– Майкл звонил из Бангкока, – немного помолчав, сообщила она. – И я повела себя просто отвратительно. Ненавижу себя, когда я такая. Даже сказала ему, что иду обедать с другом.

– Понимаю, – сказала Пэт. – «Кот из дома…»

– Боб очень милый, очень преданный, очень стабильный человек, – заговорила Джуди, как бы защищаясь. – Мы с Майклом не были по-настоящему близки с того дня, как умер Робби.

– Понимаю, – повторила Пэт. – У тебя с этим твоим другом серьезно?

– Могло бы быть. Понимаешь, он… нормальный. Он никого не застрелил. Занимается парусным спортом. Играет в теннис. Ему не снятся кошмары. Он не носит в себе постоянно яд и болезни, – Джуди неожиданно для себя начала плакать. – Я очень одинока. И одинокой делает меня Майкл. Ведь я всего лишь хочу быть обычным человеком и жить обычной жизнью среднего класса, – она снова начала плакать и ненадолго умолкла, чтобы из голоса ушла дрожь. – Разве я многого прошу?

– Зависит от того, у кого просишь, – рассудительно заметила Пэт. – Но очевидно, что ты так не думаешь.

– Да я не думаю, – Джуди уже почти выла. – Всю свою жизнь я пашу как проклятая. Ты же знаешь, я родилась не в Вестерхольме. Я горжусь своей семьей, своим домом и своими достижениями, своими успехами в работе, всем тем, как мы живем! Вот что главное! Я никогда не просила подачек, не пользовалась ничьей благотворительностью. Я сама заработала себе место под солнцем в одном из самых престижных и дорогих городов в стране. А это что-то да значит.

– Никто и не спорит, – утешала ее Пэт.

– Ты не знаешь Майкла, – говорила Джуди. – Он решительно готов все бросить. Мне кажется, он ненавидит Вестерхольм. Он хочет все бросить и уйти жить в трущобах – это как если бы он хотел посыпать всего себя пеплом; он на дух не переносит все удобное и красивое…

– Он, случаем, не болен? – спросила Пэт. – Ты обмолвилась о яде и болезни…

– Война поселилась и живет в нем самом, он повсюду носит внутри себя смерть, все вокруг себя он видит словно вывернутым наизнанку. И сдается мне, что единственный человек, которого он любит здесь, – это умирающая от рака девочка, он души в ней не чает, он носит ей книги и находит предлоги, чтобы видеться с ней, и это ужасно, потому что она умирает, потому что она как Робби, наш повзрослевший Робби… – Джуди снова плакала. – Ах, я ведь тоже любила нашего бедного мальчика. Но когда он умер, я убрала все его вещи, я велела себе забыть обо всем, бросить все в прошлом и заняться своими делами – просто жить дальше. Ох, боюсь, ты никогда не простишь мне, что я так расклеилась…

– О чем ты, конечно прощу, тут и прощать-то нечего. Ты очень расстроена. А ты не думала, что расстройства Майкла вызваны каким-то заболеванием вследствие воздействия «Эйджент оранжа»?

– Ты когда-нибудь жила с врачом? – Джуди неприятно рассмеялась. – Знаешь, как невероятно трудно затащить врача на прием к врачу? Майкл нездоров, я это точно знаю. Он откажется от обследования, он похож на какого-нибудь упертого недалекого старика – ждет, когда все само пройдет, но я-то знаю, что его гложет! Это Вьетнам, это Я-Тук! Он проглотил Я-Тук, он сожрал его целиком, высосал, выпил его, как пьют яд, и теперь это гложет, сжигает его изнутри. Мало того, я точно знаю, что во всех своих бедах он винит меня. – Джуди немного помолчала, будто пытаясь взять себя в руки. – И как будто мало мне всего этого, появилась еще одна проблема. Телефонные звонки. Анонимные. У тебя когда-нибудь было такое?

– Знаешь, пару раз кто-то звонил, нес какую-то похабщину, – сказала Пэт. – Еще пару раз звонил Гарри – после того, как я заставила его съехать из моей квартиры. Правда, он всякий раз молчал в трубку, просто дышал, наверное, надеялся, что я испугаюсь, либо пожалею его, либо еще что-нибудь в таком роде.

– Так может, это Гарри мне названивает! – Джуди издала глухой звук, означавший, по-видимому, смешок.

6

Предчувствие, что что-то не так, не оставляло Мэгги всю дорогу до самой двери Пумо. Едва она поднялась по ступеням на выходе из метро, ее окружила толпа юнцов. Пританцовывая рядом, они какое-то время сопровождали ее, выкрикивая:

– Эй, китаяночка, пойдем с нами, крошка… Оттянемся… Не пожалеешь…

Это были всего лишь одуревшие от безделья подростки, слишком боявшиеся женщин, чтобы заговаривать с ней по одному, но Мэгги неожиданно почувствовала, что очень боится их, чтобы отважиться на что-либо кроме как засунуть поглубже руки в карманы, отвернуться и, не сбавляя шага, идти вперед. Запах марихуаны, словно облако, окутывал стайку мальчишек. Где Пумо? Почему не отвечает на звонки?

– Посмотри на меня, посмотри на меня, посмотри на меня! – умолял один из юнцов, и Мэгги подняла голову и посмотрела на него таким властным взглядом, что тот запнулся и упал.

Остальные тащились за ней почти целый квартал, издавая нечленораздельные рыки и вопли. Вечерний воздух вдруг заметно остыл; лицо Мэгги обжигал ветер. Уличные фонари роняли унылый, какой-то нездоровый желтый свет.

Ей понадобится время, чтобы обдумать предложение генерала. Она не станет отвергать его, не обдумав хорошенько, и, вероятно, вообще не отвергнет. Возможно, со временем генерал согласится на ее обучение в медицинском колледже в Нью-Йорке, если, конечно, в какой-нибудь такой колледж ее примут. Будь она студенткой-медиком с собственной комнатой в Вашингтон-Хайтс или в Бруклине, будь она занята больше, чем четыре владельца ресторанов, если Тина увидит, что у нее есть своя жизнь… тогда он не станет обвинять ее в том, что ему приходится готовить еду себе самому.

Тревожный звоночек о том, что что-то не так, прервал приятные картины, которые ей рисовало воображение. Еще с конца квартала Мэгги видела полоску желтого света у входа в «Сайгон» и сочла само собой разумеющимся, что это отражение в оконном стекле либо какая-то деталь конструкции из полированного металла, которую оставили рабочие, чтобы потом занести в вестибюль. И только сейчас Мэгги сообразила, что уже по крайней мере полчаса, как рабочие должны были разъехаться по домам. К тому же в этом районе они никогда ничего не оставляли на ночь на улице.

Уже подойдя ближе к ресторану, Мэгги поняла, что желтая полоска – это свет с лестницы, падающий на тротуар из приоткрытой на полдюйма входной двери. И уже не звоночек тревожил душу, а гудел набатный колокол. Ни за что на свете Пумо не оставил бы свою дверь открытой. Мэгги трусцой побежала к лучу света.

Взявшись за ручку двери, она поняла, что если открытой ее оставил не Пумо, то кто-то другой. Она едва успела нажать на кнопку звонка, но тотчас отдернула ее, однако прежде, чем она это сделала, тот успел подать коротенький, как точка азбуки Морзе, сигнал.

На мгновение Мэгги задержалась в дверях, задыхаясь от нерешительности. Затем отошла на несколько шагов в сторону и нажала кнопку звонка ресторана, полагая, что Винь там. Затем вновь надавила кнопку и подержала несколько секунд, но никто не отозвался. Виня дома не было.

За углом, на Западном Бродвее, стоял телефон-автомат, и Мэгги было направилась туда, чтобы позвонить в полицию. Но затем подумала: а что если Пумо просто забыл запереть дверь и сейчас сидит там наверху, грустит в одиночестве.

А вдруг это Дракула вернулась, чтобы опять перевернуть квартиру вверх дном? Воспоминание о том, как она нашла Пумо лежащим на простынях, жестких от запекшейся крови, заставило Мэгги вернуться к двери и вновь поднять руку к звонку. Она нажала кнопку и удерживала дольше, чем когда звонила в ресторан, прислушиваясь к трели в квартире и на лестнице.

– Вы только посмотрите на нашу неуловимую Мэгги. Зуб даю, она за кем-то шпионит!

Мэгги оглянулась через плечо и увидела Перри, ее приятеля из Ист-Вилледж, стоявшего с длинным черным портфелем под мышкой. Рядом с ним гримасничал Жюль— выражение его физиономии как бы вопрошало: «Разве это не ужасно? Разве это не кошмарно?» Оба, по-видимому, вышли из офисного здания напротив «Сайгона», в котором размещались несколько художественных галерей. Скорее всего, Жюль и Перри решили продать свои работы.

– А давай пошпионим вместе с ней, – предложил Жюль. – Куда веселее, чем выслушивать, как тебя гнобят эти галерейные засранцы. – Перри был англичанин, и Жюлю давненько передался лексикон друга.

– Пожалуй, я не прочь сейчас малость пошпионить, – подхватил Перри. – Тогда кто наш объект? Враг государства? Эрнст Ставро Блофельд[107]? Итальянские постэкспрессионисты?

– Ни за кем я не шпионю, – сказал Мэгги. – Просто жду друга.

На мгновение она подумала, а не попросить ли их подняться с ней наверх, но слишком живо представила, как поведет себя Перри, очутившись в лофте Пумо: станет бродить по комнатам, задевая и роняя все подряд, выдует все спиртное, какое ему попадется, при этом без устали оскорбляя вкусы и эстетические претензии Пумо.

– Странно ты как-то ждешь его, – заметил Перри. – Что за друг? Тот старикашка, что в том году таскался за нами по магазину спиртного? Такой с выпученными глазами?

– Это был не он, его знакомый, – ответила Мэгги.

– Идем с нами, – сказал Жюль, делая шаг к восстановлению их прежней дружбы. – Заберем наши картины, а потом покажем тебе классный новый клуб.

– Я не могу.

– Ты не можешь? – Перри выгнул бровь. – Уж мы-то точно не убивали азиатских детей ни на войне, ни в какой другой фигне. Пошли отсюда, Жюль! – он отвернулся от Мэгги, а Жюль, быстро шагнув за ним, даже не удостоил ее взглядом.

Мэгги смотрела, как ее приятели удаляются по вечерней улице, время от времени выныривая в свет фонарей – их поношенная одежда придавала им вид своенравных королевских особ – и знала: они никогда не простят ей, что не пошла с ними. Такие, как Жюль и Перри, уверенно считали себя людьми адекватными, в то время как всех остальных людей – больными на голову, и Мэгги, только что переступив границу, очутилась в стране «всех остальных».

Эти размышления промелькнули в ее голове за секунду-другую. Мэгги распахнула дверь Пумо настежь и застыла в дверном проеме. С верхней площадки лестницы не доносилось ни звука.

Мэгги вошла и закрыла за собой дверь. Затем крепко ухватилась рукой за перила и стала медленно и тихо подниматься по ступеням.

7

Коко чувствовал себя в зените славы: и ярмо стало легче, и бремя задачи уже так не тяготило его.

«Ибо, как смерть через человека, так через человека и воскресение мертвых»[108]. Тридцать жизней, за которые надо расплатиться. Пумо был десятым, а будь с ним его женщина – стала бы одиннадцатой.

«Ни одна часть животного не пропадет понапрасну». Джокер закрыл глаза и дремал в своей колоде.

Когда Пумо-Пума открыл дверь и взглянул в лицо Коко, он тотчас все понял. Ангелы проводили его обратно вверх по лестнице, ангелы вернули его в большую раскаленную пещеру. Слезы лились из глаз Коко, потому что он вновь убедился, что Бог делает все одновременно, и сердце Коко захлестнуло жалостью к Пумо, который все понял, который улетел – вслед за своей душой, вознесшейся и упокоившейся навеки.

Глаза, уши, карту со слоном в рот.

Затем Коко услышал оглушающий рокот, тревожный гул внешнего мира, алчущего бессмертия, и быстро подошел к шнуру выключателя, и потянул его вниз, погасив верхний свет в комнате. И пещера погрузилась в темноту. Коко вышел в коридор и там тоже погасил свет.

Затем вернулся в гостиную и стал ждать.

Рев моторов проезжавших по улице машин казался ему ревом огромных зверей в джунглях. К нему склонился отец и проговорил:

– Поспешишь – людей насмешишь.

Вновь оглушающе загудел дверной звонок, но, постепенно утихая, обрел свой истинный голос – жужжание гигантского насекомого, наматывающего круги между стенами комнаты: наконец оно опустилось на тело Пумо и сложило огромные сильные крылья.

Коко подхватил с дивана нож и неслышно скользнул на свое укромное место – сразу за углом, у входа в пещеру из коридора. Он сделал себя невидимым, неподвижным и безмолвным. Его отец и дружелюбный демон с молчаливым одобрением притаились в засаде вместе с ним, и Коко соскользнул в мир кошмаров, прекрасно знакомый ему на протяжении всей жизни. От его шагов чернела земля, и тридцать детей вошли в пещеру и навсегда в ней остались, и три солдата вошли в пещеру, и лишь двое вышли. «Джентльмены, все вы – часть великой машины убийства». Наконец Коко увидел приближающегося к нему слона, одетого в мантию из шелка и горностая, и Старуха сказала: «Господа, пришло время вновь встретиться лицом к лицу со слоном».

Его слух уловил приглушенный, едва слышный щелчок двери, тело ощутило легкое движение воздуха, затем он услышал, как на перила легла рука и ноги стали перемещаться с одной ступеньки на другую с осторожностью, которая для гражданского человека показалась бы пугающей.

8

Мэгги поднялась по ступенькам и сразу же обратила внимание на то, что дверь в квартиру не заперта: похоже, кто-то, у кого были заняты руки, просто отпихнул ее локтем, когда выносил свою добычу. Или же кто-то вошел. Она коснулась дверной ручки и толкнула ее кончиками пальцев. Лампа на лестнице осветила прихожую квартиры Пумо с множеством пальто и шляп на крючках вешалки. Прихожая Пумо всегда выглядела так, будто у него вечеринка.

«В худшем случае Пумо опять ограбили, – подумала Мэгги. – Придется снова вытаскивать его из очередной депрессии. А грабитель, если и побывал здесь, то давно ушел». Мэгги вошла, включила свет, прошагала по коротенькому коридору до спальни, протянула руку в комнату и включила свет. С их злополучного утра здесь не изменилось ничего. Кровать оставалась незаправленной – верный признак того, что Тина пребывает в минорном настроении.

Странный, остро ощущаемый запах наполнял квартиру, но Мэгги решила разобраться с этим позже, как только убедится, что либо взлома не было, либо грабитель, оставивший двери открытыми, не причинил большого ущерба. Мэгги попятилась из спальни, чтобы проверить ванную, где также не увидела ничего необычного, и направилась в гостиную.

Футах в шести от комнаты она застыла на месте. В тусклом свете из коридора она увидела неясные очертания мужчины на одном из маленьких стульев с деревянной спинкой, обычно расставленных вокруг обеденного стола Тины. Первой мыслью было, что она попала в ловушку хладнокровного грабителя, и сердце ее прыгнуло к горлу. Затем, когда глаза начали понемногу привыкать к темноте, она почти подсознательно поняла, что мужчина на стуле – ее любовник. Мэгги импульсивно подалась вперед, готовая ругать, затем приласкаться, затем успокаивать его. И в то мгновение, когда Мэгги открыла рот, чтобы произнести его имя, она наконец опознала запах, наполнявший всю квартиру, – это был запах крови. Она все еще двигалась вперед, и следующий неуверенный шаг приблизил ее настолько, чтобы она смогла разглядеть, что грудь Тины залита кровью, а ножки стула стояли в широкой темно-красной луже. Изо рта Тины торчало что-то белое, похожее на бейдж.

Вместо того чтобы закричать или развернуться, что почти мгновенно погубило бы ее, Мэгги сделала шаг вправо, в самую темную половину гостиной. Это чисто рефлекторное движение она ощутила так, словно не она сама, а какая-то неведомая сила увлекла ее в сторону, чтобы увести из прямоугольника света, падавшего из коридора. Забившись под обеденный стол в дальнем правом углу гостиной, она села на корточки, слишком напуганная увиденным и собственным маневром, чтобы предпринять хоть что-то, кроме как оглядывать комнату из своего убежища.

Должно быть, ужас невероятно потряс и обострил ее чувства. Очутившись под столом, в первые секунды Мэгги улавливала и распознавала каждый полутон языка улицы: радость в голосах, перекликающихся друг с другом, скрип тормозного барабана, даже стук трости по тротуару. И в паузах между этими прилетали звуки жуткие – капель крови, падающих в лужу у ног Пумо. И еще этот запах – сладковатый, тошнотворный, болезненный: запах концентрированного горя.

– Выходи, Дон, – прошептал мужчина, и Мэгги вновь ощутила только запах крови. – Давай поговорим.

Столб темноты отделился от двери и двинулся в комнату. Слабый свет из прихожей придал «столбу» очертания фигуры некрупного мужчины в темном пальто, которое было ему велико. Лица Мэгги не видела – лишь бледное пятно и волосы, возможно, такие же черные, как у нее самой, поскольку оставались неразличимы на фоне темноты позади него.

И тут он напугал ее, неожиданно захихикав:

– Ошибочка вышла. Откуда здесь взяться Дон. Не сердись.

Мягко и бесшумно мужчина продвинулся в комнату еще на ярд. В руке он держал жуткого вида нож с черной рукоятью. Затем он переместился на несколько футов в сторону, в тень, и замер.

Мэгги начала осторожно, дюйм за дюймом, выползать на четвереньках из-под стола и, достигнув края столешницы, собралась с духом, чтобы броситься к двери.

– Ну же, выходи, поговори со мной, – сказал он. – На все есть свои причины, и для этого причина имеется. Я не какой-нибудь сумасшедший, творящий беззаконие. Чтобы стоять здесь, прямо в центре мира, я преодолел тысячи миль. Мне очень важно, чтобы ты поняла это.

Он ненадолго умолк в темноте.

– Я человек, который всегда знает, когда что-то должно произойти. А это произойдет непременно. И ты встанешь и подойдешь ко мне. Тебе очень страшно. Ты чувствуешь запах крови. Это оттого, что уже произошло когда-то давно, и тебе необходимо понять, что то, что произошло тогда, было частью общей схемы, и ты тоже часть этой схемы. Достоен, «достоен агнец закланный»[109]. Он был воином, и я был воином, и меня призвали обратно, – мужчина шагнул ближе к центру комнаты. – Значит, этому суждено случиться. Встань и подойди ко мне.

Пока он разглагольствовал, Мэгги удалось движением плеч освободиться от пальто – оно бесшумно сползло на пол. Она прокралась обратно вдоль стола, обогнула стулья в дальнем его конце и очень медленно и неслышно поднялась на платформу.

Мужчина испугал ее, отступив на шаг в ее сторону.

– Я знаю, где ты. Под столом. Я мог бы сейчас подойти и вытащить тебя. Только я не стану. Хочу дать тебе шанс выйти самой. Как только покажешься, сможешь уйти. Ты же видишь, где я, – в задней части комнаты. Обещаю, что не двинусь с места. Просто хочу увидеть твое лицо, узнать, кто ты.

Мэгги разглядела, как он переложил нож в руке – кончик лезвия зажал между большим и указательным пальцами, рукоятка свисала вниз.

– Есть Слон, – проговорил он, – а справедливости в мировой системе нет. Справедливость придумали люди. Человечеству чуждо убийство, убийство под запретом, а коль скоро убийство под запретом, значит, разрешена любовь. Узри! Я открываю тебе тайну: я Муж скорбей и я любил Пумо-Пуму.

Мэгги начала пятиться с еще большей осторожностью. Она была уже совсем рядом с письменным столом и, когда, протянув руку назад, коснулась столешницы, заставила себя двигаться еще медленней, пока не нащупала край пустого глиняного горшка, который, она знала, стоял там. Когда-то в горшке росло крошечное деревце гибискуса, ее подарок. Деревце погибло от недостатка света и нашествия клещей примерно в то время, когда на кухне появились насекомые, и Пумо выбросил гибискус, а горшок оставил себе, пообещав Мэгги, что у них будет новый гибискус. С тех пор горшок так и стоит пустой у стола.

– Через минуту-другую мы встретимся и познакомимся. Вот в эту минуту, или в следующую, или в следующую после этой…

Он стоял уже совсем близко, футах в пяти от нее, как всегда готовый метнуть нож ей в спину. Мэгги сняла горшок с подставки, одним движением выпрямилась и подняла горшок над головой.

Мужчина оглянулся через плечо, уже начав реагировать, а Мэгги шагнула вперед и с неидеальной точностью опустила горшок. Она рыдала от ужаса. Реакция подвела его. Нагнувшись вбок, он оказался прямо под тяжелым горшком, и тот жестко врезался ему в голову. Раздался глухой удар, за которым почти сразу же последовал грохот разбивающегося об пол горшка и оглушающий треск, когда убийца Тины рухнул на кофейный столик и расколол его надвое, словно льдину.

Мэгги спрыгнула с платформы и пронеслась по комнате до того, как убийца Пумо выбрался из-под обломков стола. Рывком распахнув дверь, она сломя голову бросилась вниз по лестнице. Словно обладая способностью к обзору в триста шестьдесят градусов, Мэгги видела на стене свою огромную тень и рядом с ней – более темный силуэт, заполнивший дверной проем на верху лестницы. Несмотря на то что Мэгги почти летела, ей казалось, что она двигается с ужасающей медлительностью, – будто само время сковывает ее мышцы. Мужчина, должно быть, выронил нож, так как он не кидал его ей в спину. Мэгги выскочила на улицу, слыша топот его ног по лестнице.

И снова Мэгги полетела – к уличному шуму, огням, к людям. Она совсем не замечала холода.

Едва добравшись до угла Западного Бродвея, она рискнула оглянуться через плечо. Сцена за ее спиной показалась ей плоской и искусственной, как театральные декорации. Входная дверь в квартиру Пумо оставалась распахнутой настежь, и свет, проливавшийся на тротуар, смешивался и таял в луже желтого света уличного фонаря. Несколько пешеходов обернулись и, когда Мэгги пробежала мимо них, проводили ее взглядами. А посреди суеты и света Гранд-стрит скользила черная тень мужчины – невидимая, мало-помалу приближающаяся к девушке, используя прохожих, как прикрытие. Мэгги резко наклонила голову вперед, судорожно глотнула обжигающий холодом воздух и изо всех сил постаралась превратиться в маленькую черную линию, проносящуюся над тротуаром.

Она побежала вдоль квартала, руки в рукавах тонкой блузки работали как поршни, колени поднимались и опускались. «Жми, детка!» – весело подбодрил ее чернокожий мужчина, когда она пронеслась мимо: по-видимому, охвативший ее ужас почти не отражался на ее лице. Когда в боку невыносимо закололо и она задышала в такт своим шагам, Мэгги услышала, как ноги преследователя мягко и ритмично ударяются о тротуар невдалеке за ее спиной. Он настигал ее.

Наконец до метро осталось бежать всего квартал. Лицо заливал пот, в бок словно воткнули раскаленную скобу, но локти так же ритмично работали, а колени поднимались и опускались. Юнцы, все еще занимавшие середину тротуара, увидели, как она мчится к ним, и неимоверно взбодрились.

– Косоглазенькая!

– Крошка, ты вернулась!

Широко улыбающийся парень в толстовке с надписью Fila пританцовывал перед ней, делая руками широкие жесты «иди ко мне». Толстая золотая цепочка с именем, выгравированным буквами размером с передние зубы, подпрыгивала у него на груди. Мэгги что-то кричала, и парни пытались сблизиться с ней, но когда она оказалась в нескольких ярдах от парня, он увидел ее лицо и отпрянул в сторону.

– Убийство! – пронзительно закричала она. – Остановите его!

Ни на секунду не замедляясь, Мэгги уже летела вниз по ступеням, двигаясь так, будто гравитации не существовало. Сверху из-за спины прилетели крики и звук падения. Прежде чем ступени закончились, Мэгги услышала шум прибывающего на станцию поезда и через мгновение уже вновь бежала по горизонтальной поверхности. Человек пятнадцать находилось на станции, еще столько же или около того ожидали на платформе. С верхней части лестницы все еще доносились голоса. Справа от нее остановился поезд и со скрипом распахнул двери. Мэгги продолжила пробираться сквозь толпу, а когда дошла до турникета, сделала вид, будто опустила жетон, а сама быстро и незаметно прошмыгнула под неподвижной штангой ограждения. Преодолев таким образом турникет, она рискнула еще раз оглянуться и увидела лишь стену людей, спешащих к поезду. Через мгновение за спиной мужчины в черном пальто возникла и растаяла серая тень, Мэгги даже почудилась улыбка на лице преследователя, когда тень двинулась к ней. Существо бесшумно и как будто радостно подпрыгивало на ходу, и она, ускорившись, преодолела последние несколько ярдов, отделявших ее от ожидающего поезда.

Мэгги вбежала в вагон и метнулась к ближайшему окну – двери между тем закрылись. Мужчина в черном пальто как раз приближался к турникету, а из-за его спины снова возникла и растаяла серая тень и потекла-заскользила между мужчинами и женщинами, ожидающими выхода на платформу, ухмыляясь ей и пританцовывая, – сама почти не видимая, но видящая ее… В это мгновение поезд тронулся.

Мэгги рухнула на сиденье. Через некоторое время осознала, что вся дрожит. «Он убил его», – напомнила она самой себе. Когда она повторила эти слова, несколько сидевших рядом человек поднялись со своих мест и перешли в другой конец вагона. Мэгги сейчас казалось, что то, что убило ее любимого и преследовало ее до станции, – не человек, а некая сверхъестественная сила, ухмыляющаяся злобная тварь, способная изменять свою форму и становиться невидимой. Единственным доказательством человеческой сущности твари был звук, с которым горшок встретился с ее головой, и как она растянулась, рухнув на стеклянный столик Пумо. Волна тошноты и неверия в случившееся охватила Мэгги, и она разрыдалась. Тыльной стороной ладони смахивая слезы, она наклонилась и посмотрела на свои туфли. Крови не было даже на подошвах. Ее снова передернуло; она проревела весь остаток долгой дороги к центру города. Слезы безудержно текли по ее лицу, когда она пересаживалась с поезда на поезд. Она чувствовала себя как побитое животное, возвращающееся домой. Порой она вскрикивала в те моменты, когда ей казалось, что она мельком увидела сумасшедшего призрачного убийцу Тины, крадущегося за спинами людей, держащихся за ременные петли в вагоне, но когда люди расступались или уходили, выяснялось, что никто за ними не прятался: серая тень таяла снова.

На Сто двадцать пятой улице она сбежала вниз по ступенькам, прижимая руки к груди, чтобы хоть чуть-чуть согреться. «Вот сейчас, – подумала она, – слезы замерзнут, и лицо покроет ледяная маска».

Она распахнула двери помещения на первом этаже, где находилась церковь генерала, и скользнула внутрь так тихо, как только могла. Тепло и аромат горящих свечей мгновенно окутали ее, и она едва не лишилась чувств. Генералова паства спокойно и солидно сидела на стульях. Мэгги остановилась у входа: вся дрожа и обхватив себя руками, она не знала, что делать дальше. Очутившись здесь, она даже не понимала, зачем вернулась в крохотную, залитую светом свечей церковь. Слезы катились по ее лицу. Генерал наконец заметил Мэгги и приподнял бровь с добрым вопросительным, не без доли тревоги, взглядом. «Он не знает… – подумала Мэгги, по-прежнему обнимая себя руками, дрожа и беззвучно плача. – Как же он может не знать?» В этот момент Мэгги, словно очнувшись, осознала, что там, в своей квартире, все еще сидит на стуле мертвый Тина Пумо, и никто, кроме нее и убийцы, об этом не знает. Надо звонить в полицию.

9

В половине первого ночи, еще не зная об этих событиях, которые вскорости приведут его обратно в Нью-Йорк, Майкл Пул уже второй раз за день вышел из Банг Лук – переулка, в котором располагались цветочный рынок и комнаты Тима Андерхилла, – и повернул на север по Чароен-Крунг-роуд. Улицы казались перегруженными еще больше, чем накануне вечером, и при нормальных обстоятельствах даже такой горячий энтузиаст пеших прогулок, как доктор Пул, вне всякого сомнения подошел бы к проезжей части, поднял руку и сел бы в первую остановившуюся перед ним машину такси. Влажная жара все еще владела городом, его гостиница была в двух-трех милях, а Бангкок не слишком подходил для долгих пеших прогулок. Но эти обстоятельства никак не назовешь нормальными, к тому же доктору Пулу никогда не приходило в голову запереть себя в машине по пути в свою постель. В любом случае, ложиться спать он не спешил – он знал, что уснуть не сможет. Он только что провел чуть больше семи часов с Тимоти Андерхиллом, и ему необходимо было время как на то, чтобы подумать, так и на то, чтобы просто прогуляться, ни о чем не думая. По большому счету, за эти семь часов мало что произошло: двое мужчин разговаривали за напитками на террасе; продолжая разговаривать, они отправились на тук-туке в «Золотой дракон» на Сухумвит-роуд, отведали превосходной китайской стряпни, продолжая беседу; на другом тук-туке вернулись в маленькую комнату над «Джимми Сиамом» и все говорили, говорили, говорили. Вот и сейчас голос Тима Андерхилла все еще звучал в ушах Майкла Пула: ему даже казалось, будто он шагает в такт словам во фразах, произносимых этим голосом.

Андерхилл был замечательным. Замечательным человеком с ужасной жизнью, замечательным человеком с ужасными привычками. Он был ужасен и в то же время – удивителен и прекрасен. (За эти семь часов Майкл выпил больше, чем обычно, но алкоголь только воодушевил и согрел его, лишь немного сбив с толку.) Пул чувствовал, что он тронут, потрясен, даже в каком-то смысле благоговеет перед своим старым товарищем – благоговеет перед тем, чем тот рисковал и что преодолел. Но более того, Андерхилл его убедил. Было абсолютно ясно, что Тим Андерхилл – не Коко. Весь их разговор подтверждал то, что почувствовал Пул на террасе, услышав первые слова Андерхилла.

Несмотря на все потрясения своей жизни, Тим Андерхилл практически не переставал думать о Коко, размышляя и удивляясь этой фигуре анархичной мести: он не только опередил в решении этой проблемы Гарри Биверса, но и конкретно разъяснил поверхностность методов Биверса. Пул брел на север по темному бурлящему городу, со всех сторон окруженный спешащими равнодушными людьми, и чувствовал, насколько он согласен с Андерхиллом. Восемь часов назад доктор Пул шел по шаткому мосту и чувствовал, что идет на новый компромисс со своей профессией, своим браком и, прежде всего, смертью. Это было почти так, как если бы он наконец взглянул на смерть с достаточным уважением, чтобы постичь ее. Он стоял перед ней с открытым сердцем, распахнув душу, – совсем не «по-докторски». Благоговение и ужас были необходимы – такие мгновения восторженного осмысления со временем меркнут, оставляя лишь чистые капли «перегонки» воспоминаний, но Пул помнил резкий, злой, отчетливый вкус реальности и свою покорность перед ней. Что убедило его в невиновности Андерхилла, так это ощущение, что в течение многих лет, в книге за книгой, Андерхилл по сути перелезал через перила и преодолевал ручей. Он распахнул свою душу. Он сделал все возможное, чтобы взлететь, и Коко фактически подарил ему крылья.

Андерхилл летел столько, сколько хватило сил, и если бы он потерпел катастрофу, то жесткая посадка могла бы стать лишь одним из последствий полета. Пьянство и наркотики, все его эксцессы – все это было не для того, чтобы продлить полет, как тотчас предположили бы Биверс и ему подобные, а для того, чтобы притупить боль и отвлечь человека, который зашел так далеко, как только смог, и все равно потерпел неудачу, не долетел. Андерхилл зашел дальше, чем доктор Пул: Майкл использовал свои разум, память и любовь к Стейси Тэлбот, бережно обернувшей, словно слой бинтов, его старую любовь к Робби, – Андерхилл же до последней капли использовал свое воображение, а воображение было его всем.

Это, как и многое другое, выплеснулось на террасе, во время их ужина в шумном, праздничном огромном китайском ресторане и в немыслимом беспорядке маленькой квартиры Андерхилла. Тим рассказывал о себе, не соблюдая никакой хронологии, и печальные подробности жизни писателя зачастую уводили мысли Пумо от Коко. Жизнь Тима напоминала череду лавин. В настоящее время, однако, он жил в спокойствии и делал все возможное, чтобы снова начать работать.

– Знаешь, это как учиться ходить заново, – признался он Майклу. – Я спотыкался, падал… Мышцы ныли, и казалось, все тело работает не так, как надо. В течение восьми месяцев если я, прокорпев шесть часов, писал хотя бы один абзац, я считал, что день задался.

Он написал странную повесть под названием «Голубая роза». Он написал еще более странную повесть под названием «Можжевельник». Сейчас он писал диалоги с самим собой, вопросы и ответы, и вовсю шла работа над очередным романом. Он дважды видел девушку, производившую неземной шум и всю в крови бежавшую по улице ему навстречу. Девушка та была частью ответа, – сказал он Майклу. Потому он ее и видел. Она была вестником близости «конечных пределов». Коко был для Андерхилла способом возвращаться в Я-Тук, как и видение панически бегущей по городской улице девушки, как и все, что он написал.

– Хуже всего, – говорил Тим Андерхилл Майклу в «Золотом драконе», – что Коко – это первостатейный отморозок, ублюдок Виктор Спитальны. Я все просчитал. Один из «номеров» Коко сотворил я, еще один – ты и, думаю, Конор Линклейтер – автор третьего…

– Да, он один, – сказал Майкл. – Я тоже один… Ты прав.

– Нет, без дураков, думаешь, по тебе не видно было? Ты уж точно не мясник по натуре. По моим рассуждениям, это мог быть только Спитальны. Если, конечно, не ты или Денглер, что в равной степени маловероятно.

– Я прилетел в Бангкок, чтобы узнать по возможности все о последних днях жизни Денглера: я думал, это может дать мне импульс – снова начать писать. И тут, друг мой, начался ад кромешный. Стали гибнуть журналисты. На что вы с Биверсом и обратили внимание.

– В смысле – журналисты? – простодушно спросил Майкл.

Андерхилл на мгновение уставился на него с открытым ртом, а затем разразился смехом.

Майкл подошел к широкому и запруженному транспортом пересечению Чароен-Крунг-роуд с Суваронг-роуд и остановился на мгновение в напоенной влагой жаркой ночи. Воспользовавшись ресурсами нескольких провинциальных библиотек и книжных магазинов Бангкока, Тим Андерхилл обнаружил то, чего не увидел Гарри Биверс с помощью научного сотрудника и обширной библиотечной системы. У Пула перехватило дыхание при мысли о том, что Биверс мог не заметить, даже отрицать связь между жертвами.

Потому что связь эта подвергала их всех опасности. Андерхилл был уверен, что Спитальны следил за ним как в Сингапуре, так и в Бангкоке.

Пару раз Тиму казалось, что за ним наблюдают, и с тех пор ощущение слежки за собой не оставляло его. В «Золотом драконе» он рассказывал Майклу:

– Как-то раз, через несколько недель после того, как в Сингапуре обнаружили тела, я спустился на улицу и сразу почувствовал странное: будто что-то очень плохое, но имеющее отношение ко мне, прячется где-то рядом и наблюдает за мной. Как будто у меня был брат – скверный, опустившийся, – который вернулся после долгого отсутствия и собирался превратить мою жизнь в ад, прежде чем вновь уехать восвояси. Я огляделся, но увидел лишь продавцов цветов и, как только немного прошел по улице, понял, что неприятное чувство отпустило.

Позже, в своей захламленной комнате с приколоченными к стене масками демонов, заляпанным зеркалом и соломкой цвета слоновой кости на столе перед ним, Тим продолжил рассказывать:

– Помнишь, я рассказывал тебе, как вышел на улицу и почувствовал, будто за мной следят, будто что-то плохое вернулось ко мне из прошлого? Разумеется, я в первую очередь подумал о Спитальны. Ничего, однако, не произошло – он словно растаял, и все. Ну, так вот, два дня спустя и через несколько дней после того, как здесь были убиты французы, меня вновь охватило то же чувство, когда я находился на Фат-Понг-роуд. Однако на этот раз оно было куда острее: я точно знал, что мне не показалось. Сначала я обернулся, почти уверенный, что он за моей спиной и я наконец его увижу. Я развернулся. Но не увидел его – ни за моей спиной, ни за спинами людей, что шагали позади меня. Но вот что я тебе скажу: кое-что странное я все же заметил. Трудно подобрать верные слова, даже мне, но впечатление было такое, будто далеко позади по улице удалялось от меня нечто похожее на серую тень, и тень эта лавировала между людьми – которых, кстати, я видел отчетливей… Нет, «лавировала» не совсем то слово, поскольку ее движения казались более… энергичными, оживленными. Тень танцевала от одного к другому, взад-вперед за спинами прохожих и при этом нагло ухмылялась мне. Видел я все это мельком… В общем, кто-то там двигался дерзко, быстро и как бы веселясь и ликуя, – а потом исчез. Меня чуть не стошнило.

– А что ты намерен предпринять? – спросил Пул. – Нет желания вернуться в Америку? Я считаю себя морально обязанным сообщить Конору и Биверсу, что встречался с тобой, вот только не знаю, как ты к этому отнесешься.

– Поступай, как считаешь нужным, – ответил Андерхилл. – Но подозреваю, что ты хочешь выволочь меня из моей конуры за волосы, а я не уверен, что хочу из нее вылезать.

– Тогда не вылезай! – воскликнул Майкл.

– Но быть может, мы можем как-то помочь друг другу, – сказал Андерхилл.

– Я могу встретиться с тобой завтра?

– Ты волен делать все, что захочешь, – ответил Андерхилл.

Преодолевая последние двести ярдов до отеля, Майкл Пул размышлял, как бы поступил он, заметь у себя за спиной танцующую серую тень безумца. Привидится ли ему то, что, вероятно, привиделось Андерхиллу? Развернется ли он, чтобы дать отпор? Виктор Спитальны, первостатейный отморозок, изменил их жизни. Мгновение спустя Майкл понял, что Гарри Биверс, возможно, в итоге все-таки получит свой мини-сериал: Спитальны внес несколько новых ярких штрихов в замысел Биверса. Но неужели ради этого Майкла занесло сюда, так далеко от Вестерхольма?

Это был один из самых простых вопросов, которые Пул когда-либо задавал себе, и к тому времени, когда он поднимался по лестнице в свой отель, он решил пока никому не сообщать, что нашел Тима Андерхилла. Он даст себе один день, прежде чем поговорить с Конором и вызвать Биверса. Как бы то ни было, проходя мимо стойки регистрации, он заметил, что Конора все еще нет. «Пусть повеселится от души», – мысленно пожелал ему Майкл.

Часть пятая. Море забвения

23. Робби с фонарем

1

Через два дня мир словно вывернули наизнанку. Внезапность событий и поспешность приготовлений настолько потрясли Пула, что сейчас, неся две бутылки пива «Сингха» к столику в баре аэропорта – где сидел, хлопая глазами и наблюдая за его приближением, Конор, – он по-прежнему не мог решить для себя, что он вообще обо всем этом думает.

Андерхилл должен был лететь с ними, и во взгляде Конора на Майкла, когда тот шел к нему из переполненного бара «только для пассажиров», читалось затаенное сомнение в том, что писатель доберется до аэропорта вовремя. Конор ничего не сказал, когда Майкл поставил пиво на стол и опустился на стул рядом. Он наклонился вперед, будто желая разглядеть что-то на полу, и лицо его все еще оставалось белым от шока, вызванного тем, что произошло в Нью-Йорке в то время, как они совершали свои «индивидуальные экскурсии» по Бангкоку. Конор до сих пор выглядел так, будто его только что разбудил сильный шум.

Майкл с удовольствием глотнул крепкого холодного, горького тайского пива. Что-то приключилось с Конором две ночи назад, но он не стал это обсуждать. Майклу показалось, что Конор выглядел так же, как Андерхилл, пытавшийся припомнить некоторые фразы, написанные в его диалогах с самим собой. Пул предположил, что эти вопросы и ответы были, образно говоря, способом вернуть к жизни вышедший из употребления двигатель. Андерхилл заново учился работать. По ходу дела он описал то, что называл «всеохватывающим» чувством. По словам Андерхилла, оно имело отношение к «близости конечных вещей».

– О чем задумался, Майки? – спросил Конор.

Пул лишь покачал головой.

– Разомну-ка я ноги. – Конор вскочил и пошел к выходу на посадку, через который проходили пассажиры местных и международных рейсов. Оставалось пятьдесят минут до вылета, задержанного, по объявлению официального представителя авиакомпании, на час. Конор покачивался с пятки на носок и внимательно рассматривал проходящих через ворота, но вскоре так разнервничался из-за отсутствия Андерхилла, что резко развернулся и принялся изучать витрину магазина сувениров. У входа в магазин беспошлинной торговли спиртным он посмотрел на часы, бросил еще один взгляд на вновь прибывших и нырнул внутрь.

Десять минут спустя он появился с желтым пластиковым пакетом, плюхнулся на свое место рядом с Пулом и сказал:

– Думал, вот сейчас зайду в магазин, и он появится. – Конор уныло рассматривал таиландцев, американцев, японцев и европейцев, набивающихся в зал международных вылетов. – Надеюсь, Биверс попал на свой рейс.

Гарри Биверс должен был вылететь из Тайбэя в Токио, где пересесть на рейс компании «Джапан Эйрлайнз», который доставит его в аэропорт Сан-Франциско часом позже прибытия их рейса. А из Сан-Франциско в Нью-Йорк они должны будут лететь уже все вместе. Первой реакцией Биверса на известие о гибели Пумо было замечание, что этот засранец был бы сейчас жив, если бы поехал с ними, а не остался бегать за своей девчонкой. Отрывисто и нетерпеливо он задавал вопросы о том, когда именно они собираются сесть в Сан-Франциско и почему не могут дождаться его возвращения в Бангкок. Он пребывал в бешенстве, он считал несправедливым, что Тима Андерхилла нашли Пул и Линклейтер: ведь идея принадлежала ему, значит, ему и должна была достаться победа.

– Убедитесь, что он сел в самолет, – наставлял их Гарри. – И не позволяйте ему врать вам.

Пул заострил его внимание на том, что Андерхилл никак не мог убить Тину Пумо.

– Тина жил в Сохо, – возразил Биверс. – Разуй глаза, а? И занимался он ресторанным бизнесом. Много ли торговцев кокаином живут в Сохо? Все может обстоять не так, как выглядит.

Конор допил пиво, снова подскочил, чтобы взглянуть на прибывающих пассажиров, и вернулся. К этому времени свободных мест в зале не осталось, и вновь прибывшие либо уселись на полу, либо бродили вдоль широких проходов перед магазинами беспошлинной торговли. По мере заполнения зал стал походить на сам Бангкок: люди сидели на стульях или развалились на пустых участках пола, воздух казался горячим, прокуренным, отовсюду неслось: «Крэп, крэп, кроп, кроп!»

После долгой трескучей очереди на тайском по трансляции, в которой Пулу послышалось знакомое «Сан-Франциско», Конор снова вскочил проверить табло вылета. Их рейс вновь перенесли – до отправления оставалось пятьдесят пять минут. Если не задержат еще раз, то они приземлятся в Сан-Франциско в одно время с Биверсом, который никогда не простит им того, что оставили его с носом. Наверняка Гарри рисовал себе, как организует погоню по улицам, с полицейскими сиренами и перебежками по крышам, завершающуюся триумфальным надеванием наручников на злодея и сенсационным заявлением прессе о том, как Андерхилл убил журналистов и организовал убийство Пумо. Биверсу все виделось в рамках автомобильных погонь и жестких юридических формулировок.

Пул чувствовал страшную усталость. Прошлой ночью он почти не сомкнул глаз. Он позвонил Джуди, и та вкратце сообщила ему новость о смерти Пумо.

– Кто бы это ни сотворил, – сказала она, – предполагается, что это дело рук того же, кто убил человека в библиотеке. А, так ты еще не слышал об этом? – не в силах сдержать в голосе удовлетворение, она посвятила мужа в обстоятельства смерти доктора Майер-Холла.

– А почему они думают, что это дело рук того же человека?

– Свидетели. Две китаянки видели Тину у стеллажей библиотеки за несколько минут до того, как обнаружили труп. Они узнали его, когда увидели утренние газеты с его фотографией. Все это было в новостях. Тина попал в подозреваемые, его искали, а эти две женщины видели, как он выходил из архива библиотеки. По-моему, достаточно очевидно, что на самом деле произошло.

– И что же на самом деле произошло?

– Тина заблудился среди стеллажей (одному богу известно, что он забыл в библиотеке) и случайно увидел, как убивали библиотекаря. Пумо сбежал, а этот сумасшедший выследил его и убил. Все очевидно… – она сделала паузу. – Мне очень жаль, что так жестко оборвала ваши увеселения.

Майкл спросил, звонит ли по-прежнему ей аноним.

– В последнее время он все твердит, что масло ничем не заменишь или что-то в этом роде. Я просто сразу стираю сообщения, которые он оставляет. Похоже, ему в детстве кто-то с утра до вечера вбивал в голову всякую чушь. Держу пари, что в детстве его крепко обижали.

Они свернули разговор довольно быстро.

На мгновение Майкл Пул увидел перед собой Виктора Спитальны – невысокого, широкоплечего, темноволосого, с бегающими черными глазами под узким лбом с «вдовьим мыском», маленьким влажным ртом и острым подбородком. В восемнадцать лет вокруг Виктора Спитальны была им же самим возведенная этакая психическая стена. Если кто-то приближался к нему, он останавливался и ждал, пока человек не отойдет достаточно далеко, чтобы он, Виктор, мог чувствовать себя в безопасности. Возможно, он решил убить кого-нибудь и дезертировать вскоре после того, как услышал рассказ Тима Андерхилла о пехотинце Бисли.

Возможно, из-за каких-то сказанных женой слов Пул подумал, что стоило бы съездить в Милуоки и взглянуть на те места, где вырос Виктор Спитальны. А Милуоки – это Монро Андерхилла, штат Иллинойс, где Хэла Эстергаза настигла судьба. Если Андерхилл все же появится в аэропорту, возможно, ему захочется отправиться в это фантастическое путешествие и заглянуть в детство одного из своих персонажей.

И тут Майкл услышал, как ахнул Конор, и мгновением спустя все это вылетело у него из головы. Он смотрел на Тима Андерхилла, который шел к ним, неся под мышкой перевязанную бечевкой коробку, в одной руке – кожаный ранец, а в другой – футляр со старинной портативной пишущей машинкой и объемистой пластиковой сумкой. Полы ситцевого пиджака свободного покроя развевались за его спиной. Он выглядел поразительно «другим» – в следующее мгновение до Майкла дошло: Андерхилл постригся.

– Решился все-таки, – сказал Майкл.

– Я буду несколько стеснен в средствах, – сообщил Андерхилл, – пока не закончу книгу. Не мог бы кто-нибудь из вас, джентльмены, угостить меня колой?

Конор вскочил со стула и поспешил к бару.

2

Этот полет напоминал пародию на их вылет на Восток: Тим Андерхилл сидел у иллюминатора, вместо Гарри Биверса, Конор – посередине, Майкл – в проходе. Салон был полон туристов. Майкл с грустью вспоминал блестящие волосы и ямочки на щечках Пун Инь: на сей раз авиакомпания была американской, а стюардессы – высокими женщинами с профессионально отстраненными лицами. И пассажиры – не педиатры, а в большинстве своем молодые люди, которых можно было бы разделить на две категории: сотрудники многонациональных корпораций, читающие «Мегатрендз» и «Уан-минит менеджер», и семейные пары с детьми или без, одетые в джинсы и рубашки. В их возрасте Майкл читал Германа Гессе и Карлоса Кастанеду, но на мягких обложках пухлых книжек, которые они доставали из своих рюкзаков, красовались имена Джудит Кранц и Сидни Шелдон либо незнакомых дам с тройными именами на фоне окутанных туманами замков и тоскующих единорогов. В 1983 году богема – если эти люди считали себя ее представителями, – была не слишком литературно образованной. Да все с этим нормально, размышлял Майкл. Он ведь тоже почитывал книги в самолетах. Конор вообще ничего не читал. Андерхилл выложил на столик толстую книгу в мягкой обложке, выглядевшую так, будто до него она прошла через руки как минимум троих.

Майкл вынул из своей дорожной сумки «Послов» – роман Генри Джеймса, навязанный ему Джуди. Он с удовольствием читал его в Вестерхольме, но, подержав сейчас в руках, понял, что читать желания нет совсем. Сейчас, когда они действительно находились в воздухе, он никак не мог представить себе, к чему же он возвращается.

Черное небо за иллюминаторами пронизывали ожесточенные, неземные бордово-фиолетовые полосы-подтеки. Вполне подходящее небо, подумал Майкл: оно будто втягивало их в мир Коко, где ни один шаг, ни один жест не мог считаться обыденным, где ангелы пели, а демоны неслись по длинным коридорам.

Конор поинтересовался у стюардессы, покажут ли им фильм.

– Как только закончится обед. Мы покажем новый фильм про Джеймса Бонда «Никогда не говори „никогда“».

Ухмылка Конора, похоже, обидела стюардессу.

– Да это он по поводу одного нашего знакомого, – попытался оправдаться Майкл. Ему не хотелось называть Биверса другом даже стюардессе, которая никогда с ним не встретится.

– Але, – насмешливо проговорил Конор, – я детектив отдела убийств из Нью-Йорка, я важная шишка, я еще один «Агент ноль-ноль-семь».

– Ваш друг – детектив отдела убийств в Нью-Йорке? – спросила Майкла девушка. – Тогда, должно быть, у него полно работы в эти дни. Неделю или две назад в аэропорту Кеннеди зарезали парня, – она заметила, что ее слова неожиданно вызвали внимание, и добавила: – Какого-то воротилу, летевшего одним из наших рейсов. Моя подруга частенько работает в первом классе на рейсах Сан-Франциско – Нью-Йорк; так вот, она сказала, что он был их постоянным клиентом. – Девушка сделала паузу. – По мне, так он был тем еще придурком… – Еще одна пауза. – В газетах писали, погибший был яппи, но, думаю, они его так назвали, потому что он был просто молодым-зеленым с кучей денег.

– Что значит «яппи»? – спросил Андерхилл.

– Молодой-зеленый с кучей денег, – пояснил Пул.

– Девушка в сером фланелевом костюме и «Рибоком» на ножках, – сказал Конор.

– А что такое «Рибок»? – спросил Андерхилл.

– Его убили в аэропорту Кеннеди после того, как он прилетел рейсом из Сан-Франциско? – спросил Пул.

Стюардесса кивнула – высокая блондинка, на бейджике значилось имя Марни, и глаза ее смотрели лукаво и энергично.

– Моя подруга Лиза рассказала, что видела его регулярно, пару раз в месяц. Мы с ней раньше встречались, тусили вместе, но в прошлом году она переехала в Нью-Йорк, и теперь мы общаемся только по телефону. Но об этом она мне все рассказала, – Марни с любопытством покосилась на Конора: – Вы позволите сказать вам кое-что.

Конор кивнул. Марни наклонилась и зашептала ему на ухо.

Пул услышал, как Конор едва не задохнулся от удивления, затем так громко захохотал, что сидевшие перед ним оборвали разговор.

– Ладно, не прощаюсь, ребята, – бросила Марни и потолкала свою тележку вперед по проходу.

– И что это было? – спросил Майкл. Лицо Конора залилось краской. Тим Андерхилл одарил Пула улыбкой ящерицы, сделавшись похожим на Уильяма Берроуза, очень мудрого и скучного, как пустыня.

– Да так, ничего.

– Она тебя клеила?

– Не совсем. Отвали.

– Марни решила тряхнуть стариной, – сказал Андерхилл.

– Смени пластинку.

– Ладно. А теперь послушайте, что я скажу, – заговорил Майкл. – Некто летевший рейсом из Сан-Франциско в Нью-Йорк был убит в аэропорту Кеннеди. Спитальны мог прилететь в Сан-Франциско и пересесть на рейс до Нью-Йорка – в точности как это сейчас делаем мы.

– Притянуто за уши, – возразил Андерхилл. – Но не лишено интереса. Кстати, как звали подругу стюардессы? Ту, что знала убитого?

– Лиза, – подсказал Конор; лицо его все еще алело.

– Интересно, а Лиза, случаем, не заметила, чтобы кто-нибудь разговаривал с этим человеком?

В начале фильма «Никогда не говори „никогда“» Джеймса Бонда отправляют в санаторий. Каждые десять минут кто-то новый пытается его убить. Хорошенькие медсестрички делят с ним постель. Красивая женщина снимает со своей шеи змею и бросает ее в окно его машины.

Когда Марни вернулась, Пул спросил ее:

– Как фамилия вашей подруги?

– Майо. Как в Ирландии. Как «Хеллманс».

Тоже притянуто за уши, как и Бангкок. И Вестерхольм. Жизнь в целом штука надуманная.

– А вы знали, – спросил Андерхилл, – что в Бангкоке можно заплатить около шестидесяти баксов и спуститься в подвал посмотреть, как мужчина убивает девушку? Сначала избивает ее. А потом приканчивает. Ты смотришь, как она умирает, и шагаешь домой. – Конор снял наушники и в упор посмотрел на Андерхилла. – Я думал, ты знаешь… Ходил туда?

Конор молчал.

– А ты? – наконец выдавил он.

Андерхилл покачал головой.

– Да ладно, не гони.

– Никогда. Только слышал об этом.

– Не ври, старина.

– Я не вру.

Конор нахмурился.

– Сдается мне, ты познакомился с интересными людьми, – сказал Андерхилл. – Хочу кое-что вам рассказать.

3

Как умер Денглер (2):

Видели бы вы капитана Батчитараяна, его кабинет, его стол, его лицо…

Тело было жутко изувечено. Пахло смертью и лизолом. Свет лампочки над исцарапанной металлической поверхностью стола падал сначала на его аккуратные коричневые руки, затем как бы сам по себе качнулся вверх и больно плеснул мне в глаза. Да, именно его люди отреагировали на «почти-бунт», если можно так выразиться, в районе Патпонга в тот день, именно в тот день, и именно он, сержант Батчитараян, руководил транспортировкой изувеченного тела в городской морг. Именно он вытащил солдатский жетон из кровавого месива на груди погибшего. Это было отвратительно, вспоминать противно, а воспоминание о трупе белого американца еще противнее. Лежавшее перед ним тело вызывало острую неприязнь еще и своей причастностью к какой-то тайне.

В его практике бывали и другие – другие американцы, которые, отправившись в отпуск на отдых и восстановление, сходили с ума. За два года до смерти Денглера сержант Уолтер Хоффи зарубил несколько посетителей бара «Секс-секс», после чего вышел на улицу и убил зазывалу массажного салона. Тихоня, любивший цитировать Библию мальчишка из Оклахомы по имени Марвин Спрингуотер, зарезал трех маленьких мальчиков, прежде чем его насмерть сбило машиной на Сукхумвит-роуд.

Так что неприязнь офицера имела под собой некоторые основания.

Его интересовало, откуда стало известно о ребенке. Ребенок существовал, но его так и не нашли либо не опознали.

— Ладно, кончай умничать, — женщина протянула руку и щелкнула выключателем телевизора. — Ложись лучше спать. Уже почти полночь.

Разве вы спрашивали не о ребенке?

Парень покосился на часы, стоящие в изголовье: 23:41.

Вопросы о ребенке привлекли внимание капитана.

— Хорошо, — легко согласился он, думая о своем. — А вы с папой тоже ложитесь?

К счастью, она закричала, эта неизвестная девочка. Она и двое мужчин находились в узком переулке. Ее крики привлекли внимание. Она не переставала кричать, даже когда вырвалась из переулка.

— Конечно, — кивнула мать. — Спи.

Девочку никто не знал. Она была не местной. Этого следовало ожидать, ведь Патпонг – не жилой район. Ясно, однако, было то, что она не барменша и не работница массажного салона – и ясно это было всем, кто видел, как она выскочила из темного переулка и с криками побежала по улицам. Не тайка. Возможно, камбоджийка, или китаянка, или вьетнамка.

Она вышла из комнаты, а Глен снова включил телевизор и натянул на голову наушники.

Предположительно, молодые солдаты этого не знали. Предположительно, для молодых солдат все юные азиатские женщины на одно лицо.

Ему нельзя спать. В полночь его ждет Нэнси. Да. В полночь. У своей две…

И вот толпа мужчин, случайно оказавшихся в тот день и в том конкретно квартале на Фат-Понг-роуд, набросилась на американского солдата – набросилась на них обоих; один убежал, а второго растерзали.

Он не успел подумать, как погрузился в сон. Спокойный и безмятежный сон.

– И знаете, кто из них невиновен? – спросил капитан.

* * *

Девочка невиновна. И невиновна толпа.

Нэнси натянула одеяло до подбородка и посмотрела на Мардж. Та, чуть пошатываясь (успела все-таки хлебнуть несколько глотков), стояла у постели дочери, глядя на нее туманным, то и дело расплывающимся взглядом.

Итак, один солдат пал жертвой толпы, а может, и второй тоже. Свидетели говорили об этом довольно туманно. Свидетели видели только бегущую девочку и в нападении на солдат, само собой, не участвовали.

— Все в порядке, милая, — пробормотала мать заплетающимся языком. — Кошмары закончились. Их больше не будет. Поверь мне.

– Тысячу лет назад, – говорил капитан, – эта история могла бы стать великой эпопеей. Невинная девушка, напавший на нее растерзан охваченной праведным гневом толпой. Четыреста лет назад это стало бы легендой, воспетой в песне, и эту песню знал бы каждый ребенок на юге Таиланда. И та убегающая, исчезнувшая девочка – она, возможно, могла исчезнуть туда, в легенду и песню… А теперь о ней не напишут ни романа, ни рок-н-ролльной песенки, ни даже комикса.

— Хорошо, — кивнула Нэнси.

За месяц до этого разговора с капитаном Тимоти Андерхилл стоял на Фат-Понг-роуд и смотрел на бегущую ему навстречу девочку. Он был абсолютно «чист» уже почти девять недель. Он пытался писать – пытался наконец-то начать роман, в голове оживали росточки нового сюжета: что-то о мальчике, которого вырастили в сарае за домом, как животное. Он не брал в рот спиртного уже три месяца. Он услышал крики, звучавшие так, будто у рта девочки был микрофон. Он увидел ее окровавленные ладони и забрызганные кровью волосы. Она неслась прямо на него, раскинув руки и открыв рот. Никто, кроме него, не видел ее.

Она бы согласилась с чем угодно, лишь бы мать оставила ее в покое.

Андерхилл рыдал, застыв на тротуаре, не замечаемый проталкивающимися мимо него людьми. Он снова был здесь. Он жил. Он обрел себя.

Мардж улыбнулась и пьяно повторила:

Я пошел домой, рассказывал он Пулу. И сел писать повесть «Голубая роза». Я работал над ней шесть недель. После нее я написал повесть такого же объема «Можжевельник». На нее ушел месяц. Вот с тех пор я и пишу.

— Поверь мне. Все кончилось.

Вы и вправду думали, что я опоздаю на самолет?

Она погасила свет и пошла к двери, зацепив ногой стоящий у кровати стул.

После того как я видел ее, я должен был следовать сюжету и увидеть все остальное. Это больше не придет ко мне. Ко мне должны были прийти вы или он, но не это. Я не знал, что жду либо вас, либо Коко, но именно это я и делал – ждал…

Страх ее не прошел. Наоборот, он разросся до невероятных размеров, заполнив ее голову непроницаемым для света чернильным облаком.

4

Наверное, с ним можно было бороться и, скорее всего, можно было бы и победить. Но Мардж предпочла более легкий путь, обратившись к старому испытанному средству.

Начали крутить второй фильм, но Пул закрыл глаза еще до появления титров на экране.

— Буль, буль! Все хорошо, малышка. Все хорошо. —

Он вел свою машину по темной дороге, нескончаемо раскручивающейся куда-то в пустынную глушь. В пути он уже много дней. Непостижимым образом Майкл сознавал, что сейчас находится в романе Тима Андерхилла «Во тьму». Долгая прямая дорога вела его в ночь, а сам он понимал, что он – это Хэл Эстергаз, детектив отдела убийств, и его вызвали с места одного убийства на место другого, довольно отдаленное. Путешествует он уже несколько недель: перемещаясь от трупа к трупу, идет по следу убийцы, но не приближается к нему. Мертвых тел много, и все они принадлежали людям, которых он знал давным-давно, знал в своем сне, или сказочном существовании, – прежде чем все погрузилось во тьму.

Дверь за ней закрылась, и наступила непроглядная темнота.

Далеко впереди рядом с полотном дороги засияли в темноте две желтые точки.

Нэнси быстро включила ночник и выбралась из кровати.

В романе «Во тьму» он будет мчаться сквозь темень в постепенно пустеющем мире. Всякий раз будут находить новое тело, а он никогда не найдет убийцу, потому что «Во тьму» походил на музыкальную тему, повторяющуюся в тысячах вариаций, как бы кружась вокруг одной и той же последовательности аккордов. Но настоящего конца в книге не будет: убийца в один прекрасный день решает уйти на покой выращивать орхидеи или превратиться в дым, и весь замысел потеряет смысл – мелодия рассыплется капельками бессмысленных случайных звуков. Ведь его работа заключалась в том, чтобы каталогизировать убийства, и лучшим ее финалом было бы войти в один из мрачных сырых трущобных подвалов и наткнуться на убийцу, который с ножом в руке поджидает его.

Налив себе из термоса кофе, она отхлебнула большой глоток, достала из бутылочки две таблетки «феномина» и, положив их в рот, запила все тем же кофе.

Теперь он разглядел, что огоньки на обочине дороги – не что иное, как фонари, испускающие желтые лучики света.

Быстро переодевшись, девушка отдернула занавеску и посмотрела на окна Глена. А переведя взгляд ниже, увидела на крыльце плотную круглую фигуру его отца — Рендола Лентца.

И лишь поравнявшись с фонарями, он увидел, кто держит их. Его сын Робби, которого сейчас, во сне, звали Бабар, стоял на обочине дороги, поднимая один из фонарей над головой. Рядом с ним стоял на задних лапах гигантский, одного роста с Робби, кролик Эрни, держа в передних второй фонарь.

Он угрюмо наблюдал за Нэнси, потягивая пиво из высокой банки.

Мальчик по имени Бабар и кролик проводили добрыми взглядами кротких глаз проезжавшего мимо них человека; огни ярко сияли в ночи.



Он почувствовал, как охватывают душу умиротворение и согласие с самим собой.

— Не нужно так пристально смотреть в ту сторону, дорогой. — Его жена вышла из дома и встала рядом.

Машина проехала мимо хрупкого мальчика и огромного кролика на задних лапах, и зеркало заднего вида отразило свет их фонарей. Чувство умиротворения долго не оставляло Майкла – до тех пор, пока дорога не закончилась на берегу мрачной стремнины широкой реки. Он вышел из машины и стал наблюдать, как бежит мимо мощный поток, обнажая то напряженный бицепс буруна, то упругое широкое бедро волны.

— Ты знаешь, что я думаю? — обратился к ней Рендол, не отрывая глаз от светящегося окна. — Я думаю, что эта девчонка ненормальная.

И тут он понял, что и сам он, и убийца – части огромного живого тела стремительной реки, и его захлестнуло жуткое смешение боли и радости, острых, всепроникающих, оно прокатилось через него и заговорило-запело в нем как бы двумя голосами, слившимися затем в оглушающем гимне… Он закричал и проснулся – глаза его заливали слезы.

— Ну зачем ты так. — Нэш была несклонна обвинять кого-либо, и вообще, ее знали, как очень сердечную женщину. — Не нужно так говорить. Бедная девочка. Мардж просто решила проявить осторожность. И я ее понимаю в этом. Они ведь живут одни, а Нэнси в последнее время так нервничает…

Река исчезла.

— Я и говорю, что она ненормальная. Ее матери следовало бы уложить девчонку в клинику. — Рендол зло посмотрел на жену. — И вообще, я считаю, что ей незачем путаться с Гленом. Не хватало еще, чтобы и наш сын тронулся из-за дурацких фантазий этой психопатки.

– Эй, Майки. – Конор почти застенчиво улыбался ему.



А затем он понял еще одну вещь. Он понял, что теперь знает, кто такой Коко. Однако следом это знание угасло, и он смог вспомнить лишь то, что ему снилось, – как он смотрел на широкую реку и как проезжал на машине мимо Робби по имени Бабар, державшего над головой фонарь.

Нэнси торопливо набрала номер.

Во тьму.

— Глен, подойди к телефону! Ну подойди же к телефону, Глен!

– Майки, ты в порядке? – спросил Конор.

Она не могла знать, что Глен спокойно спит, слушая во сне, как льется из наушников пение саксофона Дейвида Сонборна.

Пул кивнул.