— Что ж, посмотрим, — ответил Стоббз.

* * *

Ридзик и Данко продирались сквозь толпу людей, заполнивших регистратуру, словно пара ледоколов, направляясь в сторону комнаты для допросов.

— Я вытащил Галлахерова стукача, — объяснил Ридзик, — и думаю, если мы на него как следует поднажмём…

— Стукача?

— Ну, понимаете, осведомителя.

— Да.

— Это он навёл нас на ту компанию, которую мы прихватили на днях. На Бритоголовых.

— Негров без волос.

— Это одна из возможностей, за которую можно ухватиться. Он скользкий, как зараза, но если нам удастся заставить его говорить, мне кажется, он сможет рассказать нам, кто заправляет у этих Бритоголовых.

— Он один из тех, что посещали Виктора в тюрьме?

— Нет, — Ридзик взглянул на листок, который передала ему Глория. — У Виктора были только два посетителя. Сперва какая-то юбка по имени Кет Манзетти. И ещё тот парень, которого я подстрелил. Его фамилия Татамович или что-то в этом роде.

Данко кивнул. Он знал это имя. Татамович. Тоже из Грузии. Его разыскивали за убийство, шантаж и сводничество. Данко добавил и его к числу тех людей, которые поймут, что такое советская юстиция, когда дело будет завершено.

— А что это за женщина?

— Педагог. Учит танцам в Виккер Парке — вы не знаете, где это, но далеко не самое милое местечко. Попробуем заскочить к ней нынче вечером.

Они остановились возле безликой серой двери комнаты для допросов и сквозь небольшое окошечко посмотрели на Стрика, осведомителя Галлахера. Молодой негр сидел, развалившись, на стуле, словно ему было наплевать на все на свете. Это был довольно здоровый малый — и достаточно крутой, если не приходилось иметь дела с кем-нибудь покрепче непослушной шлюшки или старушки-лавочницы, которой не слишком хотелось платить за обещаемую «защиту», которую предлагал им Стрик. Дела у него шли хорошо. На нем был весьма кричащий итальянский шёлковый костюм, который не произвёл особого впечатления на Ридзика, но стоил, судя по всему, сотен восемь.

Арт Ридзик обернулся к Данко.

— Теперь вот что, — сказал он, словно защитник, дающий инструкции партнёру на футбольном поле, — тут Америка. В этой стране мы охраняем права личности, даже права такого дерьма, как этот сутенёр на полставки, — он указал большим пальцем куда-то за плечо. — Это закон под названием «Миранда».

— Вы называете свои законы женскими именами?

— Заткнитесь и слушайте. Миранда гласит, что вы эту задницу и пальцем тронуть не можете.

Глаза у Данко сузились. Что это ещё за Миранда такая?

— Я не собираюсь трогать эту задницу. Я собираюсь заставить его говорить. Ридзик тяжело вздохнул:

— Слушайте, я буду за этим следить, ладно?

— Он знает, где Виктор?

— Может быть.

— Хорошо.

Ридзик открыл тяжёлую дверь и вошёл в комнату. Уселся за стол напротив Стрика. Комната, отметил он, отличалась всеми прелестями вагона метро.

Стрик склонился к нему через исцарапанный и усеянный следами от погашенных сигарет стол.

— Эй, легавый, — завякал он, — что это ещё за хренотень? Ты ещё что за зараза? Может, ты какой-нибудь долбаный…

Данко не верил своим ушам. Преступник, паршивый сутенёр, так разговаривает с полицейским. Может, изо всех диких и абсолютно непостижимых явлений, которые довелось ему увидеть и услышать со времени прибытия в Америку, это было самым странным? Нет. Ещё более странным было то, что самому Ридзику такое поведение вовсе не казалось странным. Стрик продолжал верещать:

— У вас на меня ничего нет. Все это сучьё дерьмо! И ты, говноед, это знаешь!

С Данко этого было достаточно, даже если Ридзик и не реагировал. Он подошёл к Стрику, рывком поднял его на ноги, закрутил руку за спину и швырнул о бетонную стенку. Ридзик вздрогнул.

— Где Виктор? — проревел Данко в ухо Стрику. Ридзик пытался разнять мужчин:

— Данко! Какого хрена…

Данко надавил на руку Стрика. Тот закричал от боли. Ридзик пытался ослабить хватку Ивана. Только им не хватало арестованного со сломанной рукой. Да из-за этого по уши в помоях окажешься. Ридзик протиснулся между мужчинами и умудрился оттолкнуть Данко от злополучного сутенёра.

— Ведите себя культурно, — сказал Ридзик. Данко уставился на него, словно соображая, не вырубить ли ему сперва Ридзика, а потом уж Стрика. — Слушайте, Данко, это мой город. Я знаю, как здесь надо делать дела.

Иван Данко отошёл назад. «Ну и отлично, — подумал он. — Посмотрим, как будут действовать ваши американские методы». А к своим процедурам он ещё успеет вернуться, если дела пойдут не так, как, по мнению Ридзика, они должны идти.

Арт толкнул Стрика обратно на стул. Сутенёр поглаживал свою больную руку.

— Я не знаю, что это ещё за хрен, — прохныкал он, — но я вас обоих угроблю за жестокость.

— Эй, Стрик, Стрик, дружок ты мой, успокойся, — произнёс Ридзик утешающим тоном. — Мы просто хотим задать тебе пару вопросов. Прости моего приятеля — слишком много кофе выпил — знаешь, как это бывает. Мы просто хотим, чтобы ты малость просветил нас насчёт Бритоголовых.

— Иди на хрен, — огрызнулся Стрик.

— Это нехорошо, Стрик. Ведь сержант Ридзик может и разозлиться.

— А мне насрать. Я уже говорил, что рассказал Галлахеру все, что знаю.

Ридзик потёр руки. Он вытащил из заднего кармана бумажник, вынул из пачки банкнот хрустящую пятидесятидолларовую бумажку, аккуратно сложил её, лучезарно улыбаясь Данко, словно фокусник, исполняющий особенно сложный трюк. Данко же, в свою очередь, стоял, устремив на американского полисмена недоумевающий взгляд. Он платит заключённому за информацию! Ни разу в жизни Иван не слышал о подобном идиотизме. Данко знал гораздо более быстрые, более эффективные и при этом гораздо более дешёвые способы заставить людей говорить.

Ридзик воткнул сложенную денежку в карман пиджака Стрика. Сутенёр улыбнулся.

За услуги следует честно платить. Капитализм в действии, верно, Стрик?

— В этом величие нашей страны.

— Ну, а теперь предоставь нам оплаченные услуги. Стрик самодовольно ухмыльнулся:

— У Бритоголовых дела пошли на убыль. Я рассказывал Галлахеру. Больше не о чем говорить, — и, скрестив руки на груди, он снова откинулся на стуле, словно объявляя: твой ход, легавый.

— Он врёт, — сказал Данко. Ридзик, казалось, смирился с этим.

— Ну, понимаете ли, в этой стране у него есть Богом данное право так поступать, — Ридзик вздохнул. — Что ж, как нажито, так и прожито.

— Кстати, офицер, когда меня отпустят?

— Вы знаете, мистер Стрик, поскольку нам, кажется, не за что вас тут держать…

— Это верно.

— Тогда… — Ридзик прервал свою фразу, нахмурился и стал принюхиваться, словно охотничья собака. — Эй, Данко, вы не замечаете, чем тут пахнет?

— Бандитом, — ответил Данко, — подонком.

— Нет, — сказал Ридзик. — Кое чем ещё. Более знакомым.

— Ридзик, что за дерьмо?

— Ага! — сказал Ридзик, чьё лицо осветила догадка. — Знаю, что это такое. Попахивает героином. Да, смачным и крепким.

Стрик вскочил на ноги:

— Да что за дерьмо такое?

Ридзик сунул руку в нагрудный карман Стрика и выудил оттуда небольшой пакетик с желтоватым порошком.

— Господи Боже мой, Стрик, — молвил он тоном обеспокоенного родителя, — и вы принесли это сюда? Вы принесли эту гадость на полицейский участок?

Стрик разразился воплями:

— Минуточку, сука! Ты сам сунул мне это говно! Ридзик покачал головой:

— Это серьёзно, старик. Очень серьёзно. Мы тебя отпустили под честное слово — и все такое прочее. А ты так плохо поступаешь, Стрик, — Ридзик прищёлкнул языком. — От трех до пяти лет. И понимаете ли, Данко, они ведь сами прибьют его, когда он туда попадёт: он же стукач. А они терпеть не могут среди себя осведомителей. И стараются, чтобы жизнь — и смерть — оказалась для тех как можно менее приятной. Разве неправда, Стрик?

Стрик прыгнул вперёд:

— Это все ваши легавские махинации. Дерьмо, чувак, поганое коровье дерьмо! — он ткнул в сторону Ридзика своим указательным пальцем, словно кинжалом. — Ты уволен! Можешь идти и забирать свои вещички, потому что в полиции ты больше не служишь, засранец. Да ты знаешь, какого я нанимаю адвоката? У меня такой юрист…

— Вернёмся к Бритоголовым, Стрик, — настаивал Ридзик. — Кто, где и когда?

— Да у меня такой адвокат, который сможет святых представить фашистами, старик. Он живёт за счёт выявления должностных преступлений всяких вонючих мусоров. А уж твою-то паршивую задницу он с удовольствием бесплатно засудит. Ни хрена я тебе не скажу. Слышишь? Ни хрена!

Данко покачал головой. Методы Ридзика они испробовали. Теперь попробуют советские. Он вскочил со стула, ухватил Стрика за руку, крутанул того, словно исполняя замысловатое танцевальное па, заломил руку сутенёра назад и шмякнул его лицом о бетонную стену.

— Шантаж и полицейская жестокость, — бормотал Стрик, прижатый губами к каменной панели.

«Жестокость? — изумился Данко. — Какая же это жестокость? Вот сейчас будет жестокость».

Рука Данко сомкнулась на одном из усеянных перстнями пальцев Стрика. Данко нажал и палец хрустнул.

— Сукин сын! — закричал сутенёр. Треснул другой палец. Так хрустит омар, когда вы разделываете его за ресторанным столиком.

— Господи! Ладно! Ладно! — Стрик быстро заговорил:

— Абдул Элиджа ведёт это дело из «Джолье»[5]. Через пару дней поступит товар. Я не знаю где, — он почувствовал, как ладонь Данко сжимает третий палец. Голос Стрика подпрыгнул на октаву от страха и боли:

— Клянусь яйцами, старик, я не знаю где!

— Он не знает, — сказал Ридзик.

Данко отпустил Стрика. Тот прижал изувеченную руку к животу и сполз вдоль стены на пол, ругаясь и постанывая.

— Абдул?

— О, вы в него просто влюбитесь, товарищ, — сказал Ридзик.

— Пойдём.

— Эй, Стрик, — произнёс Ридзик, склоняясь над ним и забирая обратно свои деньги, — как уже сказал этот человек, мы пошли. И знаешь, мне, правда, очень жаль, что ты, так неудачно прищемил дверью пальцы, — он слегка похлопал Стрика по плечу. — Нужно быть поаккуратней, старик.

Глава 6

Во время долгой поездки в тюрьму Ридзик осветил перед Данко личность Брата Абдула Элиджи. Он лишь излагал сухие факты, так, словно это обычный составляющий элемент из жизни полиции, но для Данко рассказ его звучал, будто самая странная сказка изо всех, которые он когда либо слышал.

— Элиджа — это матёрый бандюга, глава одной из крупнейших преступных организаций.

— Но ведь теперь он в тюрьме, значит, он никто. Ридзик покачал головой:

— Не совсем, не совсем.

— Но ведь он же в тюрьме?

Ридзик оторвал глаза от дороги и взглянул на Данко:

— Да, он там. Мы ведь тут тоже иногда кого-то арестовываем, знаете?

— Рад слышать. А то уж я было подумал, что в вашей стране законы вообще ничего не значат, а всем заправляют гангстеры. Расскажите мне про Миранду.

Ридзик нажал клаксон, подгоняя задержавшийся перед ним автомобиль, чтобы успеть проехать на зелёный свет. Побыстрее.

— Миранда? — он на секунду оторвал руки от руля. — Ну что мне сказать? В основе своей это хороший закон. Он предназначен для того, чтобы защитить невинных. Но у каждый палки, как вы знаете, два конца. Так что он разрешает и всяким подонкам держать язык за зубами, пока не появится подобный им подонок-адвокат и не скажет первому подонку, что тому следует говорить.

Для Данко не потребовалось перевода слова «подонок», хотя в Киеве они его и не учили.

— В Советском Союзе у вас тоже есть право посоветоваться с адвокатом.

Сие Ридзика удивило:

— Вы не шутите?

— Через два дня после ареста.

— Через два дня? Вы что, издеваетесь?

— Я не издеваюсь.

— Старик, — сказал Ридзик, — у вас, ребята, все там схвачено. То есть, я хочу сказать, что мы вроде как должны стоять на страже закона, но это вовсе не значит, что закон на нашей стороне. Вы понимаете, что я имею в виду?

И в этом заключалась ещё одна диковинная сторона американского правопорядка.

— Нет, — ответил Данко.

Ридзик сунул в рот сигарету, но прежде чем чиркнуть зажигалкой, бросил взгляд на своего спутника:

— А ваш костюмчик случайно не взорвётся?

— Думаю, это вам не угрожает.

«Ну, — подумал Ридзик, — это уже чуть ли не шутка».

— Просто хотел убедиться, — сказал он. Данко решил, что «Джолье» совсем неплохо выглядит для тюрьмы. Когда они прошли мимо охраны, он оглядел камеры, которые показались ему весьма просторными и чистыми, причём в каждой стояло лишь по шесть коек. А в некоторых, что он с удивлением отметил, даже стояли телевизоры, к тому же цветные. Заключённые слонялись без дела, болтая, слушая музыку либо просто листая журналы. Что служило лишним доказательством того, насколько мягко относятся американцы к преступникам.

В тюрьме не должно быть так шикарно — не удивительно, что преступники её не боятся.

— А этот самый Абдул продаёт наркотики из тюрьмы? Как же это возможно?

— Очень просто. Этих ребят мы посадили, но другие-то остались. Они поддерживают связь.

— Но охрана…

— У них есть замки, но не кляпы. К тому же есть такие места в тюрьме, которые находятся вне сферы надзора, — он показал пальцем. — Не хотите ли туда спуститься?

— Да.

Ридзик кивнул:

— В этом месте банды заправляют всем. Арийское Братство, Мексиканская мафия, Бритоголовые, Эль Рукны, Мусульмане — они правят окружением так же, как правительства — многие правительства — правят своими странами: путём террора. А поскольку большинство из заключённых — рецидивисты, то и у вожака каждой банды есть множество связей со свободой.

Охранник отпер ворота. К своему удивлению, Данко оказался в спортзале, к тому же хорошо оборудованном. Гораздо лучше, чем советские военные. Тут был и помост для штангистов, и баскетбольная площадка, и спортивные снаряды, на которых энергично упражнялись заключённые. И в помещении ещё оставалось достаточно места для желающих попинать футбольный мячик и помахать бейсбольной битой.

— Это уже поле Бритоголовых, — сказал охранник. — Тут я вынужден вас покинуть.

Ворота захлопнулись у них за спиной.

— Послушайте, — сказал Ридзик, — если вы услышите крики…

— Не волнуйтесь, — ответил страж, — вызовем полицию.

— Вы меня крайне ободрили.

Данко продолжал осматривать комнату. На помосте стоял невероятных размеров чёрный бритый штангист. Он выжимал груз весом эдак килограммов на 160. Штанга лежала у него на груди. Человек глубоко вздохнул и, собрав все свои силы, крича от напряжения, вытолкнул штангу над головой. Собравшаяся вокруг небольшая группа Бритоголовых засвистела и захлопала.

— Порядок, мужик, — сказал один.

— Этот человек тренируется! — удивился Данко, произнося слово «тренируется» так, словно это было самым странным делом изо всех, о которых он когда-либо слышал.

— Чудесно, верно? Мы тут не морим их голодом, как в Сибири. Хорошо кормим, даём поразмяться, поднакачать силы. Сюда они приходят просто паршивыми засранцами. А выходят здоровыми, крепкими, сильными паршивыми засранцами.

Постепенно активность в зале стала замирать, по мере того, как присутствие посторонних — белых, и к тому же фараонов — обнаруживалось присутствующими. Ридзик почувствовал неприятное посасывание в желудке.

— Привет, ребята. Играйте дальше, не обращайте внимания.

— Какого хрена тебе нужно, старик? — закричал один из зеков.

В дальнем углу комнаты сидел маленький сухощавый человечек. Лицо его украшала пышная шевелюра и короткая ухоженная бородка. Глаза скрывались за зеркальными очками. Он даже не глянул в сторону полицейских, но, казалось, просто почувствовал их присутствие. И усмехнулся, словно какой-то своей мысли. Ридзику он напомнил музыканта, играющего очень холодный джаз.

— Это он, Абдул Элиджа. Как видите, носит волосы. Он заставляет своих последователей сбривать волосы в знак доказательства их приверженности, но себе, я думаю, он ничего доказывать не собирается. Хозяева ведь всегда живут по иным правилам, верно, Иван? Так же, как и у вас в России.

— Нам нужно с ним поговорить.

— Не сейчас. Эй! — крикнул Ридзик, указывая на стоящего неподалёку Бритоголового. — Подите-ка сюда. Молодой, крепкого сложения негр не спеша подошёл:

— Чего?

— Это капитан Данко. Он проделал долгий путь из России, чтобы побеседовать с вашим вожатым.

— А ты ещё что за хрен?

Ридзик почувствовал, что начинает выходить из себя.

— Что я за хрен? А ты что за хрен? Позови своего хозяина.

— Брат Абдул Элиджа не имеет желания говорить с этим человеком.

— Пусть он сам об этом скажет, дерьмоголовый. Давай, потряси задницей.

Бритоголовый потопал к Абдулу неторопливо, вразвалочку, так, словно Ридзика с Данко не существовало в помине.

— Эти люди не проявляют уважения к нашему офицерскому званию.

— Господи, с чего вы это взяли?

Данко сделал несколько шагов вперёд, остановился, а затем подошёл к помосту. Он наклонился и ухватился за штангу, которая потребовала таких усилий от бритого штангиста. Данко слегка подёргал её, словно проверяя вес.

— Эгей, — сказал Ридзик. — Не сходите с ума. Эта штука весит фунтов триста.

— Сто пятьдесят девять.

— Черта с два.

— Килограмма — 2, 2 фунта в килограмме. Ридзик быстро пересчитал:

— Значит, она весит 350 фунтов . И вы собираетесь заработать…

Данко легко положил вес на грудь и затем, словно играючи, быстро поднял штангу над головой.

— ., грыжу? — закончил Ридзик.

Данко распрямил спину. Он держал вес высоко и крепко, без видимых усилий. Затем медленно повернулся, словно на соревновании, сделав полный круг, позволяя Бритоголовым как следует наглядеться. Негромкий шепоток прошуршал по залу. Данко двинулся через помещение в сторону Абдула Элиджи с таким видом, словно штанга причиняла ему не больше неудобств, нежели среднего веса чемодан. Он безразличным взглядом окинул лидера Бритоголовых, посмотрел на своё отражение в зеркальных очках Абдула Элиджи, а затем отпустил штангу, которая, грохоча, рухнула тому под ноги. Бритоголовые бросились в стороны, но Абдул и бровью не повёл. Отзвук упавшего металла отразился от стен помещения эхом далёкого грома.

— Данко. Московское управление народной милиции.

— Поговорите с моим секретарём. Возможно, я смогу вас принять, — и Абдул пошёл прочь.

— Секретарём?

— Ага, — сказал один из Бритоголовых с мерзкой ухмылочкой, — о встрече нужно договариваться через него.

«Им» оказался здоровенный негр, облачённый в грязную тюремную робу. Он медленно, с мрачным видом двигался навстречу Данко. Ридзику пришло в голову сравнение с локомотивом в спецовке.

Данко кивнул. Ради привилегии общения с заключённым Абдулом Элиджой ему придётся драться с этим человеком. Много странных вещей, однако, пришлось ему сегодня повидать и узнать. Он двинулся обратно к Ридзику, снимая по дороге пиджак.

— Костюм новый, — объяснил он. — Подержите, пожалуйста.

— Да вы что, Данко, и правда хотите с ним побороться?

Данко развёл руками:

— Баловство все это, но если они настаивают… — он расстегнул пуговицы на манжетах рубашки и закатал рукава. — Все равно победа будет за мной.

Ридзик посмотрел на Данко, затем перевёл взгляд на секретаря Абдула:

— Черт возьми. — Этот парень здоровый. А вдруг не выйдет?

— Тогда охрана его подстрелит.

— Что ж, верно.

Джамал стоял в кругу аплодирующих, одобрительно посвистывающих Бритоголовых. Он напрягал мышцы, махал в воздухе руками и дрыгал ногами, давая Данко понять, что знает толк в боевых искусствах.

Ридзик следил за ним без особой радости. Даже на расстоянии чувствовалась необычайная сила этого человека. Быть может, Данко тоже силён и крепок, но этот малый будет для него крутоват. Ридзик сразу это понял, едва Данко двинулся навстречу своему противнику, подняв кулаки и приняв позу, напоминающую стойку Джима Корбетта. Слишком он уж далеко выставил кулаки, слишком прямо держался, словно даже приглашая нанести ему сокрушающий удар. Ридзик с трудом взирал на это.

Бритоголовые возрадовались. Джамал пошёл навстречу Данко, который, застыв на месте в своей неуклюжей позе, поджидал его. Движения Бритоголового были легки и изящны, мускулы пульсировали силой.

— Эй, джентльмен Джим, это вы так собираетесь драться? — язвительно бросил он.

Данко, состроив удивлённую мину, опустил кулаки:

— Может тогда лучше поборемся по-русски?

— Как это?

Данко продемонстрировал. Секретарь даже не заметил самого удара, зато, несомненно, почувствовал его результаты. Нога Данко вонзилась ему в промежность, сокрушая произрастающие там органы. Джамал заорал и согнулся пополам от боли. Данко сделал шаг вперёд и нанёс ему кулаком один-единственный, но точно рассчитанный удар, несущий в себе силу тяжёлого грузовика. Джамал рухнул как подкошенный.

В наступившей тишине Данко вернулся к Ридзику. Он снова застегнул рукава и надел пиджак.

— Теперь поговорю с Абдулом.

— Очень рад, что свёл вас вместе.

Трое Бритоголовых потащили секретаря через зал обратно в клетку. Данко прошёл мимо них, бросив на потерявшего сознание Джамала такой взгляд, какой обычно кидает прохожий на дорожное происшествие.

Во время драки Абдул Элиджа не проявил ни малейшей реакции. Не отреагировал он и на приближение Данко, который остановился, возвышаясь над ним.

— Почему вы держите этого человека в клетке? — спросил Данко, когда металлическая решётка с лязгом опустилась за спиной у Джамала.

— Моего секретаря? — мягко спросил Абдул Элиджа. — А он слишком импульсивен. Я учу его самоконтролю.

— В советских школах изучают историю американских негров и их борьбы за свободу. Вы совершили политическое преступление? — Данко решил изобразить из себя «добренького мента».

— Я ограбил банк. Так что же вам угодно, господин Москва? Перейдём к делу.

— У меня ключ Виктора.

Абдул Элиджа не проявил никаких эмоций.

— Если это так, то тогда в ваших руках его деньги. Теперь вам нужна лишь половина стодолларовой бумажки — и мы с вами можем на пару заняться совместным делом.

— Я верну вам ключ. А вы возвращаете мне Виктора, — Данко вытащил ключ из кармана, стараясь, чтобы Ридзик не заметил этого. Абдул на минуту задумался.

— Это неэтично, — сказал он наконец.

— Вы продаёте кокаин.

Абдул медленно покачал головой:

— Вы просите меня нарушить мою этику, мои принципы. Наркотик — это политическое оружие, понимаете ли, а деньги — лишь средство в политической борьбе.

— И что же вы собираетесь сделать?

— Я собираюсь разрушить вашу страну, мой белый друг. Обе великие державы, Америка и Советский Союз, захлебнутся в наркотиках. Наркотики убьют вас обоих.

Данко с великим трудом удерживал себя от того, чтобы не придушить этого человечка.

— Мы не американская полиция, — сказал он спокойно, хотя тон его и наполнился угрозой. — Если вы будете отправлять наркотики в мою страну, то однажды утром, проснувшись, обнаружите собственные яйца в стаканчике возле кровати.

— Я человек святой. Мне яйца ни к чему.

— Тогда займёмся вашими глазками.

Абдул улыбнулся и поднял очки. Зрачки его смотрели безжизненными взглядом. А вокруг них виднелись шрамы — результат неверно собранной самодельной бомбы, которая взорвалась тогда, когда этого от неё вовсе не ожидали. Абдул снова опустил очки:

— Меня не запугать, мой белый мальчик.

— Тогда мы вас убьём.

Улыбка не покидала лица Абдула:

— Мне тридцать восемь лет — и двадцать шесть из них я провёл за решёткой. Убийство не причинит мне страданий. Оно освободит меня.

— У вас нет права разрушать мою страну. Абдул Элиджа снова покачал головой.

— Вы, видимо, просто не понимаете, старик. Эта страна, США, была построена за счёт эксплуатации чёрного человека. Я ничего не слыхал насчёт наших братьев в вашей стране, мой белый мальчик…

«В России тоже есть чёрные, — подумал Данко. — Студенты из стран третьего мира». Дважды ему приходилось расследовать совершённые против них преступления: молодые люди были избиты русскими за то, что встречались с белыми девушками.

— ., но вы эксплуатируете свой собственный народ, — продолжал Абдул. — Вы превращаете его в рабов. Так что думаю, что в этом зале единственный марксист — это я, товарищ, — сказал он, иронически подчёркивая последнее слово, — а вы ни кто иной, как лишь ещё один лакей.

— Я офицер милиции.

— Вы холуй, — Абдул переменил позу. — Видимо, вы просто не понимаете. Дело тут не в наркотиках. Дело в духовности. И я с радостью буду продавать наркотик каждому белому на этой земле. И его сестре.

Данко смерил его долгим взглядом. Он слышал каждый звук в зале, слышал дыхание Абдула. Ивану было плевать на политику; ему было плевать на этого чёрного. Он жаждал мести.

— Мне нужен Виктор Роста. Абдул Элиджа кивнул:

— Да. Страшно. Чувствую, что он вам страшно нужен.

— Где мне его найти? — Данко почувствовал, что его снова наполняет гнев. Но был ли смысл бить Абдула? Несомненно, остальные Бритоголовые бросятся на помощь, а он вовсе не был уверен, что сможет справиться с ними всеми. Ридзик, наверно, поможет. Данко припомнил, что для защиты при нем есть пистолет, но был уверен, что если пристрелит американского заключённого, даже в целях самообороны, то это лишь замедлит поиски Виктора.

— Я скажу вам, что сделаю, мой белый мальчик. Я попробую свести вас с Виктором.

— Когда?

— Погодите. Я это устрою. Сведу вас с ним — и посмотрим, что у нас получится. Потому что мне нужен Виктор, а Виктору — ему нужен ключ. А вы, — он снова улыбнулся, — вы, товарищ, лишь ещё один сукин сын, с которым нам приходится иметь дело.

— Как? Как вы это организуете из тюрьмы?

— Я из этой каталажки могу организовывать что угодно, господин Москва, — Абдул Элиджа двинулся прочь. — Успокойтесь.

Данко смотрел ему вслед.

* * *

Он молчал почти всю дорогу обратно до Чикаго, размышляя, что можно рассказать Ридзику. И решил не рассказывать ничего. Если Абдул Элиджа устроит ему встречу с Виктором, Данко предпочитал прийти на неё один. Ридзик ему не нужен.

Ридзик тоже решил нацепить на лицо каменную маску — чем он хуже Данко. Он пытался не задавать вопросов, но по мере того, как автомобиль пожирал милю за милей, он все более чувствовал, что его любопытство требует удовлетворения. Наконец он сломался:

— Ну что, не расскажете, как дело прошло?

— Отлично прошло.

Ридзик раздражённо ударил рукой по баранке:

— Давайте, кончайте. Вы с этим засранцем столько времени протрепались, что я уж начал было подумывать, не побрить ли мне голову самому.

— Неплохая мысль, — заметил Данко. Сигнал на его часах запищал. Он нажал кнопочку и часы замолчали.

— Это что ещё за черт?

— Мои часы. Я их не перевёл с московского времени.

— Да? И что же это за время? Пора вставать? Данко отрицательно помотал головой.

— Время кормить моего попугая.

— О! — ещё милю они проехали молча. — Кормить попугая. Что это значит? Пора заваривать кашу?

Данко сумрачно взглянул на Ридзика и покачал головой.

— Нет, наверно, нет. Осталась позади ещё миля.

— А чем вас не устраивают попугаи?

Ридзик был абсолютно уверен, что Данко — самый странный персонаж изо всех, с кем ему приходилось в жизни встречаться, — пожалуй, даже ещё почокнутей того парня, с которым он учился в школе и который ел жуков, а большую часть времени проводил в подвале своего дома, возясь с химическими приборами.

— Да нет. Я ничего не имею против попугаев. У моей сестрёнки в детстве был один. Если хотите иметь попугая, то я не против.

— Считаете, что это женское дело?

— Женское?

— Вы сказали, что у вашей сестры был один.

— Да нет, не то чтобы женское. То есть, конечно, это не то, что выращивать быка, но, с другой стороны, это и не чихуахуа. То есть, это я так понимаю. Так что, думаю, все нормально.

Данко кивнул облегчённо:

— Спасибо.

— На здоровье, — то ли на самом деле дни стали такими долгими, размышлял Ридзик, то ли это просто ему так кажется.

Глава 7

Но день ещё был не закончен. Данко настоял — да и сам Ридзик того хотел, — чтобы отправиться допросить эту женщину, учительницу танцев, которая навещала Росту в тюрьму. Пока Ридзик вёл машину к Виккер-Парку, он решил, что все же следует установить какие-то правила игры с Данко. Ему совсем не нравилось быть выпихнутым из-за происшедшего в тюрьму он не был уверен, что стал бы драться с секретарём либо какой-либо подобного рода личностью, но Данко все же стоило поделиться полученной информацией.

Ридзик подрулил к тротуару возле нужного им дома. Это было старое торговое здание с химчисткой и винным магазином на первом этаже. На втором этаже окна были освещены. На них было неумело намалёвано:

«ТАНЦЕВАЛЬНАЯ СТУДИЯ».

— Это тут. Теперь слушайте, Данко, разговаривать буду я, ладно? Таким образом мы сможем избежать ваших личных бесед со свидетелями в отсутствие Ридзика. Усекли?

— Усёк?

Ридзик хихикнул:

— В чем дело? Вас что, не учили в Киеве, что значит «усечь»?

— «Обрезать»?

— Ладно не будем об этом.

Они взобрались по неровным ступеням на второй этаж здания, откуда все громче долетали до них звуки музыки. На секунду Данко припомнил тот день, когда они с Юрием несколько месяцев назад вот так же поднимались по лестнице к логову Виктора. Если бы тогда он не совершил ошибки, то теперь ему не пришлось бы подниматься сюда, а Виктор понёс бы давно заслуженное наказание.

Ридзик толкнул двери студии. За ними открывалось довольно большое помещение с обшарпанным деревянным полом. Вдоль стен располагались зеркала и балетные станки. Темноволосая женщина в трико стояла, облокотившись на один из станков и, куря сигарету, наблюдала, как около дюжины девчонок-подростков совершают свои танцевальные па. С дамой подобной внешности Ридзик не прочь был бы познакомиться и поближе. В своём трико она смотрелась грандиозно: красивая грудь натягивала эластичную ткань, плотно облегающую стройные ножки и чудесную попку.

— Хорошо, — крикнула она, — продолжайте, — она стряхнула пепел с сигареты. — Не вихляй задом, Динеция, это тебе не стриптиз.

Одна из девочек подобрала зад, стараясь не сбиться с ритма музыки.

— Вот так уже лучше, — сказала наставница. Затем, взглянув на дверь, заметила Ридзика и Данко, и скучающее выражение на её лице переменилось. Данко кивнул. Это была та самая женщина из гостиницы.

Плёнка закончилась.

— Ладно, девочки, — прокричала она. — Перемотайте ленту и пройдите все упражнения ещё раз. — Она подошла к детективам.

— На этот раз прихватили с собой фараона? — она показала головой на Ридзика.

— Отлично. Как вы догадались?

— Есть опыт.

— Вы выехали из гостиницы, не расплатившись, — заметил Данко.

— Да, я спешила, — она снова стряхнула пепел. — Отличный костюмчик.

Тут Ридзика осенило: «Так это же та самая милашка, которую видел под душем, или что-то в этом роде, Данко в „Гарвине“!

— Чудесно. Приятно видеть, как старые друзья встречаются снова.

— Подружка Виктора, — сказал Данко.