И все же этот запах… Сигаретного дыма. Единственный порок, которому Кэтрин никогда не предавалась, потому как одно лишь упоминание о курении вызывало у нее тошноту. Не одна вечеринка была спешно покинута, не один хахаль отвергнут, не один предмет одежды выстиран и перестиран заново, потому что она была слишком чувствительна к отраве, витающей в воздухе, оставшейся у него на губах, прилипшей к ткани. Особую опасность представляли собой отели и арендованные автомобили. Предупреждения «Не курить» частенько игнорировались, и никакая уборка или освежение воздуха не могли полностью устранить последствия нарушения. Так что ей потребовалось лишь пару раз втянуть ноздрями воздух, чтобы понять, что в ее доме кто-то курит.

БУМ!

Совершенно отчетливо – даже эхо с треском заметалось между стенами. Прямо за дверью. Что-то упало. Или кто-то что-то передвинул. В доме кто-то есть. Никаких сомнений.

По комнате скользнула какая-то тень. Резко повернувшись к ней, Кэтрин поняла, что это лишь ее собственное отражение в зеркале над туалетным столиком Ребеки, смотрящее на нее широко раскрытыми глазами со слегка безумным выражением лица. Соскользнув с кровати, она прошлепала к туалетному столику и открыла шкатулку, чтобы достать пистолет Ребеки. Подкравшись к двери спальни, услышала какое-то движение внизу, а запах дыма стал еще более отчетливым. Опасливо выйдя из своей комнаты на верхнюю площадку лестницы, Кэтрин перегнулась через перила. Казалось, что ступеньки уходят куда-то в бесконечность, пропадая в глубоком колодце мрака. Но кто-то или что-то определенно двигалось там, внизу.

Добравшись до подножия лестницы, она увидела какую-то фигуру, скользящую по гостиной, и как можно тише шагнула к краю выдвижной двери, выступающему из стены. Подняла пистолет.

— Просто я создал их с помощью волшебной шляпы… — попытался объяснить я.

«Офигела, что ли? Ты даже не знаешь, как пользоваться этой хреновиной!» – промелькнуло у нее в голове.

— Хорек, созданный Вечным Учеником? — Смерть задрожала так, что кости загремели. — Так я и знала! Только существо, созданное Вечным Учеником, способно последовать за Смертью в ее царство. Но этому больше не бывать! Я положу конец охоте на Вечного Ученика. Ты, единорог и этот ваш волшебный хорек — все вы пойдете со мной. Сегодня победа будет за Смертью! — Она усмехнулась: кажется, к ней вернулось самообладание. — Как, впрочем, и всегда.

Оставалось надеяться, что хотя бы вид пистолета отпугнет незваного гостя.

Мягкая шкурка единорога потерлась о мою ногу.

«Или спровоцирует его выстрелить в ответ».

— Если нам суждено уйти, — тихо проговорило великолепное животное, — то мы уйдем вместе. Я не хочу жить без тебя.

Взявшись рукой за дверь, Кэтрин резко задвинула ее в стену. Та с громким «бум!» отъехала по направляющим до упора.

— Правда? — сказал я несколько рассеянно, потому что в голове у меня уже зрел план. — Хорек, ко мне! — позвал я.

Силуэт резко развернулся и вскрикнул.

— Ип-ип! — радостно запищал зверек, перебегая поляну. Я видел, как Смерть вздрогнула, когда хорек пробегал мимо нее.

Кэтрин невольно вскрикнула в ответ.

— Да, — сказал я хорьку, когда он ткнулся мордочкой в мой башмак, — будем держаться вместе, раз уж Смерть так хочет.

– Кейт, это я! – Голос Слоун подскочил на несколько октав. – Это твоя мать!

Она ухмыльнулась, довольная моей покладистостью, и раскинула руки, приготовившись схватить нас троих.

Кэтрин бросилась к стене и щелкнула выключателем. У камина стояла Слоун, бледная как мел и дрожащая.

— В конце концов, — продолжал я, — вместе нам будет легче позвать остальных.

– Черт возьми, мама, да ты до усрачки меня напугала!

Смерть остановилась:

– Напугала тебя? Боюсь, что я тоже едва не уписалась со страху!

— Остальных?

– Какого черта ты здесь делаешь?

Я кивнул:

– Я задержалась в городе, чтобы поужинать с Тифом и Бадди Монтгомери. Я же тебе говорила. Помнишь? – У Слоун настолько перехватило дыхание и пересохло в горле, что она скорее проквакала, чем произнесла эти слова. – Я оставила здесь свои пакеты из «Неймана-Маркуса».

— Это не единственный мой хорек.

– И как же ты попала в дом?

Смерть отступила на шаг:

– Дверь была не заперта.

— Не единственный?

«Не заперта? Вот уж фигушки», – подумала Кэтрин.

— Нет, — заверил я, — только один из нескольких сотен.

– Полагаю, что теперь, когда ты начала баловаться с оружием, то можешь относиться к таким вещам наплевательски.

— У тебя сотни волшебных хорьков? — прошептала Смерть. — Посмотри мне в глаза, Ученик! Не смей лгать Смерти!

– Я могла застрелить тебя! – крикнула Кэтрин. «И уже почти жалею, что этого не сделала…» – Почему ты не позвонила?

– Я не хотела тебя беспокоить.

– Беспокоить? – Кэтрин начала расхаживать по комнате. – Ты проникаешь в мой дом, как какой-нибудь обычный вор… И не хочешь меня беспокоить?!

– Прости, Кейт. Я не думала, что ты уже вернулась домой с работы. Здесь было так темно…

– Это ты только что была в моей комнате?

– Что? Нет!

– И курила там? Ты опять куришь?

– Да о чем ты говоришь? Я просто хотела забрать свои пакеты с покупками!

– И, может, заодно поглядеть, чем я тут занимаюсь…

– Ну конечно же, нет…

– …может, поводить тут носом…

– Я бы никогда…

– …посмотреть, в какое еще извращенное дерьмо вляпалась твоя ненормальная дочь в последнее время!

– Для этого нет смысла тайком проникать в дом, – сказала Слоун, не сводя глаз с пистолета в руке у Кэтрин. – Ты отлично справляешься с демонстрацией всего этого и сама.

Тут Кэтрин осознала, что по-прежнему размахивает пистолетом, расхаживая взад и вперед.

– Пожалуйста, Кейт, убери эту штуку, ладно? – прохрипела Слоун.

Кэтрин едва не рассмеялась над бедственным положением матери. Вся эта ситуация была совершенно абсурдной. Как сцена из какой-нибудь помпезной мелодрамы Корнелла Вулрича[31]. В которой она изображала из себя оторву с пистолетом, которым даже не знала, как пользоваться, пугая собственную мать. Подойдя к «громоздкому» журнальному столику, Кэтрин положила на него пистолет.

БАБАХ!

Он вдруг выстрелил.

Истерически вскрикнув, Слоун резко попятилась, наткнувшись на ближайший стул и едва не опрокинув его. Кэтрин просто смотрела на пистолет, слишком ошеломленная, чтобы пошевелиться.

В кабинете напротив, через коридор, зазвонил телефон.

– По-моему, сейчас тебе лучше уйти, мама, – ровным, бесстрастным тоном произнесла Кэтрин. Слоун не стала возражать. Подхватила свои пакеты из «Неймана-Маркуса» и вымелась за дверь.

Кэтрин подобрала пистолет. От ствола исходил слабый запах графита. «Господи Иисусе, я даже не знала, что он заряжен!»

В комнате напротив продолжал надрываться телефон. Может, звонит кто-то из соседей, чтобы пожаловаться? Или полиция? Она бросилась в кабинет и сняла трубку.

– Алло?

Ответа не последовало, лишь треск помех.

– Алло? Кто это?

Сквозь беспорядочный шум наконец прорезался чей-то голос.

– …это нечестно… – Звучало как будто очень издалека. – То, как ты заставляешь меня… это ты виновата, что… – укоризненно прохрипел голос, прежде чем его опять поглотили помехи.

– Рекс, это ты?! – поперхнулась Кэтрин, испугавшись того, что ее прикованный к постели отчим мог достаточно набраться сил, чтобы дотянуться до телефона возле кровати.

– …это ты виновата… – опять прошелестел голос, звучащий так, словно доносился откуда-то из далекого прошлого.

– Послушайте, я не знаю, чего вам надо, – решительно сказала Кэтрин, – но просто чтоб вы знали: кем бы вы ни были, я – адвокат. И как только узнаю, кто вы, то засужу вашу задницу до следующего столетия!

Послышался пронзительный визг микрофонной наводки. Она брякнула трубку на рычаг. У нее вдруг закружилась голова, и пришлось ухватиться за край стола, чтобы удержаться на ногах.

Пошатываясь, Кэтрин вернулась в гостиную, чтобы взять пистолет и убрать его, как вдруг заметила, что входная дверь после бегства матери осталась слегка приоткрытой. Захлопнула ее и убедилась, что замок защелкнулся.

Она точно закрыла дверь, когда вернулась домой! Что бы там ни говорила Слоун, она не оставила ее незапертой. «Так как же моя мать попала сюда?»

Кэтрин заметила, что Слоун в панике оставила возле стереосистемы один из пакетов с логотипом «Неймана-Маркуса». Один из ящиков комода «Хендерон», выбитый пулей, торчал наружу. Она подошла, чтобы задвинуть его обратно, но выстрел повредил направляющие, и до конца он не зашел. Кэтрин опять выдвинула ящик, чтобы пошарить в нем. Может, его просто заклинило отбитой щепкой. Или самой пулей. Она поводила по его дну рукой и ощупала изнутри пулевое отверстие, чтобы проверить, не удастся ли ее найти. Но вместо этого ее ладонь наткнулась на нечто другое, приклеенное к стенке выдвижного ящика обрезком скотча. На какой-то обрывок бумаги. Хотя нет, не просто бумаги. На оторванный кусок фотографии. С поразительной красоты мужчиной в смокинге. Протянувшим руку куда-то за пределы обрывка.

Кэтрин моментально поняла, что это такое. Отнесла обрывок фотографии наверх, в свою спальню, и достала вторую половинку из шкатулки с памятными вещицами. Естественно, части идеально подошли друг к другу. На собранной воедино фотографии Ребека стояла между двумя мужчинами, похожими друг на друга как две капли воды. Но кто же из них был подвергнут унизительному изгнанию в ящик внизу?

Ее муж Роберт?

Или его брат-близнец Уоррен Райт?

Глава 10

Кэтрин никак не удавалось сосредоточиться. «Просто не выспалась нормально этой ночью», – твердила она себе. Или прошлой ночью, раз уж на то пошло. Слишком уж много странных снов. Тревожных снов, большинство из которых Кэтрин не смогла припомнить. За исключением нескольких обрывочных фрагментов, которые почти сразу же растаяли в памяти. Она вроде как блуждала по коридорам их семейного дома в Вирджинии, а может, и не их дома – похожего, но отличающегося в существенных деталях, некоего симулякра, выход из которого ей так и не удавалось найти. Она думала, что следит за кем-то, пока не поняла, что следят за ней самой. Кто-то крался за ней по пятам – кто-то, кого она так и не смогла углядеть, а просто чувствовала: где-то прямо за углом, в соседней комнате, на верхних ступеньках лестницы или за уже закрывающейся дверью.

Нечто подобное на этой неделе происходило каждую ночь.

После того как она спустилась в подвал.

Они с Алекс убрали туда на хранение несколько коробок с книгами – до тех пор, пока Кэтрин окончательно не устроится и не сможет решить, куда их поставить. Но тем вечером она как раз дочитала книгу Энн Риверс Сиддонс и нуждалась в новом отвлечении перед тем, как погасить свет. В подвале было темно и сыро, пахло мокрой псиной. С верха лестницы луч ее фонарика отбрасывал абстрактные тени на грязный пол внизу, и Кэтрин больше не сделала ни шагу, пока не нащупала выключатель на стене рядом с дверью. Единственная голая лампочка не особо рассеяла мрак, но, по крайней мере, стало ясно, что здесь нет страшилищ, готовых выскочить на нее из темноты. Из-за толстых балок, поддерживающих следующий этаж, нависающий над головой потолок казался еще более низким. Холодные каменные стены фундамента были серыми и неровными. Именно здесь становилось понятно, насколько стар этот дом. «Таких теперь больше не строят…»

Быстро найдя свои коробки с книгами, Кэтрин начала перебирать заглавия в поисках чего-нибудь, что могло бы одновременно и увлечь, и усыпить ее. В первой открытой ею книге ее ничего не привлекло, поэтому она отложила ее в сторону, чтобы поискать что-нибудь получше. И вот тогда-то и заметила большой дорожный сундук с плоской крышкой, небрежно засунутый в темный угол возле отопительного котла. Почти такой же использовала ее мать, когда отправляла Кэтрин в школу-интернат. Но это был точно не тот, а куда более старый. Раньше она не заметила его, потому что его там не было, что ли? Но если это так, то как он сюда попал? Неужели грузчики привезли его со склада Джека вместе с прочими вещами и поставили сюда, не сказав ей?

Кэтрин прошаркала к котлу и села на пол перед своей находкой, поджав под себя ноги. На сундуке не нашлось никаких наклеек или пометок, но все же выглядел он так, будто был выгружен с какой-нибудь шхуны девятнадцатого века, привезшей из далеких краев иммигрантов с их немногочисленными самыми ценными пожитками. Петли представляли собой проржавевшие железные проушины со свободно продетыми в них потрескавшимися кожаными ремешками, и они жалобно заскрипели, когда Кэтрин подняла крышку. Сундук был набит заплесневелыми одеялами, постельным бельем и какой-то старой одеждой, предположительно Роберта и Ребеки, а под всем этим барахлом скрывалась потрепанная картонная папка-гармошка, обернутая в пластик и туго обмотанная упаковочной лентой. «От непогоды, – подумалось Кэтрин. – Или настырных гробокопателей». Она уже собиралась открыть ее, когда увидела, что находится прямо под ней.

Лицо. Уставившееся на нее снизу вверх.

Кэтрин отпрянула назад, стукнувшись головой о трубу отопительного котла. Вообще-то это была лишь половина лица, рассеченного от левого глаза через скулу и верхнюю губу до самого подбородка. Она недобро смотрела на нее, эта половина лица – иссохшего, жутковатого лица с меловым цветом кожи, пустой правой глазницей и злобным изгибом того, что осталось от губ.

Кэтрин потыкала в него пальцем, словно в какое-то мертвое животное. А может, даже и не мертвое. Странное ощущение охватило ее – искорка узнавания. Но почему? Она никогда не видела этого раньше.

Что эта штука здесь делает? Что это значит?

Кэтрин пришел на ум лишь один человек, который мог это знать.

* * *

Роберто Гутиэррес уставился на маску, лежащую перед ним на журнальном столике, но брать в руки не стал. Ему этого не требовалось. Он и так знал, что это такое.

– Хэллоуин, тысяча девятьсот восемьдесят второй год, – сказал он. – Их последняя вакханалия. Легендарная.

– Вы были там?

– Естественно, деточка. Меня приглашали на все гулянки Ребеки. Я уже говорил вам, насколько ценились подобные приглашения в этом городе. Идеальное оправдание для плохого поведения. Я всегда поражался тому, кто там бывал. Или, если точнее, кто делал вид, будто его там нет. Ни костюм, ни маску снимать не разрешалось. Требовалось весь вечер оставаться в образе. В этом-то и была часть извращенного очарования таких вечеров. Честно говоря, это здорово раскрепощало. Вы просто не поверите, сколько усилий люди вкладывали в создание своего камуфляжа.

При мысли о знаменитых и могущественных людях, прячущихся за фальшивыми личинами, старик рассмеялся.

– Нынче такое уже не сойдет с рук. Анонимность в наши дни – редкий товар. Равно как и частная жизнь. Раньше еще удавалось скрывать какие-то отклонения в своих желаниях. Теперь нет.

– Кое-кто может возразить, что люди, жаждущие анонимности, зачастую сами не знают, кто они на самом деле такие. Это удобный способ скрыть неустроенность собственной личности, – заметила Кэтрин.

«Мне ли не знать…»

– О, но разве вы не слышали, деточка? Изменчивость и непостоянство личности нынче в моде.

«Выходит, я тоже в моде», – содрогнулась Кэтрин.

– И в качестве кого вы там выступали?

– Я-то? – Гутиэррес рассмеялся. – Самого себя, конечно же. Я и без того достаточно эксцентричен, вам не кажется? Правда, тогда был малость посимпатичней, естественно.

Кэтрин могла сказать, что его воспоминания явно окрашены и нежностью, и сожалением в равной степени.

– На мне был костюм, при виде которого и сам Ру Пол[32] разинул бы рот, но к тому времени вообще-то уже не было нужды кого-то из себя изображать. Не требовалось никакого «альтер эго», чтобы переложить вину на него.

– Если не можешь жить на всю катушку, то какой в этом смысл, точно?

– Все мы – не более чем персонажи, деточка. Одни – в истории, созданной нами самими, другие – согласно доставшимся им ролям. Лично я предпочитаю первое… – Он опять посмотрел на это ужасное лицо на журнальном столике, прищурив глаза. – Хотя, боюсь, в тот вечер мы, наверное, малость переборщили.

– А что произошло?

– О, ничего такого совсем уж из ряда вон выходящего, я бы сказал. Просто обычный пьяный флирт и не особо корректные разговоры поначалу. Помню какую-то жаркую возню в чуланах и кладовках, в которых уединились кое-какие парочки, а еще довольно серьезную перепалку между послами Советского Союза и Франции, явно вдохновленную кокаином, с криками «А ты кто такой?» и всем прочим. Оба не смогли скрыть свой акцент. Все мы сразу поняли, кто они такие, – объяснил Гутиэррес, рассмеявшись. – В общем, обычное пьяное разгуляево. Но ближе к полуночи все стало немного странным. Не знаю почему. Атмосфера показалась мне еще более гнетущей. В какой-то момент я увидел, как один знаменитый писатель, имя которого пускай останется неназванным, угрожал разделать физиономию своей жены на котлеты, если она не прекратит называть его самовлюбленным ослом. Весь вечер стал слегка принужденным, а веселье – натянутым. И Ребека тоже казалась какой-то не такой. Какой-то отрешенной, что ли… Лично я полагал, что ей хотелось очутиться где угодно, но только не там. И все это почувствовали. Может, всё это ей просто наскучило. Она выгнала нас около часа ночи – довольно рано, учитывая, как там обычно развивались события.

– Какой на ней был маскарадный костюм?

– Никакой, – улыбнулся Гутиэррес. – Совсем никакого. Лишь простое, великолепное черное платье.

Кэтрин почувствовала, как у нее по коже побежали мурашки.

– Думаю, что после долгих лет макияжа, дизайнерских шмоток и поз для фотосессий она наконец почувствовала, что ее собственное лицо – вполне подходящая маска и само по себе. – На секунду примолкнув, старик пробормотал себе под нос: – Она хорошо умела скрывать то, что ей требовалось.

– И это была последняя из их вечеринок?

– Больше их не было. Но вскоре она забеременела. А потом родился Джек. Полагаю, времени на фривольные игрища уже не оставалось.

Но было и нечто большее, предположила Кэтрин. Еще что-то, о чем Гутиэррес предпочел умолчать. Дело было в том, как он вдруг ушел от разговора, откинувшись на спинку кресла и отведя взгляд, словно намеренно отмахиваясь от какого-то воспоминания.

– Так на ком же это было? – спросила она, мотнув головой в сторону полумаски на журнальном столике. До Гутиэрреса словно не сразу дошел этот вопрос.

– Вообще-то не припомню, – наконец ответил он.

«Он лжет, – подумала Кэтрин. – Только вот зачем ему лгать?»

* * *

«Что же это могло быть?» – ломала она голову, стоя в гостиной и прислушиваясь к трепетно подрагивающему голосу Эдит Пиаф, доносящемуся из динамиков «Харман-Кардон», – к этим мрачным стенаниям об утраченной любви, полным тоски и сожалений о былом.

А эти вечеринки? Что же они из себя на самом деле представляли? Этот дом буквально кишел самыми могущественными и влиятельными людьми в городе, освобожденными от своих публичных амплуа масками, которые они носили, – вольными «плохо себя вести», как выразился Гутиэррес. Кэтрин встала, повернулась к зеркалу, которое подарил ей Уоррен Райт, и изучила свое отражение, после чего вдруг импульсивно ухватила себя за волосы, подняла их с плеч и стянула на затылке, обрамляя лицо чуть пушистым шлемом.

«А что, если их обрезать? Постричь покороче? Как у Ребеки?»

Кэтрин 2.0 немигающе смотрела на нее из зеркала, суровая и непреклонная. Теперь уже свободная от стыда за свое прошлое, свободная от того, что сама назвала «неустроенностью собственной личности».

– Это была не моя вина, – прошептала она и подождала, не возразит ли ей другой голос в голове.

Но вместо этого ее внимание привлек другой звук.

Клик, клик, клик.

Там, в отражении позади нее, виднелась неясная фигура, небрежно прислонившаяся к дверному косяку и наблюдающая за ней: в одной руке сигарета, другая – в кармане брюк, пощелкивает зажигалкой. Стройная, элегантная фигура в смокинге – лицо укутано полумраком фойе, но все же не настолько размыто, чтобы Кэтрин не смогла разглядеть, что на нем надето. «Та самая маска на половину лица!»

Она резко обернулась, но фигура исчезла.

«Или же ее там и не было».

Кэтрин опять повернулась к отражению в зеркале, и ей показалось, будто она видит некое колебание воздуха в том месте, где только что маячила фигура. Легкое мерцание, повторяющее ее очертания, которое, немного подрожав, тоже быстро рассеялось.

И только тут Кэтрин поняла, что сейчас на ней.

Маленькое черное платье Ребеки.

«Когда это я успела его надеть?»

* * *

Первым, что она заметила, спустившись утром вниз, была маска. Та лежала на английском стуле с высокой спинкой. Том самом, что ее мать передвинула с того места, которое выбрала Кэтрин, и который сиротливо стоял в темном углу гостиной, где никто не обратил бы на него никакого внимания. Вот только теперь он вернулся туда, куда хотела Кэтрин. «Туда, где ему самое место».

И на нем лежала та самая маска в пол-лица.

«Но я ведь вроде убрала ее обратно в сундук, когда вернулась домой?»

Кэтрин была все еще заторможена со сна. Неглубокого, беспокойного сна, с которым не смогли справиться даже две таблетки пролаксиса. Опять снилась всякая дурь. Снова бесконечные скитания по дому, который поначалу казался знакомым, но лишь поначалу. Вот она вдруг стоит перед зеркалом в черном платье Ребеки… И кто-то наблюдает за ней. Какой-то мужчина в смокинге. В маске. Этой кошмарной полумаске, ухмыляющейся жутковатой ухмылкой психопата…

Может, после ухода матери она передвинула стул? «Могла я про это забыть?»

Кэтрин помотала головой, чтобы стряхнуть окутавшую ее паутину сна, и пошла на кухню за кофе. И тут заметила, что комод в фойе теперь стоит не перед лестницей, куда она велела грузчикам его поставить, а придвинут к стене, ведущей в кухню. Лампы, которые она расположила у мягких кресел в кабинете, тоже оказались на других местах. Даже тот громоздкий журнальный столик, который грузчики едва затащили в гостиную, оказался развернут. Теперь он был обращен к окнам. Вся мебель была передвинута. Во всем доме – словно кто-то затеял полную перестановку.

И все же то, на что в недоверчивой растерянности взирала Кэтрин, выглядело просто-таки идеально. Все располагалось именно там, где и должно было находиться с самого начала.

Единственной вещью, которая осталась на прежнем месте, было зеркало, которое на днях принес Уоррен Райт. Оно висело точно там, где он его оставил. В том самом месте, где, по его словам, оно располагалось раньше, когда здесь жили Роберт и Ребека.

Глава 11

Не желая принимать за основу гипотезу «я-опять-схожу-с ума», Кэтрин решила обвинить во всем лекарства, прописанные доктором Фрэнкл. В конце концов, согласно токсикологическим исследованиям FDA[33], на изучение которых она убила целый час, – вместо того, чтобы работать, – пролаксис представлял собой «сильнодействующий антидепрессант с потенциально настораживающими побочными эффектами, которые в редких случаях сохраняются даже после отмены приема препарата». Имелись задокументированные сведения о том, что принимающие его готовили еду, просматривали телепередачи, даже занимались такими опасными видами деятельности, как управление автомобилем или работа с электроинструментом, совершенно не помня о том, что они это делали.

«А как насчет перестановки мебели в доме?»

«Но что будет хуже? – вопрошал ее внутренний голос. – Отказаться от приема пролаксиса с риском заполучить еще один психотический эпизод?»

– Да что это с тобой творится? – спросила Алекс от двери в кабинет Кэтрин, прерывая эти ее внутренние дебаты. Кэтрин дернулась и опрокинула свою кофейную чашку, расплескав ее бежевое содержимое по всему столу.

– Блин! Вот же руки-крюки! – Довольно жалкая отговорка, которая ни капельки не убедила Алекс.

– Ты вообще как? В последнее время ты какая-то малость рассеянная… Я не перегрузила тебя работой?

– Нет-нет, нисколько, – поспешно возразила Кэтрин, вытирая кофейную лужу расклякшими бумажными салфетками. – Мне только давай.

Она подумала, не настаивать ли более рьяно, но решила, что, пожалуй, протестует слишком уж активно, тем самым лишь подтверждая подозрения Алекс. Хотя, конечно, рабочая нагрузка у нее и вправду запредельная. А у какого юриста в фирме такого масштаба иначе? Но Кэтрин не могла позволить никому так думать. Только не про нее. Только не сейчас. Только не с этой новой работой, этим новым взглядом на жизнь. Нельзя допустить, чтобы кто-то решил, будто она не справится с порученными задачами. Нельзя проявлять даже малейшей слабости.

И все же Кэтрин никак не могла выбросить эту полумаску из головы. Равно как и передвинутую мебель. Кем передвинутую?

– Похоже, твоя личная жизнь несколько усложняется… – Алекс многозначительно подмигнула.

– Если бы, – улыбнулась Кэтрин, рассчитывая предупредить очевидную попытку подруги прощупать почву касательно Джека Райта или, не дай бог, дяди Уоррена.

– Ну что ж, раз уж ты у нас такая беззаветная труженица, то пошли.

– Куда это мы? – спросила Кэтрин, углубляясь вслед за Алекс в лабиринт коридоров «БКЛ».

– Я набираю группу внешних юрисконсультов для урегулирования внутренней проблемки одного важного клиента. Коллективный иск. На это уйдут годы. Золотое дно, зайка.

– А почему я?

– Ну, во-первых, ты будешь самой большой пролазой в этой компании. А во-вторых, – губы Алекс тронула озорная улыбка, – просили именно тебя.

Когда они вошли в конференц-зал на двадцатом этаже, отведенный для проведения совещания, у Кэтрин перехватило дыхание. Во главе стола в дальнем его конце сидел «дядя» Уоррен Райт собственной персоной. С одной стороны от него расположились несколько ее коллег из «БКЛ», а с другой, лицом к ним, – группа еще каких-то юристов, предположительно из офиса «Райт Фарма». Стол был уставлен бутылками с негазированной водой, термосами с чаем и кофе, на буфете громоздились разнообразная выпечка и фрукты, но все же на угощения так никто и не позарился. Никто не хотел подходить туда первым, так что все это великолепие оставалось нетронутым.

Когда вошли Алекс и Кэтрин, Райт встал, и все остальные последовали его примеру.

– Господа, дамы, – произнесла Алекс, уверенно занимая место во главе стола и жестом приглашая Кэтрин сесть по правую руку от нее. – Поскольку это лишь предварительная встреча, мы с председательствующим здесь мистером Райтом предлагаем пока что просто представиться друг другу, а затем ознакомиться с подготовленной нами краткой справкой по делу, чтобы мы могли более серьезно углубиться в обсуждение этого вопроса в ходе нашей следующей встречи. Уоррен?

Все опять уселись и принялись просматривать папки с ходатайствами, предложениями и прецедентами, которые Джош, верный порученец Алекс, разложил на столе перед каждым из кресел. Уоррен Райт остался стоять, доминируя в зале своим ростом, своей харизмой и своим пронзительным взглядом, который обшаривал комнату, словно камера беспилотника в поисках цели. Наконец тот остановился на Кэтрин, и она узнала этот взгляд. Но не стала припоминать недавние события. Ее внутренняя Афина пробудилась к жизни. Кэтрин по-прежнему делала вид, будто полностью сосредоточилась на папке с ознакомительными материалами, хотя слова на странице с равным успехом могли быть инопланетными иероглифами.

– Кто-то однажды спросил, в чем разница между хорошей женщиной-юристом и питбулем… – наконец произнес Райт. По комнате прокатились сдавленные нервные смешки. – Ответ? В губной помаде.

Политкорректно ли одобрять нечто подобное смехом? Никто не мог этого решить, поэтому никто и не рискнул. Кроме Алекс. Не найдя в этом ничего зазорного, она с энтузиазмом поддержала шутку.

– Сегодня я накрасила глаза своими лучшими тенями, любимый, и все для тебя! – рассмеялась она. – Пора уже кое-кого порвать, как тузик грелку!

– Именно это я и хотел услышать от «БКЛ», – рассмеялся в ответ Райт. – Все эти коллективные иски основаны на том, что законодательная база предоставляет просто-таки невероятную свободу трактовок. Это не более чем уловка, призванная вынести вопрос на суд общественного мнения, а не системы правосудия. К сожалению, с тех пор, как нападки на «Пердью Фарма»[34] из-за ее опиоидного бизнеса стали набирать обороты, сезон охоты был открыт и на всех остальных. Итак, давайте с самого начала внесем ясность: мы никогда не вводили общественность или медицинское сообщество в заблуждение касательно эффективности и сопутствующих рисков наших продуктов. Тем не менее мы не контролируем использование какого-либо лекарства после того, как оно продано дистрибьюторам или аптекам, после того, как оно выписано врачами и поступает на рынок. Но вот вам пожалуйста… Итак, за полторы тысячи баксов в час я ожидаю, что вы совместно придумаете стратегию, как «порвать кое-кого, как тузик грелку», как обещала бесстрашная мисс Голд, и загнать этих назойливых правдоискателей обратно в безвестность, где им самое место.

Когда Райт закончил свою проповедь и уселся на место, над длинным столом опять пронеслись нервные смешки. Затем общим вниманием завладела Алекс.

Кэтрин едва слышала, что говорит подруга, пока та знакомила собравшихся и раздавала задания. Кровь гудела у нее в ушах, как бензиновый вентилятор для уборки листьев, включенный на полную мощность. Она чувствовала, как пристальный взгляд Уоррена Райта проникает ей прямо сквозь одежду. Он тоже не слушал Алекс. Кэтрин не терпелось поскорее выбраться из этой комнаты. Когда объявили перерыв, она первой метнулась к двери.

* * *

«Ты должна вытащить меня из этой поганки, Эл! Это не для меня», – лихорадочно набрала на клавиатуре Кэтрин.

Ответ последовал незамедлительно.

«Прости, Кей, ничего не могу поделать. Это спущено сверху. Когда такой клиент, как Уоррен Райт, что-то просит, мы берем под козырек».

– А где цветы? – поинтересовался Уоррен Райт, прислонившись к дверному косяку ее кабинета с беспечным видом в высшей степени уверенного в себе человека. Кэтрин резко оторвала взгляд от экрана своего компьютера. Его улыбка была и приветливой, и высокомерной, как будто он знал, какой эффект она производит, и не боялся этим пользоваться.

– О, спасибо, это было очень внимательно с вашей стороны, я отнесла их домой, – заикаясь пробормотала Кэтрин, опуская взгляд на корзину для мусора и надеясь, что из нее не выглядывают предательские лепестки, способные выдать ее ложь.

– Я рад. Не хотел, чтобы это показалось чем-то неподобающим. В наши дни сразу и не поймешь… – Он явно закидывал удочку.

Кэтрин выдавила загадочную улыбку, ни подтверждая, ни опровергая сказанное. Пускай гадает.

– Джек рассказал мне про мебель, – продолжал Уоррен.

– Весьма щедрый поступок. Я даже не знала, что и сказать.

– Вы сказали «да». Как и следовало ожидать. Когда-то все это было частью прекрасного дома. – Глаза у него вдруг словно расфокусировались. Прямо как в тот вечер, когда она познакомилась с ним в британском посольстве. – Замечательные были времена. Все было свежим и… – он помолчал, подбирая нужное слово, – незапятнанным.

Уоррен слегка покачал головой, словно горюя по безвозвратно утраченной юношеской любви.

– Бывают моменты, когда тебе хочется, чтобы они длились вечно.

«Пожалуйста, уйди отсюда, – подумала она. – Пожалуйста, просто уйди».

Словно услышав ее, Райт выпрямился.

– Я рад, что вы в нашей команде. Ваш «ангел-хранитель» просто не находит слов касательно ваших умений.

– Она преувеличивает.

– Жду не дождусь возможности выяснить это лично.

Его улыбка стала рассеянной, и Кэтрин не смогла понять, что это значит.

– Может, пригласите меня посмотреть, как все это выглядит?

Желудок у Кэтрин сжался. Это странное запретное возбуждение вдруг опять вскипело в груди. Она хотела отвести взгляд, но не хотела отдавать ему победу.

– Она любила гардении, – произнес Уоррен так тихо, что Кэтрин не была уверена, правильно ли его расслышала.

Но тут он наконец ушел.

И она вновь обрела способность дышать.

Глава 12

Реакция Кэтрин на визит Уоррена Райта в ее офис, «явно рассчитанный на то, чтобы выбить ее из колеи», оказалась такой, что весь остаток рабочего дня она никак не могла сосредоточиться. «Да что в нем такого, отчего я в настолько растрепанных чувствах?»

Со спонтанного междусобойчика, устроенного после работы командой «Райт Фарма», она сбежала уже через несколько минут. В любом случае это было не более чем мотивационное собрание для молодых юристов, решивших отпраздновать получение столь престижного задания выставленным партнерами из «БКЛ» вином и пивом, и Кэтрин поняла, что просто не вынесет атмосферу конкуренции, рядящейся под товарищество. Ей хотелось уединения. Поэтому она уехала на подаренном Джеком «Мерседесе», решив прокатиться по парку Рок-Крик, чтобы слегка прочистить мозги.

Мозги и вправду прочистились – причем дочиста, оставив на месте обширного промежутка времени лишь зияющий пробел. Где-то через час – а может, и больше – Кэтрин вдруг обнаружила, что сидит в машине перед своим таунхаусом – мотор еще работал, – напрочь не помня, как попала сюда.

В боковом зеркале заднего вида она мельком углядела припаркованный дальше по улице темный седан со смутным силуэтом за рулем, курящим сигарету. «Пялится на нее?» Кэтрин развернулась на сиденье, чтобы получше разглядеть его. Мужчины в машине уже не было, но водительская дверца была открыта.

И тут вдруг последовал громкий тупой стук, «Мерседес» резко покачнулся на своих колесах. Она развернулась обратно как раз вовремя, чтобы увидеть мужчину, прижавшегося к пассажирскому стеклу и с закатившимися глазами без сознания сползающего на тротуар. На долю секунды Кэтрин показалось, что она узнала его. Выскочила из машины, чтобы помочь, но поняла, что атмосферу пропитал легкий туман. Двигалась Кэтрин какими-то дергаными рывками, очень медленно, как во сне. Она закрыла глаза и прижала ладони к вискам. «О боже, не дай мне опять сойти с ума!» Когда она наконец подняла взгляд, надеясь, что сцена изменилась, вернувшись к реальности, из окна гостиной ее таунхауса донесся детский плач. Какой-то младенец, мальчик, звал ее. И в эту долю секунды кто-то схватил ее сзади за волосы и запрокинул голову назад. Перед лицом у нее мелькнуло блестящее стальное лезвие.

– С вами всё в порядке, милочка?

Рука на плече у Кэтрин обожгла как электрошокер. Это была мисс Дюпре, вышедшая на вечернюю прогулку с Мэгги, экономкой.

– Мы увидели, как вы стоите тут, раскачиваясь взад и вперед, – произнесла старуха с характерной для глухих преувеличенной артикуляцией, одновременно делая руками какие-то знаки. – И побоялись, что вам стало плохо.

– О нет, – ответила Кэтрин, выдавив самоуничижительный смешок. «У меня просто была галлюцинация, будто мне перерезали горло». – Я просто подумала про тот вечер, когда она погибла. Ребека. Никто до сих пор не понимает, как это могло произойти. Тайна за семью печатями…

– Некоторые вещи не предназначены для понимания, – язвительно заметила Мэгги. – Вот почему они называются тайнами.

Мисс Дюпре подступила к Кэтрин чуть ближе; голос у нее стал более доверительным, а жестикуляция – более сдержанной.

– То, что вы слышите голоса, милочка, вовсе не значит, что вы сошли с ума. Я вот их постоянно слышу. Я глухая, но не сумасшедшая.

Она так пристально смотрела на Кэтрин, что той показалось, будто старуха смотрит куда-то сквозь нее. Кэтрин отвернулась и уставилась в окно, из которого ее только что звал ребенок.

– Наверняка она очень испугалась, – произнесла она практически про себя.

Мисс Дюпре подалась к ней даже еще ближе и прошептала:

– Знаете, у нее был пистолет. Я видела ее с ним. – Она ткнула пальцем в окно спальни Кэтрин. – Надо было ей им воспользоваться.

* * *

Что в Ребеке Райт было такого, что настолько занимало Кэтрин? Почему она так зациклилась на этой женщине и на том, что произошло много лет назад? Может, эта ее одержимость и есть причина подобных галлюцинаций? Или это галлюцинации – причина ее одержимости? Вопрос – чисто лента Мёбиуса: ни начала, ни конца. Змея, заглатывающая свой собственный хвост. Чем больше узнаешь, тем лучше понимаешь, что ничего не знаешь.

Но как же мебель – передвинутая, переставленная в другом порядке? Это-то явно не галлюцинация. Как это можно объяснить? Да и кому? Алекс? Джеку? «Господи, да я даже сама себе не могу этого объяснить!»

Доктору Фрэнкл? Вот уж нет. Если только не хочется опять угодить в пределы психиатрического отделения УДВ.

Кэтрин сидела в кровати, держа в руках папку-гармошку, обнаруженную в сундуке в подвале, и раздумывая, стоит ли открывать ее, но совесть в конце концов уступила непреодолимому желанию, и она приготовилась вторгнуться в частную жизнь Ребеки. Осторожно освободила папку от клейкой ленты и полиэтиленовой упаковки, чтобы положить обратно в том же виде, в каком нашла. Внутри лежали стопки бумаг – какие-то старые счета, страховые полисы, альбомы для вырезок со статьями о карьере Ребеки, фотографии и контрольки к ним, сделанные Роберто Гутиэрресом. Обнаружилось там и изящное, написанное каллиграфическим почерком на тонком пергаменте приглашение на свадьбу Роберта и Ребеки, все исчерканное ее пометками. «Не нравится этот цвет. И где дата? Добавить “никаких подарков, пожалуйста”». Еще одно приглашение было составлено в более вольном тоне. «31 октября, с восьми вечера и пока не грянет колокол. И не думай к нам пролезть, коль пришел таким, как есть!»

А потом она наткнулась на длинную докладную записку от некоего адвоката по фамилии Коллинз. «Неудивительно, что это было запечатано и спрятано с глаз долой», – быстро поняла Кэтрин. Ребека наняла его, чтобы он разыскал ее отца, если тот до сих пор жив, и по возможности удостоверил отцовство. Коллинз нашел нескольких мужчин, которые соответствовали предоставленному Ребекой описанию и датам, соответствовавшим срокам беременности ее матери и рождению Ребеки, но в конечном счете пришел к выводу, что не имеется достаточно доказательств, позволяющих окончательно идентифицировать кого-либо из этих мужчин, двое из которых к тому времени уже умерли, как биологического отца Ребеки. Это, конечно, было еще до того, как стал доступен анализ ДНК.

В других отделениях папки нашлась подборка полицейских протоколов об арестах женщины, именовавшейся то Кармен Фавела, то Луиза Смит, то Ирен Федела. Фамилия Федела сразу бросилась Кэтрин в глаза. По словам Гутиэрреса, это была настоящая девичья фамилия Ребеки. Кармен/Луиза/Ирен несколько раз задерживалась в Нью-Йорке, а затем в Майами за «назойливое приставание к клиентам». В разное время она регулярно оказывалась на улице и сильно нуждалась, но под конец на несколько лет «вышла из игры», поскольку «была уже слишком стара, чтобы заниматься прежним ремеслом». На момент написания отчета Коллинза она работала уборщицей в католической епархии в Квинсе, всеми силами стараясь избавиться от наркозависимости. В эти документы была вложена фотография женщины средних лет, обнимающей младенца.

* * *

– Это Луиза, – сказал Роберто Гутиэррес, когда Кэтрин рассказала ему о найденной фотографии. Она позвонила ему под предлогом того, что хочет отдать ему снимки и контрольки, которые обнаружила в подвале. – Она была няней маленького Джека.

Голос у него был как у пьяного.

– Няней? – Кэтрин предпочла не упоминать о полицейских протоколах, которые адвокат приложил к своему отчету. – Что с ней случилось? Она все еще жива?

– А кто ее знает… – пробормотал Гутиэррес. – Они забрали ее после смерти Ребеки. Приехали и забрали.

Старик резко остановился, и ей показалось, будто он ругнулся, словно ляпнул что-то, чего не следовало говорить.

– Они? Кто это «они»? Забрали куда? – Она слышала, как его дыхание на другом конце провода участилось. Ответил он не сразу.

– В Елизаветинскую.

Желудок Кэтрин при упоминании этого названия болезненно сжался. Больница Святой Елизаветы… То самое здание, к которому она не по своей воле подъехала в тот вечер, когда Джек подарил ей «Мерседес».

* * *

Кэтрин все больше и больше чувствовала себя во власти каких-то не подвластных ей сил. Словно некая невидимая рука тянула ее за собой, указывая то на то, то на другое, заставляя рыскать в сумраке, исследовать тьму, искать ответы на вопросы, которые она не задавала. Поскольку, если б она этого не делала, ей пришлось бы признать, что у нее поехала крыша. Опять. И мысль об этом пугала Кэтрин куда сильней того, что она могла обнаружить. Если ее одержимость тем, что случилось с Ребекой Райт, была более, чем психотической манией, вызванной старыми газетными сообщениями или загадочными замечаниями бывшего фотографа, чокнутой соседки или частного детектива, если ее влечение к Джеку и его дяде Уоррену было не чем иным, как побочным продуктом этой мании, тогда надежда потеряна. Надо было просто собраться с духом и покончить с этим. Обстановка вестибюля больницы Святой Елизаветы лишь подстегивала такие мрачные мысли.

Прошедшие полтора столетия не по-доброму обошлись с этим заведением. Даже при солнечном свете больница, расположенная на утесе, возвышающемся над реками Потомак и Анакостия, представляла собой унылое и зловещее сооружение, находящееся в серьезном аварийном состоянии. Открытая в 1855 году, предназначалась она для «оказания помощи неимущим и психически больным в округе Колумбия, а также душевнобольным армии и флота США». В разное время здесь содержалось немало печально известных личностей: убийца Джеймса Гарфилда[35], Шарль Гито, перед казнью; Джон Хинкли – в течение тридцати пяти лет после того, как он стрелял в Рональда Рейгана; поэт Эзра Паунд[36], который провел в этих стенах больше десяти лет, нередко запертый в «адской дыре» – здании без окон, где «пациенты» бродили без всякого надзора, с криками и пеной у рта. Безымянные могилы и кремационная печь на территории больницы вызвали множество вопросов о том, что еще могло случиться со многими бедолагами, попавшими сюда. Сейчас, в ранних вечерних сумерках, это место выглядело просто убогим и неопрятным.

Кэтрин потребовалась вся ее храбрость до последней капли, чтобы для начала просто войти в эту дверь, и вся ее сила воли, чтобы подавить воспоминания о собственном «выздоровлении» в психиатрической клинике УДВ. Выйдя из офиса после работы, она проследовала тем же маршрутом, что и в тот вечер, когда «Мерседес» Джека привез ее сюда – когда она не столько вела машину, сколько позволяла ей везти себя. Потребовалась вся пришедшая в голову чушь о том, будто бы она представляет семью Райтов, а потом несколько последовавших за этим приглушенных переговоров среди персонала больницы, прежде чем заведующий уступил и позволил ей провести «несколько минут под присмотром» с Луизой.

Старуха сидела в грязноватой общей палате и смотрела «Свою игру» по восьмидесятидюймовому телевизору «Сони 4K». Судя по всему, в Елизаветинской оправдывали эту электронную расточительность ее седативной ценностью. Остальные пациенты, сидевшие рядом, определенно были загипнотизированы. Волосы Луизы напоминали спутанную солому. Лицо у нее было бледным, глаза – водянистыми и пустыми, а вид – безнадежно скучающим.

– Здравствуйте, Луиза, – сказала Кэтрин, придвигая стул. – Я Кэтрин.

Когда та наконец подняла взгляд, глаза у нее быстро заморгали, а на лице отчаянно попыталась появиться едва заметная улыбка. Кэтрин показалось, будто на лице у женщины промелькнула искра узнавания, но исчезла она столь же быстро, как и появилась, словно огонек спички. Вернулись безразличие и скука.

– Я знаю, кто ты такая. Ты купила этот дом. Они мне сказали.

– Да, это так. Дом просто замечательный. Я там очень счастлива.

«А это правда?» Это ли она хотела сказать? Или это был просто некий рефлекторный отклик, чтобы поддержать разговор?

Луиза впилась в Кэтрин взглядом.

– Ты с ней уже встречалась?

– С кем, Луиза?

– С моей дочерью.

Вот оно. Один из ответов, которые ждала Кэтрин.

– С Ребекой? – уточнила она. – Она была вашей дочерью?

– Нет! Я была ее няней, – рявкнула Луиза, решительно противореча самой себе. – Они были добры ко мне. Я любила их. И Роберт был так добр к ней… И к этому милому мальчику.

Она умолкла, погрузившись в какие-то собственные мысли.

– Теперь этот мальчик совсем взрослый, Луиза. И очень симпатичный.

– Он больше не приходит меня навестить.

– Я тут нашла одну фотографию… Может, вам захочется ее получить.

Кэтрин достала снимок, который нашла в сундуке в подвале. Тот, на котором еще относительно молодая Луиза держит на руках младенца – Джека Райта, своего внука, как теперь знала Кэтрин. Она протянула фото Луизе, которая глянула на него, но не взяла. Кэтрин придвинула свой стул немного ближе, украдкой покосившись на медсестру в нескольких ярдах от них, которая незаметно, но внимательно наблюдала за происходящим.

– По-моему, Ребека пытается мне что-то сказать, Луиза, – тихо произнесла Кэтрин. Это наконец привлекло внимание женщины. Подняв глаза, она посмотрела на Кэтрин твердым и ясным взглядом. – По-моему, она хочет, чтобы я знала, что тогда произошло. Вы были там в тот вечер. Можете мне сказать? Можете сказать мне, что случилось с Ребекой?

– Он убил ее, – сказала старуха, и ее лицо исказилось как от боли.

– Кто? Кто убил ее? Вы знаете?

– А потом отобрал меня у Джека. Не следовало этого делать.

«Давай-ка поосторожней, – сказала себе Кэтрин. – Эта женщина хрупка, как стекло. Одно неверное слово может спровоцировать маниакальный эпизод. Видит бог, я уже видела, как такое случается». Она осторожно взяла Луизу за руки и нежно помассировала их, ощутив, как медсестра слегка напряглась в своем кресле.

– Наверняка это было для вас очень печально, – прошептала она Луизе, – что вам пришлось так вот вдруг уйти, пришлось оставить маленького мальчика, которого вы так сильно любили.

Увидев улыбку Луизы, медсестра расслабилась.

– Он был такой красивый… Совсем как его мать, – произнесла Луиза, сжимая руки Кэтрин. – Ты похожа на нее.

– Вы сказали, что он забрал вас у Джека. Вы хотите сказать, его отец? Это он отправил вас сюда?

Достав из кармана еще одну фотографию, Кэтрин положила ее Луизе на колени. Это был снимок, найденный в шкатулке с памятными вещицами Ребеки, к которому теперь был приклеен скотчем оторванный кусок, обнаруженный в комоде в гостиной. Они идеально подошли друг к другу. Там была Ребека, стоявшая между своими мужем и деверем. Оба были просто-таки невероятно похожи друг на друга, даже выражениями лиц. Но при ближайшем рассмотрении становилась видна существенная разница. Дело было в глазах, в изгибе улыбки. В мужчине слева от Ребеки было что-то искреннее, располагающее. В Роберте, ее муже. Именно так и описывал его Гутиэррес. В близнеце справа от нее проглядывало нечто холодное и расчетливое. В Уоррене. Иначе и быть не могло. Его глаза не просто смотрели на тебя – они оценивали тебя. Точно так же он смотрел на Кэтрин в тот вечер, когда она познакомилась с ним в британском посольстве. И теперь выражение лица Ребеки приобрело больший смысл. Сначала Кэтрин подумала, что она смотрит прямо в объектив, но на этом состыкованном снимке было видно, что взгляд ее направлен чуть правей, в сторону Уоррена с его абстрактной улыбкой. И, как показалось Кэтрин, вместо настороженности выражение лица Ребеки теперь граничило с острой враждебностью.

Луиза высвободила руки из рук Кэтрин и взяла фотографию.

– Это был Роберт, Луиза? Это отец Джека отослал вас после смерти Ребеки?

По щеке у старухи скатилась слеза, руки у нее задрожали.

– Простите, Луиза. Я не хотела вас расстраивать. – Кэтрин потянулась было за фотографией, но Луиза не отдала ее. – Давайте поговорим о чем-нибудь другом, – взмолилась она, пытаясь забрать у нее снимок. Луиза отдернула руку назад. – Луиза, что такое? В чем дело?

Старуха потянулась к подносу с нетронутым ужином, стоявшему рядом с ней, схватила с тарелки пластиковую ложку и разломила ее пополам. И, прежде чем Кэтрин успела остановить ее, начала тыкать острым обломком в фотографию, разрывая ее.

– Луиза, прекратите! Что случилось?

Женщина стонала, как животное в предсмертных муках. Медсестра вскочила на ноги, бросилась к ним и схватила Луизу за руки.

– Что вы с ней сделали? – заорала она на Кэтрин.

– Ничего. Я не знаю. Я показала ей фотографию…

Медсестра проигнорировала ее.

– Луиза, дай мне ложку, дорогая, всё в порядке. Давай-ка я заберу эту фотку. Отдай ложку. Всё в порядке.

Но всё было далеко не в порядке. Луиза окончательно потеряла контроль над собой. Медсестру она ткнула обломком ложки, оставив уродливую рану на щеке. Та взвыла от боли, а Кэтрин в ужасе отпрянула. Другие пациенты в палате наконец-то очнулись от оцепенения и уже присоединялись к происходящему, хохоча и визжа. Внезапно появились два санитара, чтобы удержать Луизу. Фотография Ребеки, Роберта и Уоррена во время борьбы слетела на пол, где на нее упали брызги крови из распоротой щеки, размазавшись по изображенным на ней лицам.