Поднявшись на восемь ступеней, они повернули, поднялись еще и увидели перед собой темную металлическую дверь, на которой белой краской было написано: «Входить строго воспрещается, за исключением случаев крайней необходимости, связанных с опасностью».

Пауэлл прочел надпись вслух, подчеркнув слова «строго воспрещается», но Эллен только пожала плечами и взялась за ручку.

— Готов биться об заклад, что она заперта, — заявил Пауэлл.

— Тогда не было бы этого объявления. Толкните-ка ее посильней.

— Ну ладно! — с неожиданным раздражением воскликнул Пауэлл.

Изо всех сил он нажал на дверь, едва не упал, так как она резко распахнулась, споткнулся о порог и сердито сказал:

— Можете любоваться вашим замечательным лунным светом!

— Да вы трус! — сказала Эллен шутливым тоном, смягчающим резкое слово, и двинулась вперед по асфальтированной поверхности крыши, как конькобежец, скользящий по слишком тонкому льду.

Пауэлл обернулся на стук закрывшейся за ней двери.

Радиобашня чернела на фоне усеянного звездами неба. На самой ее верхушке время от времени загорался красный свет. В промежутках между вспышками мягкое сияние луны становилось более ярким.

Эллен посмотрела на напряженный профиль Пауэлла. В зависимости от освещения он казался то белым как мел, то красным. Позади Пауэлла она разглядела парапет вентиляционной шахты, заканчивающийся полосой из белого камня. Ей захотелось приблизиться к тому месту, откуда упала Дороти, но тут же, охваченная страхом, она отпрянула назад.

«Я ведь ничем не рискую, — успокоила она себя. — До тех пор, пока я остаюсь для него Эвелин Киттредж…» Она подошла к краю крыши, жадно вдохнула свежий воздух. «Здесь он убил ее. Здесь он может себя выдать. А я в самом деле опасности не подвергаюсь…»

— Дуайт, — позвала она, — подойдите ко мне, посмотрите.

Он сделал несколько шагов в сторону парапета, потом остановился.

Взгляд его задержался на огнях города, но через некоторое время он отвернулся и медленно, как будто его что-то притягивало, направился к вентиляционной шахте. Эллен следовала за ним, стараясь ступать неслышно… Он наклонился. Темноту туннеля местами разрывал льющийся из некоторых окоп свет. Последнее, на первом этаже, освещало асфальтированную поверхность, ограниченную четырьмя стенами.

— Я думала, вы страдаете от головокружений…

Он мгновенно обернулся. Лоб его был покрыт потом, на губах блуждала нервная улыбка.

— Это правда, и все же я не могу заставить себя не смотреть вниз. Ведь каждый терзает себя на свой лад… Теперь, может быть, уйдем?

— Да мы только пришли! Вам уже случалось здесь бывать?

— Нет, никогда.

— Это здесь в прошлом году произошел несчастный случай? Со студенткой, упавшей с крыши…

— Это был не несчастный случай, а самоубийство, — коротко возразил Пауэлл.

— Да, в самом деле, я теперь вспоминаю, что читала об этом в газетах. Она ведь училась в Стоддарде, правда?

— Совершенно верно… Видите вон тот купол? Это обсерватория. Я был там однажды, для того чтобы…

— Вы были с ней знакомы?

— Почему вы спрашиваете меня об этом? — спросил он. Красный луч осветил в это время его лицо.

— Мне просто пришло в голову. Это было бы естественно для студентов одного университета…

— Я действительно был с ней знаком. Это была очаровательная девушка. А теперь поговорим о другом… Без двадцати девять, — заметил он, поглядев на часы. — По правде сказать, мне здесь надоело.

И он направился к выходу.

— Постойте! — закричала Эллен. — Я… Я хочу закурить.

— О! — раздраженно сказал он, опуская руку в карман. — У меня нет с собой сигарет. Пошли, достанем внизу.

— У меня есть, — сказала Эллен, подходя к вентиляционной шахте и прислоняясь к парапету как раз в том месте, откуда, если верить газетам, упала Дороти. — А вы хотите курить?

Он вернулся, сжимая губы, но сдерживаясь. «Нужно, чтобы он заговорил сейчас, — подумала Эллен, протягивая, ему пачку, — потому что он никогда больше не пригласит Эвелин Киттредж!» Он с мрачным видом взял сигарету.

— Так это здесь… — начала Эллен, слегка поворачиваясь и указывая на чернеющую шахту.

— Послушайте, Эви, — воскликнул Пауэлл, окончательно теряя терпение, — ведь я просил вас больше не говорить об этом! Неужели вы считаете мою просьбу чрезмерной?

— Извините, — холодно сказала Эллен, поднося сигарету к губам, — но меня удивляет, что вы так выходите из себя.

— Вы не хотите понять, что я был знаком с Дороти!

Она зажгла спичку и увидела на секунду синие глаза, потемневшие от гнева, выдающуюся челюсть… Еще шаг… Один только шаг… И он заговорит!

— Хорошо же! — закричал он. — Хорошо! Вам обязательно нужно знать, почему мне тяжело говорить о ней? Почему я не хотел лезть на эту проклятую крышу и даже входить в само здание!.. — Он бросил сигарету. — Потому что это ее я имел в виду, когда мы разговаривали вчера вечером! Девушку, которая улыбалась, как вы! Девушку, которую я…

Он внезапно остановился, глаза его были расширены, потом красный свет погас, и Эллен видела уже только смутный силуэт. Она почувствовала его руку на своем запястье и вскрикнула, при этом сигарета выпала у нее из губ, а сумка соскользнула к ногам. Он отпустил ее руку, пальцы ее разжались и выронили какой-то легкий предмет. Дуайт, как ей показалось в окружающем тумане, нагнулся.

Красный свет снова загорелся, и она увидела, что он держит на открытой ладони белый футляр с ее именем, выгравированным медными буквами.

Кровь застыла у нее в жилах. Она закрыла глаза, стараясь преодолеть тошноту, и почувствовала, что острый край парапета впился ей в спину.



8

— Ее сестра… — пробормотал Пауэлл. — Ее сестра…

Эллен открыла глаза. Он смотрел на футляр, как будто не мог поверить в его реальность, потом поднял голову и спросил:

— Что все это означает? Что вам нужно от меня? — И он отбросил футляр.

— Ничего, ничего, уверяю вас! — пролепетала Эллен, пытаясь разглядеть дверь и начиная медленно продвигаться вдоль парапета.

— Вы… знакомитесь со мной, задаете мне массу вопросов… Наконец, приводите меня сюда… Что же вам от меня нужно? — повторил он угрожающим тоном.

— Ничего… ничего, клянусь вам!

— Зачем, в таком случае, вам понадобился весь этот спектакль? — продолжал Пауэлл, направляясь к ней.

— Остановитесь! — закричала Эллен. — Если со мной что-нибудь случится, вы пожалеете об этом! Кроме меня есть еще один человек, который знает все о вас, знает, что я сейчас здесь с вами…

— Если с вами что-нибудь случится? Что, черт побери, вы хотите этим сказать?

— Вы прекрасно меня понимаете! Если я упаду…

— Но почему вы должны упасть?.. Вы думаете, что я… — Он указал на парапет. — Вы, должно быть, окончательно лишились рассудка!

Она отделилась от парапета и направилась в сторону двери. Он круто повернулся и стал следить за ее продвижением.

— А кто он, этот человек, который все обо мне знает? — спросил он. — И что он, в сущности, знает?

— Все! — повторила Эллен, — абсолютно все! Он ждет меня внизу. Если я не появлюсь через пять минут, он вызовет полицию.

— Нет, я отказываюсь вас понять! — воскликнул Пауэлл и постучал себя пальцем по лбу. — Вы хотите спуститься? Спускайтесь!

И он прислонился к парапету в том самом месте, где еще минуту назад стояла Эллен, освобождая ей дорогу к двери.

— Уходите! Уходите же!

И когда она медленно двинулась к выходу, понимая, что он может еще прыгнуть и отрезать ей путь к отступлению, он снова заговорил:

— Если уж я должен быть арестован, мне хотелось бы знать, за что. Надеюсь, мое желание не покажется вам чрезмерным.

— Я давно поняла, что вы хороший актер, раз вам удалось убедить Дороти в вашем намерении жениться на ней! — заявила Эллен, добравшись до двери.

— Что вы сказали? — переспросил уязвленный Пауэлл. — Поверьте, я никогда не пытался обмануть ее. Это она, только она, говорила о замужестве.

— Лгун! — бросила ему Эллен. — Жалкий лгун!

Она переступила через порог и стояла уже на верхней ступеньке.

— Погодите! — закричал он. Эллен остановилась как вкопанная. — Ради всего святого, объясните мне, в чем дело. Прошу вас!

— Вы, может быть, воображаете, что я говорю наугад, а в действительности ничего не знаю?

— О Боже…

— Пусть будет по-вашему, — сдалась Эллен. — Я все скажу. Во-первых, Дороти была беременна. Во-вторых, вы не хотели…

— Беременна? — повторил потрясенный Пауэлл. — Так Дороти была беременна? Вот почему она покончила с собой.

— Она не покончила с собой! — вскричала Эллен. — Вы убили ее!

Закрыв за собой дверь, она бросилась вниз по лестнице.

Она бежала по металлическим ступеням, которые звенели под ее каблуками, скользя рукой по перилам, делая резкие повороты на каждой площадке. Скоро она услышала, что он тоже спускается. До нее донесся его голос:

— Эви! Эллен! Подождите!

Воспользоваться одной из дверей, выходящих на площадки? Он догонит ее раньше, чем она достигнет лифта. Она продолжала спускаться, ноги ее дрожали. Шаги все приближались. Четырнадцать этажей, двадцать восемь маршей, разделенных площадками! Она выскочила в мраморный холл и пересекла его, спотыкаясь на высоких каблуках. Лифтер проводил ее изумленным взглядом.

Толкнув тяжелую дверь, она слетела с крыльца и бросилась на улицу, не обращая внимания ни на влюбленную парочку, обернувшуюся при ее появлении, ни на парней, кричавших ей из машины: «Поехали с нами, куколка!» Она продолжала слышать за собой торопливые шаги и задыхающийся голос, который все призывал ее остановиться. Наконец показались огни отеля. Без сил вбежала она в ярко освещенный холл. Увидев ее, привратник насмешливо поднял брови.

Ей страшно хотелось упасть в одно из кресел и передохнуть, но нужно было сперва позвонить Ганту, чтобы он пошел с ней в полицию. Она нашарила мелочь у себя в сумке и направилась к кабине… Чья-то рука опустилась на ее плечо.

Перед ней стоял Пауэлл, весь красный, запыхавшийся, с растрепанными волосами. Но здесь Эллен не боялась его.

— Вам бы следовало бежать в противоположном направлении, — сказала она с холодной ненавистью. — Впрочем, в любом случае вы погибли.

— Эллен! — произнес Пауэлл с такой пронзительной грустью, что на миг она поверила ему.

— Мне нужно позвонить, — сказал она, тем не менее, ледяным тоном. — Пропустите меня.

— Одну минуту, я должен с вами поговорить. Она была… она действительно была беременна?

— Вы знаете это!

— В газетах об этом ничего не было сказано! Совершенно ничего… Сколько месяцев беременности? — спросил он настойчиво.

— Пожалуйста, дайте мне пройти!

— Сколько месяцев? — повторил он повелительным тоном.

— Два, если вам непременно нужно услышать это от меня! А теперь пропустите меня!

— Не раньше, чем вы объясните мне ваше поведение.

Эллен бросила ему красноречивый взгляд.

— Вы в самом деле думаете, что я убил ее? Но я был в Нью-Йорке в то время и могу доказать это! Я провел там всю прошлую весну.

Искренность его тона поколебала было уверенность Эллен, но она тут же спохватилась:

— Если бы вы захотели, то, вероятно, сумели бы доказать, что находились тогда в Каире.

— О! — негодующе произнес Пауэлл. — Дайте мне возможность высказаться, не прерывайте меня в течение пяти минут. Всего пяти минут! Нас уже слушают, — добавил он, поглядев вокруг и увидев повернувшиеся к ним головы. — Зайдем в бар. Там с вами ничего не случится, если вы этого опасаетесь.

— К чему это? — возразила Эллен. — Если вы были в это время в Нью-Йорке и не могли совершить убийства, то почему вы отвернулись, когда мы проходили перед ратушей вчера вечером? Почему сегодня не решались подняться на крышу, а потом нагнулись над вентиляционной шахтой?

— Постараюсь вам все это объяснить, — нерешительно сказал Пауэлл, — но не уверен, что вы меня поймете. Видите ли, я чувствовал… я считал себя ответственным за ее самоубийство.

Большинство кабин в баре не было занято. Тихо играло пианино. Эллен села, держась очень прямо, чтобы исключить всякий намек на интимность. Пауэлл заказал коктейли и заговорил только после того, как официант принес их.

— Я познакомился с ней в конце сентября прошлого года, в самом начале семестра. Она всегда держалась в стороне, на лекциях садилась в последнем ряду. Один из моих товарищей как-то сказал, что такие тихие девушки… — Он сконфуженно замолчал, потом продолжал: — Я с ней заговорил и был удивлен, увидев, с какой радостью она встретила мое внимание. Обычно красивые девушки в таких случаях ограничиваются шутками. Но она выглядела так невинно, что мне стало стыдно за мои дурные мысли.

Я повел ее в кино, а в следующую субботу мы снова встретились. Потом наши встречи стали регулярными: сперва два или три раза в неделю и, наконец, почти каждый день. Она уже испытывала ко мне доверие и держалась совсем по-другому, стала радостной, веселой. Я очень привязался к ней.

Только в ноябре я догадался, что имел в виду мой приятель, говоря о тихих девушках… Понимаете, что я хочу сказать? — добавил он, встретив пристальный взгляд Эллен.

— Да, — беспристрастно, как судья, ответила она.

— О таких вещах трудно говорить с сестрой…

— Продолжайте.

— Она в самом деле была очень хорошая, — более уверенно заговорил Пауэлл, — но изголодалась по нежности. Не по любви… Именно по нежности. Она рассказывала мне о своем детстве, о матери… о вашей матери, и о вас, о том, как вы не захотели, чтобы она училась в вашем колледже… Некоторое время все так и шло, — продолжал Пауэлл. Он, видимо, чувствовал себя теперь менее неловко и испытывал некоторое облегчение от своих признаний. — Она, несомненно, была влюблена в меня, все время держала меня за руку, улыбалась… Я тоже любил ее, но все-таки менее сильно. С моей стороны это было скорее чувство симпатии и сострадания. Понимаете?

Примерно в середине декабря она начала заговаривать о браке. Не прямо, нет. Это было перед самыми рождественскими праздниками, которые я собирался провести в Блю-Ривер. Я лишился отца и матери, в Чикаго у меня оставались только дальние родственники. Дороти предложила мне поехать с ней в Нью-Йорк познакомиться с ее семьей. Я отказался. Она настаивала. Закончилось все это страшной ссорой.

Напрасно я пытался ей объяснить, что не хочу себя связывать, что я честолюбив и стремлюсь сделать карьеру самостоятельно; она продолжала твердить, что многие юноши женятся в моем возрасте, что ее отец поможет мне устроиться, что я не люблю ее так, как она меня — в этом она не ошибалась — то есть говорила все то, что девушки обычно говорят в таких случаях.

Потом она расплакалась, стала клясться, что больше ничего не будет от меня требовать, лишь бы все оставалось по-прежнему, но с меня было довольно. Я подумал, что если у нас уже дошло до таких объяснений, то лучше порвать сразу, до каникул… Она ужасно рыдала, говоря, что я еще о ней пожалею. Через два дня она уехала в Нью-Йорк.

— Да, я помню, что во время этих каникул у нее было очень плохое настроение, — пробормотала Эллен. — Она дулась… ссорилась со мной…

— Когда занятия возобновились, — снова заговорил Пауэлл, — стало еще хуже. На лекциях я боялся обернуться, а на университетском дворе она постоянно мне встречалась. От всего этого я так устал, что решил подать заявление о переходе в нью-йоркский университет… Вы мне не верите? — спросил он, видя, как омрачилось лицо Эллен. — У меня есть доказательства. Я сохранил все относящиеся к моему переходу бумаги и даже письмо Дороти, которое она написала, когда вернула подаренный мной браслет.

— Я вам верю, — возразила Эллен, — и это хуже всего.

— В конце января перед самым моим отъездом, — сказал Пауэлл, бросив на нее удивленный взгляд, — Дороти уже видели с другим парнем.

— С другим! — вскричала Эллен, наклоняясь к нему. — Опять со студентом?

— Да. Я встретил их раза два и подумал, что она быстро утешилась. Меня это успокоило. На душе стало легче.

— Кто это был?

— Не имею представления… Но позвольте мне закончить мой рассказ. Совершенно случайно я прочел сообщение о ее смерти в одной из нью-йоркских газет. Это была совсем короткая заметка. Я сразу побежал к другому киоску, где, как я знал, продавались провинциальные газеты, и купил «Глашатай». После этого я покупал его в течение недели, все надеялся, что напечатают текст письма, которое она вам послала. Но я ждал напрасно…

Можете себе представить, что я испытывал тогда. Я не думал, правда, что она покончила с собой из-за меня, но все равно понимал свою ответственность… В определенной мере, во всяком случае. Эти переживания отразились на моих занятиях. Мне начало казаться, что мой переезд в Нью-Йорк сыграл какую-то роль в случившемся и, в конце концов, я решил вернуться в Стоддард к началу следующего года.

Это было ошибкой. Всякий раз, как я видел места, где мы с ней бывали вместе, или проходил мимо ратуши… Сколько я ни повторял себе, что ни в чем не виноват, что любая другая девушка на ее месте и думать бы забыла обо мне, ничто не помогало. Я дошел до того, что стал делать крюк с единственной целью оказаться в районе ратуши, словом, умышленно терзал себя, как и сегодня, когда я нагнулся над вентиляционной шахтой…

— Мне это знакомо, — вставила Эллен. — Я точно так же реагировала. Должно быть, это естественно.

— Нет, — возразил Пауэлл, — вы не можете знать, что значит чувствовать себя виновным в гибели человека… Почему вы улыбаетесь? — спросил он, заметив невеселую усмешку Эллен.

— Просто так. Продолжайте.

— Что я могу еще добавить? Вот вы мне сообщили, что она была беременна. Это, конечно, очень печально, но ваши слова принесли мне некоторое облегчение. Я продолжаю думать, что она не умерла бы, если бы я ее не оставил, но я ведь не мог предвидеть таких последствий и, в конце концов, всякая ответственность имеет пределы… Очень рад, что вы больше не собираетесь сообщать в полицию, — закончил он, допивая коктейль. — Мне все же хотелось бы знать, почему вы решили, что я убил ее.

— Кто-то сделал это, — твердо сказала Эллен.

Пораженный, Пауэлл посмотрел на нее. Пианино замолкло.

В наступившей тишине Эллен услыхала какое-то движение в соседней кабине.

Наклонившись к Пауэллу, она вкратце описала ему факты, возбудившие в своем взаимодействии ее подозрения: письмо, свидетельство о рождении и, наконец, пояс, который навел ее на мысль о старом поверье.

— О Боже! — воскликнул Пауэлл, помолчав, — да это не простое совпадение.

— Вы уверены, — снова заговорила Эллен, — что не знаете, кто этот молодой человек, которого встречали с Дороти?

— Не знаю. Мне даже неизвестно, какие лекции он посещал.

— Вы и его имени не знаете?

— Увы! Но могу его установить в течение часа. Представьте себе, — сообщил он улыбаясь, — у меня есть его адрес.



9

— Во второй раз я их видел вместе в небольшом кафе-баре против университета. Никак не ожидал встретить Дороти в таком скромном заведении.

Дороти, как только меня увидела, наклонилась к своему спутнику, улыбаясь и поглаживая его по руке, одним словом, всячески давая мне понять, что она нашла мне замену. Ее поведение вызвало у меня чувство неловкости.

За соседним столиком две студентки пили молочный коктейль. Когда Дороти и ее друг вышли, одна из девушек одобрительно отозвалась о его внешности, на что вторая сказала: «Только не вздумай им увлечься. Этот парень из тех, кто ухаживает только за очень обеспеченными девушками».

Тогда мне пришло в голову, что Дороти, желая мне насолить, связалась с одним из многочисленных охотников за приданым. Я вышел на улицу и пошел за ними.

Они остановились у группы домов, принадлежащих университету. Этот тип позвонил два раза, потом вынул из кармана ключ, открыл дверь и вошел, пропустив Дороти перед собой. Я подошел ближе и записал адрес дома на одной из своих тетрадей, подумав, что надо будет как-нибудь зайти туда и попытаться расспросить о нем.

Но я не сделал этого. Мне показалось, что было бы нелепо придавать значение случайному замечанию девушки, которая, может быть, просто досадовала, потому что, как говорится, зелен виноград.

— Есть у вас еще этот адрес? — взволнованно спросила Эллен.

— Безусловно. Я сохраняю все свои записи лекций. Они у меня дома, в чемодане. Если хотите, можем сразу поехать туда.

— Так и сделаем. Потом пойдем по этому адресу и узнаем, кто он такой.

— Но это не обязательно тот, кого вы разыскиваете, — предупредил Пауэлл, доставая бумажник.

— Очень возможно, что это все-таки он, — возразила Эллен и встала. — Даты совпадают. Позвоню только одному человеку и пойдем.

— Хотите посоветоваться с вашим помощником? С тем, кто ждал вас внизу и должен был поднять полицию на ноги?

— Вы угадали. Правда, он не ждал меня, но действительно существует.

И она направилась к одной из телефонных кабин в холле…

— Алло. Радиостанция Блю-Ривер, — ответил приятный женский голос.

— Скажите, пожалуйста, могла бы я поговорить с Гордоном Гантом?

— К сожалению, в настоящий момент мистер Гант ведет передачу. Перезвоните в десять часов, может быть, вы еще застанете его до ухода из студии.

— Вы не могли бы, в таком случае, кое-что ему передать?

Телефонистка согласилась, и Эллен попросила ее сообщить мистеру Ганту, что мисс Кингшип собирается пойти к мистеру Пауэллу, для того чтобы ознакомиться с интересными сведениями, которыми тот располагает.

— Передайте ему, чтобы он позвонил мне туда около десяти.

— По какому номеру?

— У меня его, к сожалению, нет, — сказала Эллен, открывая сумку одной рукой. — Но у меня записан адрес… Тридцать пятая улица, Запад, 1520.

Телефонистка повторила.

— Отлично, — сказала Эллен, — значит, я могу рассчитывать, что вы передадите мою просьбу мистеру Ганту?

— Ну, конечно, — обиженным тоном ответила телефонистка.

— Безгранично вам благодарна.

— Вот и все, — объявила Эллен, возвращаясь к столику, у которого Пауэлл расплачивался с официантом, и беря свое пальто с табурета. — А как, в сущности, выглядит этот молодой человек? Вы сказали только, что он хорош собой.

— Это блондин высокого роста… — начал Пауэлл, пряча бумажник.

— Еще один блондин, — вздохнула Эллен.

— Дороти явно предпочитала нордический тип.

— Наш отец блондин… По крайней мере был им до того, как начал седеть, — заметила Эллен, надевая пальто. — А мы, все три…

Ее рукав задел за низкую перегородку соседней кабины.

— Извините, — сказала она полуобернувшись.

В кабине никого не было. На столе оставался пустой бокал, долларовый билет и бумажная салфетка, продырявленная так искусно, что казалась кружевной.

Пауэлл пришел на помощь Эллен.

— Вы готовы? — спросил он, помогая ей справиться с упрямым рукавом.

— Вполне.

Было без десяти десять, когда их такси остановилось на тихой, слабоосвещенной улице, перед домом, где жил Пауэлл.

Машина отъехала. Эллен и Пауэлл поднялись на крыльцо по скрипучим деревянным ступеням. После нескольких неудачных попыток, Пауэлл открыл дверь и ввел девушку прямо в уютную гостиную со светлой мебелью, обитой пестрым кретоном.

— Подождите меня здесь, — сказал он, направляясь к лестнице. — В комнате страшный беспорядок, так как моя хозяйка попала в больницу, а я не ждал сегодня гостей… Мне понадобится несколько минут, чтобы разыскать эту тетрадь. Может быть, вы пока приготовите нам по чашечке кофе? На кухне вы найдете все необходимое.

— С удовольствием, — ответила Эллен, уже снимавшая пальто.

Пауэлл поднялся по лестнице, открыл дверь спальни, включил свет… Лампа осветила измятую постель, пижаму, небрежно разбросанную одежду. Он положил поверх всего свое пальто и наклонился над кроватью, чтобы вытащить из-под нее чемодан. Тут новая мысль пришла ему в голову. Он подошел к письменному столу, стоявшему между дверью в гардеробную и окном, открыл один из ящиков, поискал среди беспорядочно набросанных там старых писем, галстуков и вышедших из употребления зажигалок и нашел, наконец, то, что искал.

— Эллен! — позвал он.

— Иду! — крикнула она, ставя чайник на плиту. — Нашли тетрадь?

— Нет еще, но я хотел показать вам вот это, — ответил Пауэлл, нагнувшись над перилами и бросая ей лист плотного картона, который упал на нижнюю ступеньку. — На тот случай, если вы испытываете еще какие-то сомнения…

— Будь у меня сомнения, я не пришла бы сюда, — возразила Эллен и подняла бумагу.

— Да, конечно, — согласился Пауэлл, возвращаясь в спальню.

По дороге на кухню Эллен просмотрела отметки, полученные Дуайтом Пауэллом во втором семестре прошлого года в Нью-Йоркском университете. Весьма посредственные отметки, по правде сказать, зато документ в высшей степени убедительный.

Насыпая растворимый кофе в чашки, Эллен заметила на этажерке маленький приемник. Она включила его, повертела кнопки и скоро услышала знакомый, слегка искаженный динамиком, голос Ганта: «Но хватит о политике, вернемся к музыке. У нас есть еще время для того, чтобы послушать последнюю запись Бадди Кларка „Если это не любовь“.»



Стоя на коленях перед кроватью, Пауэлл протянул руку и при этом ушиб пальцы о чемодан, который, как ему помнилось, раньше был придвинут к стене. Тряся рукой от боли и проклиная в очередной раз любопытство своей хозяйки, он более осторожно потянул чемодан к себе. Потом достал из кармана маленький плоский ключик, открыл оба замка и поднял крышку. На дне чемодана, под шерстяными вещами, башмаками для гольфа и теннисной ракеткой, были сложены тетради.

Этих тетрадей в одинаковых зеленых обложках было всего девять. Он вынул их все и, держа под мышкой, разглядывал одну за другой, потом снова бросал в чемодан.

На обложке седьмой тетради он нашел адрес, который искал. Нацарапанный карандашом, он наполовину стерся, но слова все же можно было разобрать. Пауэлл швырнул последние две тетради на дно чемодана и повернулся к двери, собираясь позвать Эллен и торжественно сообщить ей о своей находке.

Приготовленные слова замерли у него на устах. Радостное выражение лица сохранилось на миг, потом стерлось, как снег, сползающий с перегруженной крыши.

Дверь в гардеробную была открыта. На пороге стоял высокий блондин в плаще. Рукой в перчатке он держал револьвер.

— Кофе готов, — донесся из кухни голос Эллен.

Человек слегка повернул голову… Пауэлл бросился на него, но в то же мгновение тишину разорвал выстрел.



Услышав сигнал, знаменующий конец передачи, Эллен хотела было выключить радио, но в это время с удивлением заметила, что занавески шевелятся от сквозняка, хотя окно и было закрыто. Она подошла к двери черного хода и увидела, что ее застекленная часть разбита, а пол возле двери усыпан осколками. Если Дуайт знал об этом, почему он?..

Тут она услыхала выстрел, который гулко прокатился по пустому дому, потом потолок задрожал, как будто упало что-то тяжелое, и снова стало тихо.

— Дуайт? — позвала Эллен.

Ответа не было.

Она прошла через столовую и позвала громче:

— Дуайт!

Потом уже из гостиной осторожно пробралась к лестнице и закричала сдавленным от страха голосом:

— Дуайт!

— Все в порядке, Эллен, можешь подниматься, — прозвучал спокойный голос.

С бьющимся сердцем она бросилась вверх по лестнице.

— Сюда! — закричал голос справа.

Одним прыжком она очутилась у приоткрытой двери в освещенную комнату.

Сперва она увидела Пауэлла, лежавшего на полу, разбросав руки и ноги. Слева на его груди чернела небольшая дырочка, вокруг которой расползалось кровавое пятно.

Прислонившись к дверному косяку, она подняла глаза на человека, стоявшего с револьвером в руке позади Пауэлла.

Глаза ее расширились, лицо помертвело. Она не находила слов, чтобы задать вопросы, рвущиеся с губ… Он подбросил револьвер в воздух, снова поймал его обтянутой перчаткой ладонью и внимательно на него посмотрел.

— Я находился в гардеробной, — произнес он, отвечая на ее безмолвный вопрос. — Он открыл чемодан и достал оттуда револьвер. Несомненно, собирался убить тебя. Я бросился на него… Револьвер выстрелил.

— О Боже мой!.. — воскликнула Эллен, касаясь рукой повлажневшего лба. — Но как же… Как ты?..

— Я был в баре отеля, — ответил он, опуская револьвер в карман плаща, — и слышал, как он предложил тебе поехать сюда. Я ушел, когда ты звонила.

— Он сказал, что…

— Да, я слышал. Это был умелый лжец.

— Боже мой, Боже мой… А я поверила ему, поверила…

— Я тебя как раз за то и упрекаю, что ты доверяешь всем на свете, — сказал он, снисходительно улыбаясь.

— О Боже, — повторила она, дрожа.

Он подошел к ней, переступив через распростертое тело.

— Но я не понимаю… А в баре ты как очутился?..

— Я ждал тебя в холле… Не заметил, когда ты с ним ушла, иначе обязательно бы затеял драку. Мне ничего больше не оставалось, как ждать.

— Но как… как?..

Он стоял перед ней, широко раскрыв руки, как солдат, вернувшийся с фронта.

— По правилам, героиня не задает вопросов своему спасителю. К счастью, ты сообщила мне его адрес. Я не одобрял твоей авантюры, ты это знаешь, но не мог же я оставить тебя одну в беде.

Она бросилась к нему на шею, рыдая от облегчения и от страха, который испытывала задним числом. Рука в кожаной перчатке успокоительно похлопала ее по спине.

— Ну… Ну… Все кончено, Эллен. Все уже позади.

Она прижалась к его плечу.

— Слава Богу, ты приехал, Бад! Слава Богу!



10

На первом этаже зазвонил телефон.

— Не ходи туда, — предупредил он, когда она сделала движение в сторону двери.

— Но я ждала этого звонка.

— Нет, не ходи. Выслушай меня. — Его тяжелые руки легли ей на плечи, как дополнительный аргумент. — Соседи несомненно слышали выстрел, и полиция не замедлит явиться, а за ней журналисты… Представь себе только, как это будет выглядеть: газеты поднимут шум, напечатают твою фотографию на первой странице, снова откопают историю с Дороти…

— Разве нельзя этого избежать?

— Можно. У меня внизу машина. Я отвезу тебя в отель и вернусь сюда. Если полиция к тому времени еще не приедет, я вызову ее. Таким образом, репортеры не смогут на тебя наброситься, а я откажусь говорить, пока не останусь с полицией наедине…

Он увлек ее за собой на лестничную площадку и погасил свет.

— Ты предупредишь отца. При его влиянии он сумеет добиться от газет, чтобы они не упоминали тебя и Дороти… Полиция представит дело так, будто Пауэлл был пьян и у меня с ним произошла драка или что-нибудь в этом роде…

Телефон перестал звонить.

— Мне кажется, с моей стороны будет непорядочно вот так уйти, — сказала Эллен, продолжая спускаться.

— Почему? Ведь это я стрелял, а не ты. Я не собираюсь отрицать, что ты тоже находилась здесь. Ты мне понадобишься, чтобы подтвердить мои показания. Но я не хочу отдавать тебя на растерзание журналистам… Доверься мне, Эллен, — добавил он, прикасаясь к ее руке, когда они добрались до выхода.

Она благодарно вздохнула, счастливая, что груз ответственности свалился с ее плеч.

— Хорошо, — согласилась она. — Но нет необходимости провожать меня, я возьму такси.

— В это время достать такси можно только по телефону, а автобусы после десяти не ходят.

— Где ты взял машину? — тусклым голосом спросила Эллен.

— Попросил у одного приятеля. — Он надел на Эллен пальто, дал ей в руки сумку. — А теперь поторопимся. У нас не слишком много времени.

Машина стояла на противоположной стороне улицы, метрах в пятидесяти. Это был открытый черный «бьюик» старой модели. Он открыл дверцу, впустил Эллен, потом обошел машину, сел за руль и включил зажигание. Эллен молчала, сжав руки на коленях.

— Тебе не по себе?

— Нет, ничего, — ответила она совсем тихо. — Просто мысль… что он хотел меня убить… Значит, я была права в отношении Дороти. Я была уверена, что она не покончила с собой.

— Да, ты была права.

— Но во всей этой страшной истории есть все же и нечто хорошее.

— В самом деле? Что же?

— Ты мне спас жизнь. Ты мне в самом деле спас жизнь. Одно это должно перечеркнуть все возможные возражения моего отца, когда мы скажем ему о наших намерениях.

Они спускались но Вашингтон-авеню. Она придвинулась к нему и осторожно, так, чтобы не мешать ему править, взяла его под руку. Бедро ее коснулось чего-то твердого, и она вспомнила о револьвере.

— Послушай, Эллен, мы попали в нехорошую историю.

— Еще бы! Но ты хотел что-то добавить?

— Меня могут арестовать за убийство.

— Но ты ведь не хотел его убивать, только пытался обезоружить!

— Знаю, но меня все равно арестуют раньше, чем я успею что-нибудь доказать… Эллен, — продолжал он, бросив на нее быстрый взгляд, — когда приедем в отель, сразу сложи свои вещи и потребуй счет… Мы могли бы вернуться в Колдуэлл меньше чем за два часа.

— Бад! — негодующе воскликнула она. — Мы не можем так поступить!

— Почему? В конце концов, он убил твою сестру и получил лишь то, что заслужил! Почему мы должны быть замешаны в…

— Это невозможно! — с силой повторила Эллен. — Порядочные люди так не поступают. Подумай, а если все-таки откроется, что убил его ты? Бегство лишит тебя возможности оправдаться. Тебе никто уже не поверит!

— Но у них не будет никаких оснований подозревать меня. Я был в перчатках, следовательно, не оставил следов. И потом меня никто не видел, кроме тебя и его самого.

— Но представь себе, что правда все же станет известна или обвинят кого-то другого. Как ты поступишь тогда? Нет, — продолжала она, не давая ему времени возразить, — как только я приеду в отель, я позвоню отцу. Не сомневаюсь, что он займется всем сам — адвокатами, прессой. Конечно, это ужасная история, но бежать…

— Да, с моей стороны было глупо предложить тебе это. Впрочем, я и не надеялся, что ты согласишься.

— А сам ты, Бад, ты ведь не поступил бы так, правда?

— Просто это пришло мне в голову, как последнее средство.

Неожиданно он резко повернул налево, с ярко освещенной Вашингтон-авеню на какую-то темную улочку.

— Разве по Вашингтон-авеню не ближе?

— Нет, так будет скорее, здесь движение меньше.

— Знаешь, чего я не понимаю? — сказала она, постукивая сигаретой о щиток. — Почему он не убил меня, когда мы были на крыше?

Она удобно устроилась, сидя вполоборота к Баду, поджав одну ногу. Сигарета начинала оказывать свое успокоительное действие.

— С твоей стороны было безумием подняться туда ночью… Он, вероятно, боялся, что лифтер его узнает.

— Да, вполне возможно. Но разве было менее опасно привести меня к себе?..