно злодеи-фашисты из компьютерной стрелялки «Wolfenstein», они или появлялись неожиданно, или стояли, замерев, по углам коридора.
– Хуаньин гуанлин! – вместо грозного окрика «Halt!» говорили они нам и любезно указывали дорогу.
Наконец мы добрели до нужной комнаты. Внутри – кожаный диван буквой «С», низкий столик с блюдцем, полным конфет и арахиса. На плавно изогнутой ножке – дисплей. Напротив дивана – огромный экран, чуть не во всю стену.
Ли Мэй незамедлительно принялась тыкать пальцами в дисплей – вылитый сенсорно-тактильный интерфейс с корабля «Энтерпрайз» из «Star Trek».
Появился служащий с папкой. О чем-то спросил меня, я не понял и оторвал Ли Мэй от ее увлекательного занятия.
– Он спрашивает, что мы будем заказывать. Хочешь пиво?
– Нет, пожалуй. Лучше сок. Буду привыкать веселиться, как вы, южане.
– О-о-о… – несогласно потрясла рукой Ли Мэй. – Видел бы ты, сколько может выпить мой папа! Так что заказывай, не стесняйся.
– Спасибо! – Я усмехнулся. – И все же, лучше – сок. А ты что будешь?
– Я? Ничего. Я же буду петь. Для тебя.
Отослав работника, я развалился на удобном диване, наблюдая за тем, как Ли Мэй разбирается с электронным меню.
Неужели я втюрился в девчонку настолько, что добровольно пришел в караоке, и не просто сидеть и страдать, но ждать, когда она запоет…
Нет.
Не втюрился, и не в девчонку.
Я – влюбился.
Влюбился в самую прекрасную девушку на земле.
По экрану пробежали непонятные мне иероглифы.
Ли Мэй проверила микрофон, отрегулировала громкость.
Начался красочный клип – что-то про школьную любовь, как я понял. Симпатичный паренек пел задушевно – судя по выражению его лица, но слышно его не было: комнату заполнил поначалу тихий и вкрадчивый, но мало-помалу крепнущий голос Ли Мэй.
К концу клипа она вошла во вкус. Пела, совершенно позабыв про меня, прикрыв глаза, не глядя на возникающие на экране иероглифы, не следя за коллизиями клипа, а там – безутешно рыдал симпатяга-парень, в то время как его подруга уезжала на велосипеде с другим.
Я не знаток женского вокала, но, слушая Ли Мэй, вдруг поймал себя на том, что наслаждаюсь ее пением. Куда лучше слушать звонкий девичий голос, тем более – своей любимой, чем мужской, пусть и певца-профессионала. Поэтому, сидя в позе отдыхающего барина, я покачивал ногой в такт музыке и смотрел то на экран, то на Ли Мэй.
Следующий клип оказался песенкой задорных близняшек-азиаток в морских костюмчиках о том, как хорошо быть маленькой девочкой. Я улыбался: Ли Мэй, сидя на диване рядом со мной, умудрялась пританцовывать ногами и размахивать руками.
Потом на экране облетала цветами вишни весна, а красавица в кимоно томно сидела у очага – как оказалось, Ли Мэй могла петь и по-японски.
– Но я умею только петь, а говорить – совсем чуть-чуть. Только то, что выучила из аниме, – пояснила она, выбирая новый клип.
– Кстати, кое-кто обещал мне спеть «Подмосковные вечера», – напомнил я ей.
Она оторвалась от монитора, взглянула из-под челки:
– О боже… Ты и впрямь все помнишь.
– Я же…
– Лаоши-и-и! – протянула она, передразнивая и меня и себя. – Ну, хорошо. Только это старая песня. Сейчас поищу…
Тонкие пальцы забегали по дисплею.
– Послушай, я хотел узнать, – сказал я, пользуясь паузой. – А почему, пока мы тут сидим, к окошку в двери уже раз пять, наверное, подходили служащие и смотрели?
– Ну… это всегда так. Чтобы… – Она явно смутилась. – Некоторые могут заниматься тут чем-то неприличным, а по правилам – нельзя. Вот и проверяют.
– Неприличным – это чем?
Я изобразил непонимание.
– Не разыгрывай меня. Ты же прекрасно понимаешь, чем.
В эту минуту за окошком промелькнул очередной служащий. Приблизив лицо вплотную к стеклу, всмотрелся и отошел.
– Вот, нашла!
Ли Мэй вопросительно посмотрела на меня.
– Правда, хочешь послушать?
Я кивнул.
К моему удивлению, на экране появились силуэты разведенного Дворцового моста и шпиль Петропавловки на фоне сиреневого вечернего неба.
Заиграла знакомая мелодия, побежала полоска, закрашивая иероглифы синим. Я узнавал виды Петербурга, перемешанные с московскими: Зимний, Кремль, фонтаны Петергофа, храм Василия Блаженного, Спас на Крови, Большой театр…
Ли Мэй старательно пела по-китайски, с интересом глядя на экран.
По моим расчетам, с минуты на минуту к нам в окно должны были снова заглянуть. Я поднялся, подошел вплотную к двери и вжался лицом в стекло, так, чтобы нос задрался на манер свиного пятачка. Услышал, как озадаченно сбилась с мелодии Ли Мэй, но все же продолжила петь.
Расчет оправдался: не простоял я и минуты, как с другой стороны узкого окна показался белый силуэт служащего. Машинально он приник к стеклу, пытаясь заглянуть к нам, но все, что смог увидать, была сплющенная физиономия лаовая. Не знаю, закричал ли он, но отшатнулся резво, аж подпрыгнул.
Я отбежал к дивану и уселся, как ни в чем не бывало. Спустя пару секунд к нам в дверь постучали и зашли сразу два работника. Ли Мэй бросила микрофон на диван и, хлопая себя по коленям, хохотала, сквозь смех, извиняясь перед персоналом.
Служащие, покивав, исчезли.
– Я уж начал думать, они нас выгонят.
Я обнял Ли Мэй, поцеловал в шею.
Она шутливо оттолкнула меня.
– А ты, оказывается, хулиган.
– Да, я такой, – напустив побольше самодовольства, важно кивнул я. – Не знаю, как там насчет Льва и кому с ним тяжело, но вот с хулиганом тебе придется повозиться, перевоспитывая.
– Ну, нет… Если твоя мама не справилась, то куда уж мне… Скажи, а на уроках своих ты тоже хулиганишь? Или там ты другой – в костюме, рубашке, при галстуке? Может, даже в очках?
– Да, на урок я надеваю строгий костюм, очки, еще для солидности – накладные лысину и живот. И прицепляю бороду, как у Маркса, мы же с ним одного зодиакального знака. Правда, сейчас борода висит на балконе, проветривается. И там, кажется, поселились ласточки и мыши… Смотри, они к нам до сих пор не заглянули после этого, – кивнул я на дверь.
– Ты их напугал, у них стресс.
Ли Мэй взглянула на часы.
– Пора. Я уже и напелась и насмеялась. Надо ехать в кампус.
Я взял ее за руку.
– Постой.
– Что? – насторожилась она.
– У тебя чудесный голос. Мне действительно нравится, когда ты поешь.
– Я не верю тебе!
Весело тряхнула челкой.
– Ты врун и хулиган. Ты же говорил, что ненавидишь караоке.
– Это я тогда врал. А сейчас – говорю правду.
Перед моим носом задвигался, будто маятник метронома, ее указательный палец.
– Нет уж, товарищ Мао, на этот раз ты меня не проведешь.
Вдруг она посерьезнела.
– А вообще… Я бы хотела, чтобы ты меня не обманывал, даже в шутку. Ведь я китаянка, а значит, очень наивная и доверчивая девушка. У нас принято верить мужчине…
На этот раз уже я изобразил пальцем движение метронома.
– Даже не пытайся меня на это купить. Я все же не турист и несколько лет прожил в Китае.
Мы оба рассмеялись.
– И все же… Скажи, ты действительно любишь меня?
– Да. Я люблю тебя. Хочешь, скажу тебя по-китайски?
Она кивнула.
– Во ай ни.
Ли Мэй порывисто обняла меня. Поцеловала.
Наконец – сама. Первая.
Обратно мы решили добираться на метро – оказалось, по наземке тут по прямой всего несколько станций.
Рассказал Ли Мэй о московском метро – шумном и старом, но романтичном.
– Почему? – удивилась она.
Мы как раз ступили на эскалатор и поднимались, стоя на одной ступеньке. Можно было бы сказать «плечом к плечу», но она была значительно ниже.
– Встань чуть повыше, – попросил я Ли Мэй.
Она шагнула. Взял ее за талию и развернул к себе. Поцеловал. Тут же повернул обратно – подъем закончился.
– Удобно? – подмигнул ей.
Довольно кивнула.
– Только у нас, в Москве, эти лестницы бывают длинные-предлинные. На несколько минут точно хватает. Поэтому влюбленные не теряют времени даром…
На секунду я погрустнел. Ли Мэй мгновенно заметила.
– Ты в порядке? Что случилось?
Заглянула мне в лицо.
– Да все хорошо… Просто жаль, что день закончился.
Говорить ей о том, что мне некстати вспомнился длинный эскалатор на «Тимирязевской», я не стал. Инку, когда только начали встречаться и не жили еще вместе, провожать было неудобно – от метро до ее дома всего пара минут ходьбы, не нацелуешься. Если ее мать углядывала нас в окно – а женщина она была зоркая! – непременно выходила в подъезд, а то и на улицу. Инкиной матери я побаивался: она работала водителем трамвая и запросто, в одиночку, могла тягать трамвайную сцепную железяку.
Зато на эскалаторе мы своего не упускали… Аж губы опухали…
– Но ведь мы увидимся. Я два дня буду занята, а на выходных – полностью твоя!
Светлая радость мягко стукнула в сердце, прошлась по нему, разогнав тени прошлого.
«Полностью твоя».
Какие эскалаторы?.. Нам, влюбленным, постелены все земные поля. Чтобы петь – во сне и наяву.
Я дышу. Я живу. Я люблю.
Раздались трели свистков – смотрители станции, пожилые дядьки в серой форме с повязками на рукавах, предупреждали о прибытии поезда…
…Вечерний кампус порадовал малолюдностью. Лишь на площади перед входом, как всегда, шла суета: раздвигали толпу желтые, зеленые, красные такси, копались в лотках с дисками студенты, суетились охранники.
Мы дошагали до середины кампуса.
Едва различимо серел монумент Мао.
– У нас было прекрасное свидание… – Ли Мэй прижалась губами к моему плечу, голос ее звучал глухо. – Я так волновалась утром…
Знала бы она, как волновался я…
– Жаль, что уже пора. Общежитие закрывают в одиннадцать.
– Еще куча времени!
Я взглянул на часы.
– Оно пролетит, я не замечу и опоздаю. И меня не впустят до утра.
Я решился.
– Хочешь, пойдем ко мне.
Она не ответила, но я почувствовал, как напряглись ее плечи, и застыла спина.
– Извини… – дернула она ремешок своей сумочки. – Мне действительно пора.
Аккуратно высвободилась и торопливо, почти бегом, скрылась в боковой, едва освещенной аллее.
Я догнал ее, осторожно тронул за руку.
– Извини… Я не то имел в виду…
В темноте я почти не видел ее лица.
– Ну что ты, все в порядке. Я просто не могу привыкнуть…
Она подалась ко мне.
Под звон комаров и мерное поскрипывание какого-то ночного жука мы процеловались минут пять.
– Все, я побежала! – снова вывернулась она из моих рук. – Во ай ни.
– Во ай ни.
Стук каблучков…
Я остался в темноте один.
Огляделся.
Влажный мрак и тишина, если не считать скрипучих трелей.
Возле моего лица плавно покачивалась черная лапа невысокой пальмы. Задрав голову, я увидел зубчатую гряду макушек кипарисов и беззвездное небо.
Пахло чуть застоявшейся водой.
«Темные аллеи какие-то…»
Щелкнул зажигалкой, сделав пламя посильнее.
Осветился лишь пятачок под ногами, я даже разглядел рисунок на плитах – две птицы, не то цапли, не то журавли, сплелись в круг наподобие символа «инь-ян».
Зажигалка моя раскалилась, обожгла пальцы. Огонек погас. Темнота вокруг стала совсем непроглядной.
В субботу утром я занимался в пустом по случаю выходного дня спортзале. Чуть позже набежит народ, займет беговые дорожки, рассядется по скамьям для жимов – попивать чай и болтать. Заиграет умиротворяющая музыка, тягучая и сладкая китайская попса, и занимающиеся начнут с удовольствием подпевать на весь зал тонкими голосами. Пока же было мое время, и я старался не терять его даром. Нанизывал на гриф штанги пахучие, прорезиненные «блины» – красные двадцатипятки, желтые двадцатки, синие пятнашки. Укладывался на скамью. Проводил ладонями по шероховатому грифу. Выжимал раз за разом, чувствуя бушевавшую во мне волну силы и радости.
Добавил пару черных десятикилограммовых дисков. Еще подход. И еще один. Легкая эйфория от собственной мощи кружила голову… Заглянул менеджер Ван – поджарый и смуглый парень лет тридцати. Посчитал вес на штанге, довольно кивнул.
– Сегодня твой рекорд, да? – спросил по-английски.
Я вытер лицо полотенцем.
– На пять килограммов, мужик. Ты за всеми успеваешь следить?
– Работа такая!
Ван сделал ответственное лицо.
– Такие, как ты, у нас в зале нечасто бывают.
– Ну, так дай мне скидку. Буду вам рекламой, а с тебя – бесплатный абонемент на следующий год.
Ван хитро рассмеялся:
– Осилишь двести – тогда поговорим.
– Ловлю на слове, – подмигнул я ему. – Ну-ка, скажи мне, для бодрости… Помнишь, учил тебя?
Ван вздохнул и наморщил лоб. Старательно выговорил:
– Тлабота, негыла, соце ишоу высако! Я засмеялся.
Ван почесал подбородок:
– Не понимаю, как ты говоришь на таком языке. Кстати, что это значит?
– Это такой лозунг. О трудовой дисциплине.
– Тогда работай!
Ван хлопнул меня по плечу.
– Я потом научу тебя китайским лозунгам.
– Нет, хватит работы на сегодня. У меня еще свидание днем. Ван оживился и учинил настоящий допрос:
– Неужели? С иностранкой? Или она китаянка? Где познакомился? Хороша? А подруга есть у нее, одинокая?
– Э, э, э!.. – осадил его. – Иди работай.
Смеясь и напевая что-то, Ван направился в зал йоги. Гудели потолочные вентиляторы, в окна бил яркий солнечный свет, доносилась музыка с площадки возле зала – непременный атрибут китайского утра, тем более в парке.
В раздевалке услышал знакомую мелодию: ревела моя «Nokia». Подбежал к шкафчику, распахнул дверцу, схватил трубку. «Ли Мэй вызывает» – обрадовала надпись. – Да!
– Привет! – бодрый голос. – Ты где?
– В парке.
– Хм… Гуляешь?
– Тут фитнес-центр, прямо в парке.
– Это через речку который? – Да.
– Долго еще будешь там?
– Закончил уже.
– Подождешь меня? Хочу посмотреть.
– В другой раз, хорошо? Давай лучше у входа встретимся. Погуляем.
– Давай. Я уже позавтракала. Через полчаса буду. Бай-бай!
На площади перед входом в парк было не протолкнуться. Ослабевая лишь на минуты, когда светофор над ближайшим проспектом загорался для пешеходов красным, людской поток валил к арочным воротам с темно-серыми львами. Семьями, группами, поодиночке и парами. Ковыляли пенсионеры, размахивали сцепленными в «замок» руками влюбленные. По-хозяйски властными жестами, покрикивая, руководили своими семействами деловые отцы. Дети, уже перепачканные мороженым, носились под ногами взрослых или восседали в колясках. Из кресел на колесах отрешенно смотрели на мир потемневшие от времени старики, даже по жаре укрытые пледом, – их катили не то родственники, не то сиделки.
Высоко вскидывая колени, в ворота вбежали два лаовая, с лицами пожилых и разумных сайгаков, с налобными повязками, оба в ярких трико. Этих я знал: побегав по парку, они потом часа два будут упражняться в спортзале, подчеркнуто заботливо страхуя друг друга. Голландцы, обоим за сорок, ближе к пятидесяти. Я был убежден, что это парочка гомосексуалистов. Ван тоже так считал, но относился к ним терпимо. Впрочем, у него работа такая.
Время от времени тарахтели трехколесные мотоциклы – единственный транспорт, которому разрешено заезжать в парк, на нем ездят самостоятельные, активные инвалиды. Правда, рожи у седоков попадались такие, что я невольно вспоминал Моргунова в «Операции „Ы“ и его вопль: „Где этот чертов инвалид?!“»
Чуть в стороне от входа, собрав толпу любопытных, пенсионеры широкими кистями выводили на плитах площади иероглифы. Кисти они обмакивали в ведерко с обычной водой.
Жизнь такой каллиграфии под шанхайским солнцем – мимолетна. В этом мастера вместе со зрителями и находят особую прелесть. Меня всегда удивляло, что чуть ли не половина зрителей – смуглые, плохо одетые, явно деревенского вида и почти наверняка неграмотные приезжие. Торговцы, рабочие, обслуга… В выходной день они одевались получше, кто как мог, и шли с утра погулять в парке. Первое зрелище поджидало их прямо у входа – движения влажной кисти по серому камню, символы-образы, живущие столь коротко…
Между тележками с сахарной ватой и продавцами воздушных шариков бродила огромная пузатая курица в резиновых сапогах – раздавала рекламные буклеты KFC. Коротая время, я пробовал разглядеть, кто внутри дурацкого костюма, парень или девушка. Заметив мой интерес, курица засеменила вперед.
Рука в белой матерчатой перчатке, скрывавшаяся под одним из крыльев, протянула мне яркую бумажку Я принялся скорее всматриваться в текст, чем вчитываться. Угадывал, выхватывал знакомые отдельные иероглифы и целые сочетания. Чтение китайского текста утомляет намного меньше, чем попытка его воспринять на слух. У каждого иероглифа своя и только своя форма, а звуки зависят от тонов, да и произносят их – как вздумается. Китайцы сами друг друга часто не понимают, и тогда принимаются рисовать пальцами в воздухе или на ладони нужный иероглиф.
– Упражняешься? – раздался сбоку веселый голос.
Так захватило дух, что чуть не выронил бумажку. Скомкал ее, сунул в карман.
Мы поцеловались. Обнялись.
На Ли Мэй была полудетская розовая футболка с белым Снуппи. Такой же розовый зонтик, только с голубыми цветочками, бросал призрачную, но все же тень на ее распущенные волосы. Косметики я не разглядел, разве что едва заметно подведенные глаза.
Я оглядел ноги Ли Мэй – в джинсовых шортах и новых босоножках на высоком каблуке.
– Уверена, что гулять по парку на каблуках – самое оно? – с сомнением спросил я Ли Мэй.
– Вполне, – ответила она. – Да и с тобой мне так удобнее.
Я закинул на плечо рюкзак с тренировочной формой.
– Ну, пошли?
Взяла меня под руку.
Я кивнул в сторону каллиграфов:
– Хочу научиться, как они. Тоже буду рисовать по утрам. Думаю, вокруг меня народу побольше соберется.
– Иероглифы не рисуют. Их пишут.
– Да ну?
По центральной аллее, мимо клумб и танцующих под «музыку» пенсионеров, мы зашагали к небольшому озеру. Я старался приноровиться к шагам Ли Мэй: отвык ходить с кем-либо под руку, то и дело сбивался на привычную медвежью развалку, стыдясь своей неуклюжести и громоздкости.
Взгляд мой остановился на одном из рекламных щитов вдоль аллеи. Среди белоснежек, микки маусов, гуфи и прочих диснеевских дональдов в глаза мне бросился постер из мультфильма «Красавица и Чудовище». Я вздохнул, утешая себя счастливым концом этой истории.
– Любишь мультфильмы? – вдруг спросила Ли Мэй.
– Нет, – вздрогнул я. – Американские – точно нет.
– Я тоже. Вот японские – другое дело. До сих пор смотрю.
На мой взгляд, японская анимация – безумие чистой воды, к тому же плохо нарисованное, но я не стал делиться этим ценным наблюдением с Ли Мэй.
Лазурно-золотистый купол неба сиял над нами.
Ли Мэй то складывала зонт в тени ветвей деревьев, то раскрывала опять, едва мы выходили на мостик через ручей или на открытую часть дороги.
Я подтрунивал над ней и китаянками вообще, над их любовью к белой коже, солнцебоязнью и страстью к всевозможным отбеливателям – кремам, мылам, гелям…
Ли Мэй вдруг сложила зонтик и решительно зацокала по плитам дорожки к ближайшей урне в виде пингвина.
Я едва успел спасти зонтик из распахнутого клюва жестяной птицы.
– Ну, я же просто шутил… У меня в стране считают, что человек с белым лицом – нездоровый, больной. Под зонтиком надо ходить, только когда дождь.
– Тебе смешно, – отвечала она, оглядываясь. – Вон, посмотри!
Ли Мэй кивнула в сторону скамеек. Возле них я увидел невысокую, очень смуглую работницу в синем комбинезоне и остроконечной соломенной шляпе. Она вытряхивала мусор из урны в большой блестящий черный мешок.