Часть вторая

Эллен

1

Письмо Аннабелл Кох Лео Кингшипу:


Женское общежитие
Стоддардский университет
Блю-Ривер, Айова
5 марта 1951 года
Дорогой мистер Кингшип,
Полагаю, Вы недоумеваете, кто я такая, если только Вы не помните моё имя из газет. Я – та молодая женщина, которая одолжила пояс Вашей дочери Дороти в апреле прошлого года. Я была последней, с кем она говорила. Я не стала бы заводить об этом речь, поскольку я знаю, Вам очень больно вспоминать о тех событиях, если бы у меня не было веской причины обратиться к Вам.
Как Вы, наверное, помните, у Дороти и у меня были одинаковые зелёные костюмы. Она пришла ко мне в комнату и попросила у меня на время мой пояс. Я дала его ей, и позднее полиция обнаружила его (как я думала тогда) у неё в комнате. Они держали его больше месяца у себя, а потом вернули мне. К тому времени сезон для костюма почти прошёл, поэтому в прошлом году я больше его не надевала.
А теперь снова наступает весна, и вчера вечером я примеряла свои весенние наряды. Я надела зелёный костюм, и оказалось, что он сидит на мне просто изумительно. Но когда я стала затягивать пояс, то, к своему удивлению, обнаружила, что это, вне всяких сомнений, пояс Дороти. Видите ли, отметина от пряжки на нём оказалась смещена на две дырочки ближе к его концу, чем нужно для моей талии. Дороти была довольно стройная, но я ещё стройнее. По правде говоря, я вообще худышка. И я знаю, что нисколько не похудела за последний год, потому что костюм до сих пор сидит на мне отлично, как я уже сообщила выше, и тогда, должно быть, это пояс Дороти. Когда полиция предъявила его мне, я подумала, что он мой, так как позолота стёрлась на зубце пряжки. Надо было, конечно, сообразить, что раз уж оба костюма пошиты на одной фабрике, то и позолота сотрётся на обеих пряжках.
Так что теперь мне думается, что Дороти не могла носить собственный пояс по какой-то причине, хотя он совсем не был сломан, и воспользовалась моим. Для меня всё это совершенно непонятно. В то время я полагала, что она только притворилась, что ей нужен мой пояс, потому что она хотела со мной поговорить.
Теперь, когда я знаю, что это пояс Дороти, было бы странным носить его. Я вовсе не суеверна, но, в конце концов, вещь не моя, это вещь бедной Дороти. Я думала даже выбросить его, но это тоже было бы странным, поэтому я посылаю его Вам бандеролью, и Вы можете хранить его или распорядиться им каким-либо иным образом.
Я вполне могу продолжать носить свой костюм, потому что, как бы там ни было, в этом году все здешние студентки носят широкие кожаные пояса.
Искренне Ваша,
Аннабелл Кох.




Письмо Лео Кингшипа Эллен Кингшип: 8 марта 1951 года.


Моя дорогая Эллен,
Я получил твоё последнее письмо и очень сожалею, что не написал ответ раньше, но был очень загружен работой, особенно в последнее время.
Вчера была среда, и поэтому Мэрион приходила на обед. У неё не слишком-то здоровый вид. Я показал ей письмо, которое вчера получил, и она предложила переслать его тебе. Я отправляю его в этом же конверте. Сначала прочти его, а потом снова принимайся за моё письмо.
А теперь, когда письмо мисс Кох прочитано тобой, я объясню, зачем я тебе его послал.
Мэрион говорит мне, что с тех пор как погибла Дороти, ты не перестаёшь упрекать себя за то, что, якобы, бессердечно обходилась с ней. Рассказанная мисс Кох печальная история о том, что Дороти «отчаянно нуждалась в собеседнике», убедила тебя, по словам Мэрион, в том, что этим собеседником должна была стать ты, и стала бы, если бы перед тем ты не оттолкнула её от себя. Ты веришь, и это Мэрион только вывела из твоих писем, что относись ты по-другому к Дороти, она бы нашла для себя совсем другой выход.
Я верю тому, как Мэрион объясняет твои сумасбродные представления о том, что случилось в апреле прошлого года, – иначе я не могу расценить твое упорное несогласие с тем, что смерть Дороти была самоубийством, и это несмотря на существование неоспоримого доказательства – предсмертного письма, которое ты сама же и получила. Тебе казалось, что раз Дороти совершила самоубийство, в какой-то мере и ты в этом повинна, и тебе понадобилось несколько недель, что принять случившееся таким, как оно есть, а заодно и бремя твоей, якобы, существующей, ответственности за него.
Письмо мисс Кох как раз проясняет, что Дороти пришла к ней за тем, что, по каким-то одной ей понятным причинам, ей понадобился другой пояс к её костюму; она вовсе не испытывала никакой отчаянной необходимости в собеседнике. Она уже решилась на свой последний шаг, и абсолютно не с чего верить в то, что она поспешила бы к тебе, не случись между вами в минувшее Рождество ссоры. (Не забывай, что и вообще всю эту ссору спровоцировала именно она, потому что была тогда не в духе.) Что же до предшествовавшей этой размолвке холодности со стороны Дороти, помни, что я согласился с тобой, что ей следует поступать в Стоддард, а не в Колдуэлл, где её зависимость от тебя только бы усугублялась. Верно, если бы она последовала по твоим стопам в Колдуэлл, трагедии не случилось бы, однако «если» – самое главное слово на свете. Участь, постигшая Дороти, может быть, оказалась небывало жестокой, но она выбрала её сама. Ни я, ни ты, никто за это не в ответе – только сама Дороти.
Я надеюсь, что, узнав о том, как сильно ошибалась мисс Кох в своём первоначальном истолковании мотивов Дороти, ты наконец покончишь с тем самобичеванием, которым, возможно, продолжаешь заниматься. Твой любящий отец.
P.S. Извини меня за не поддающийся расшифровке почерк. Думаю, что письмо чересчур личное, чтобы диктовать его мисс Ричадсон.




Письмо Эллен Кингшип Баду Корлиссу: 12 марта 1951 года 8:35 утра


Дорогой Бад,
Итак, я сижу в поезде с бутылкою «Колы» (в такое время – ах!), ручкой и бумагой, пытаюсь писать разборчиво, несмотря на тряску вагона, а также пытаюсь дать «чёткое, пусть и не блестящее» объяснение – как сказал бы проф. Малхолланд – тому, зачем я еду в Блю-Ривер.
Прости, что не смогу пойти сегодня вечером на матч по баскетболу; уверена, что Конни или Джейн будут рады меня заменить, а ты вспомнишь обо мне во время перерыва.
Теперь по порядку. Прежде всего, эта поездка отнюдь не спонтанна! Я думала о ней вчера вечером. А ты, чего доброго, уж решил, что я рванула куда-нибудь в Египет, в тамошний Каир! Во-вторых, я отнюдь не пропущу занятия, потому что ты подробно законспектируешь каждое из них, и, потом, я сомневаюсь, что пробуду в отъезде дольше недели. И, кроме того, с каких это пор старшекурсников стали отчислять за прогулы? В-третьих, я не буду попусту тратить время, потому что я ни в чём не бываю уверена, пока не испробую это на практике, и пока я не попробую на практике, я не успокоюсь.
Ладно, теперь все возражения отбиты, и я могу объяснить, зачем еду. В первую очередь скажу о том, что этому предшествовало.
Из письма отца, полученного мной утром в субботу, ты знаешь, что Дороти первоначально собиралась поступить в Колдуэлл, а я воспротивилась этому – для её же пользы, или убедила себя в этом на тот момент. Теперь, когда Дороти нет, я не знаю, не было ли это чистым эгоизмом с моей стороны. Дома они оба не давали мне никакой жизни – отец со своими строгостями и Дороти, гирей повисшая на мне, хотя в то время я этого и не понимала. Поэтому, когда я попала в Колдуэлл, то будто с цепи сорвалась. До четвертого курса я была совсем безбашенной девчонкой: пивные вечеринки, пикники с важными шишками и т. д. Ты меня бы не узнал тогда. Поэтому, как я уже сказала, я не уверена, о чьей самостоятельности я больше радела, препятствуя поступлению Дороти в Колдуэлл, её или же моей собственной, ведь Колдуэлл – это такое местечко, где все про всех всё знают.
Анализ моей реакции на смерть Дороти, сделанный отцом (возможно, позаимствованный им у Мэрион), абсолютно верен. Я отказывалась признать, что это самоубийство, поскольку не хотела взять на себя хотя бы и часть ответственности за него. Мне думалось, всё же, что мои сомнения основаны не только на голых эмоциях. Взять, например, письмо, которое она мне послала. Почерк её – тут ничего не скажешь – но общий тон какой-то чужой. Слова как из книжки, и, потом, она назвала меня «дорогая», хотя прежде я всегда была для неё «милая Эллен» или «милая моя Эллен». Я указала на это полиции, но они моё замечание отвергли; мол, это естественно, так как она писала свою записку в состоянии нервного стресса, и нельзя от неё требовать, чтобы она была при этом точно такой же, как всегда, – что показалось мне тогда вполне логичным. Тот факт, что у неё при себе было свидетельство о рождении, тоже смущал меня, но они и для него нашли готовое объяснение. Часто самоубийца весьма печётся о том, чтобы его опознали незамедлительно, сказали мне они. А тот довод, что другие документы, которые она обычно носила в своём бумажнике (студенческий билет и т. д.), были бы вполне достаточны для опознания, кажется, ни чуть их не впечатлил. А когда я заявила им, что она просто не принадлежала к суицидальному типу, они оставили это вообще без всякого ответа. Они отметали прочь каждый выдвигаемый мною аргумент.
Словом, мне некуда было деваться. В общем, в конце концов, я вынуждена была признать, что Дороти совершила самоубийство, и что отчасти вина за это лежит на мне. Эпизод, рассказанный Аннабелл Кох, стал всего лишь последней крупицей, упавшей на чашу весов. Мотив же самоубийства Дороти только отягощал мою вину, ведь современные здравомыслящие девицы не накладывают на себя руки из-за беременности, – ни в коем случае, полагала я, если только в силу своего воспитанья они не привыкли во всем полагаться на кого-то другого, а тут этого другого внезапно и не оказалось рядом.
Правда, беременность Дороти означала также, что её бросил ещё один человек – её любовник. Если я что и знала о Дороти, так это то, что она вовсе не относилась к сексу легкомысленно. Она была не из тех, кто скор на интрижки. Тот факт, что она была беременна, означает, что у неё был парень, которого она любила и за которого она собиралась когда-нибудь выйти замуж.
Так вот, перед смертью, в начале декабря, Дороти написала мне про парня, с которым она познакомилась на занятиях по английскому. Она встречалась с ним какое-то время, и это было у них ВСЕРЬЁЗ. Она писала мне, что подробности расскажет во время Рождественских каникул. Но у нас случилась ссора на Рождество, и после этого она всячески уклонялась от разговора со мной. А когда мы разъехались на учёбу, наши письма стали формальными и сухими, как в деловой переписке. Я так и не узнала имя парня. Всё, что оказалось мне известно о нём, было в том письме: что осенью у них был общий курс английского, что он симпатичен и немного похож на Лена Вернона – а это муж нашей двоюродной сестры – и это значит, что парень Дороти – голубоглазый блондин высокого роста.
Я рассказала о нём отцу, побуждая его разыскать этого мерзавца и проучить его. Отец отказался, сказав, что невозможно будет доказать, что именно он подтолкнул Дороти к самоубийству, а если это даже и удастся, то всё равно уже зря. Она сама наказала себя за свои грехи, и, касательно его, дело можно считать закрытым.
Вот так дела обстояли до субботы, когда я получила очередное послание от отца с запечатанным внутри письмом от Аннабелл Кох. Которое выводит нас на совершенно новый рубеж.
Письма не произвели на меня тот эффект, на который рассчитывал отец, – по крайней мере, вначале – поскольку, как я сказала, в хандру меня вогнала вовсе не одна только история, рассказанная Аннабелл Кох. Но потом я начала ломать голову: если пояс Дороти был абсолютно целёхонек, зачем она наврала про него и попросила пояс у Аннабелл? Почему Дороти не могла носить свой? Отец не придал этому значения, мол, «по каким-то одной ей понятным причинам», но я-то как раз и хотела бы разобраться в этих причинах, потому что – мне так показалось – в день своей смерти Дороти совершила три другие не вяжущиеся ни с чем странности, которые крепко озадачили меня тогда и до сих пор ставят меня в тупик. Вот они:
1. В 10:15 утра она купила пару недорогих белых перчаток в магазине через дорогу от её общежития (хозяин магазина сообщил об этом полиции, увидев её фотографию в газетах). Сначала она спросила у него пару чулок, но из-за ажиотажа перед Весенним Балом, намеченным на следующий вечер, чулки её размера оказались все разобраны. Тогда она спросила перчатки и купила пару за полтора доллара. В этих перчатках она и погибла… В то же время, в бюро у неё в комнате была обнаружена пара великолепных белых перчаток ручной работы, без единого пятнышка; их ей подарила Мэрион в прошедшее Рождество. Почему она не надела их?
2. Дороти одевалась очень тщательно. В день смерти на ней был зелёный костюм. В то же время она надела недорогую белую шёлковую блузку с аляповатым, вышедшим из моды и не сочетающимся с костюмом галстуком-бабочкой. И опять-таки у неё в шкафу нашлась белая шёлковая блузка, совершенно безукоризненная и специально пошитая, чтобы носить вместе с этим костюмом. Почему она не надела эту блузку?
3. Костюм был тёмно-зелёным, аксессуары – коричневыми и белыми. Однако носовой платок у неё в сумочке оказался ярко-бирюзовым – более кричащего противоречия общему тону её одежды в тот день нельзя было придумать. А ведь у неё в комнате имелась, по крайней мере, дюжина платков, вписавшихся бы в её наряд просто безупречно. Почему она не воспользовалась ни одним из них?
Во время расследования обстоятельств её гибели я указала полиции на каждую из этих странностей. Они разделались с ними так же быстро, как и со всем остальным, на что я обращала тогда их внимание. Она была не в себе. Глупо было бы ожидать от неё обычной тщательности в одежде. Я настаивала на том, что эпизод с перчатками соответствует их версии с точностью до наоборот: она нарочно сделала крюк на своём пути, чтобы купить эти перчатки. Если же в этом был какой-то скрытый смысл, почему бы не предположить, что какая-то цель стояла и за двумя другими её нелогичными поступками? А они заладили одно: «Самоубийцу понять невозможно».
Письмо Аннабелл Кох прибавило к этим загадкам ещё одну, вполне, впрочем, укладывающуюся в общую картину. Пояс Дороти был совершенно в порядке, но зачем-то ей понадобился чужой. Каждый раз она отвергала более уместный предмет одежды в пользу неуместного. Зачем?
Всю субботу с утра до вечера я ломала голову над этой проблемой. Не спрашивай меня, к какому выводу я надеялась прийти. Я чувствовала, что должно быть какое-то объяснение всем этим странностям, и хотела как можно больше разузнать о душевном состоянии Дороти в тот роковой день. Думаю, примерно так же ощупывают языком больной зуб.
Нужно извести тонну бумаги, чтобы описать последовательность всех умозаключений, через которые я прошла, пытаясь отыскать связь между четырьмя отвергнутыми ею предметами одежды. Цена; где они были куплены; и ещё тысяча разных мыслей; но ни одной – толковой. Такого же результата я добилась, пытаясь установить, что общего могло быть у тех четырёх «неправильных» вещей, которые в тот день она на себя надела. Я даже разложила перед собой листы бумаги, сделала на каждом свой заголовок: Перчатка, Платок, Блузка и Пояс, под каждым перечислив всё, что я об этом предмете знала, чтобы только понять его значение. По всей видимости, значений никаких не было. Размер, продолжительность носки, принадлежность, стоимость, цвет, качество, место приобретения – ни единого существенного пункта не появилось ни на одном из четырёх листков. Я порвала их в клочья и пошла спать. Невозможно понять самоубийцу.
Догадка пришла часом позднее, настолько ошеломительная, что, мгновенно похолодев, я рывком села в постели. Вышедшая из моды блузка; только что утром купленные перчатки; пояс Аннабелл Кох; бирюзовый носовой платок, – да это же – что-нибудь старое, что-нибудь новое, что-нибудь позаимствованное на время и что-нибудь голубое.[10]
Это могло быть – уговаривала я себя – простым совпадением. Но в душе я уже верила в другое.
Дороти отправилась в здание Муниципалитета вовсе не потому, что это самое высокое сооружение в Блю-Ривер, а потому что Муниципалитет – это то место, где заключают браки. Она надела на себя кое-что старое, кое-что новое, кое-что позаимствованное на время и кое-что голубое – бедная романтичная Дороти – и ещё она взяла с собой свидетельство о рождении, доказательство того, что ей уже исполнилось восемнадцать. В такие учреждения в одиночку не ходят. Дороти могла пойти туда только с одним человеком – парнем, от которого она забеременела, парнем, с которым она встречалась уже длительное время, парнем, которого она любила, – симпатичным голубоглазым блондином, с которым она познакомилась осенью на занятиях английского. Как-то он сумел уговорить её подняться на крышу. Я почти убеждена, что дело обстояло именно так.
Её письмо? Там было сказано только: «Надеюсь, ты простишь мне причинённое тебе горе. Мне больше ничего не остается». Где здесь упомянуто самоубийство? Она имела в виду своё замужество! Она знала, что отец не одобрит такой её поспешный шаг, но ей, в самом деле, ничего больше не оставалось, ведь она была беременна. Полиция была совершенно права, утверждая, что неестественный тон письма был результатом стресса, только это был стресс убегающей со своим возлюбленным невесты, а отнюдь не жертвы обстоятельств, решающейся на самоубийство.
«Кое-что старое, кое-что новое» – этого было достаточно, чтобы пронять меня, но этого явно маловато, чтобы заставить полицию присвоить закрытому делу о самоубийстве статус нераскрытого умышленного убийства, тем более, что они уже настроены против меня – сумасбродки, целый год донимавшей их всяческими претензиями. Да ты знаешь об этом. И поэтому я собираюсь сама разыскать этого человека и провести очень осторожное расследование по методу Шерлока. Как только я наткнусь на подтверждение моих подозрений, на что-либо достаточно веское для полиции, обещаю, я немедленно поставлю их в известность. Я видела чересчур много боевиков, где героиня обвиняет убийцу в его звукоизолированном пентхаузе, а он ей отвечает: «Да, я сделал это, но ты никому уже об этом не расскажешь». Так что не беспокойся обо мне, запасись терпением, и ничего не говори моему отцу, а то он, чего доброго, взорвётся. Может, это и «сумасшествие» и «взбалмошность» с моей стороны, но как я могу сидеть сложа руки и дожидаться у моря погоды, если я знаю, что надо сделать, а никому другому поручить это нельзя?
Отличный момент. Мы как раз въезжаем в Блю-Ривер. Я вижу здание Муниципалитета из окна вагона.
Это письмо я отправлю позднее днём, когда будет известно, где я остановилась, и каких успехов, если вообще что-нибудь получится, я добилась. Пусть Стоддард в десять раз больше Колдуэлла, у меня есть просто классная идея, с чего начать. Пожелай мне удачи…


2

Декан Уэлш был полным мужчиной с пуговками круглых серых глаз, глубоко посаженных на лоснящемся розовом лице. Он предпочитал чёрные, как у церковников, фланелевые костюмы с однобортными пиджаками – чтоб заметнее был членский значок-ключ Фай Бета Каппа.[11] В центре его сумрачного, тёмной отделки и драпировки, кабинета, похожего на интерьер часовни, помещался обширнейший рабочий стол, содержавшийся в образцовом порядке.

Отпустив кнопку селектора внутренней связи, декан поднялся из-за стола и лицом повернулся к входной двери; его влажные раздвинутые в привычной улыбке губы сжались, выражая строгую торжественность, приличествующую встрече с девушкой, чья сестра покончила счёты с жизнью, номинально будучи под его опекой. Тяжеловесные звуки полуденных курантов проникли в кабинет, приглушенные расстоянием и портьерами окон. Дверь распахнулась, и вошла Эллен Кингшип.

К тому моменту, когда, закрыв за собою дверь, она приблизилась к его столу, декан успел классифицировать и оценить её, проделав это с той самодовольной уверенностью, что присуща администраторам, проработавшим многие годы с молодыми людьми. Подтянутая; это понравилось ему. И просто хорошенькая. Густые каштановые волосы, карие глаза, сдержанная улыбка человека, которому пришлось немало пережить. Выглядит уверенно. Возможно, не самородок, зато трудяга – во второй четверти списка класса по успеваемости. Пальто и костюм – тёмно-синего оттенка, приятный контраст обычным пёстрым одеждам студенток. Кажется, нервничает немного, но что ж, они сейчас все такие.

– Мисс Кингшип, – пробормотал он, кивком указав ей кресло напротив. Они сели. Декан уткнул в крышку стола перед собой свои розовые кулаки. – Как поживает ваш отец, надеюсь, хорошо?

– Спасибо, очень хорошо, – у неё был низкий, с придыханием голос.

– Имел удовольствие видеть его в прошлом году, – сообщил декан, затем помолчал секунду. – Чем могу быть вам полезен?

Она подобралась в кресле, пытаясь устроиться поудобнее, – спинка была жёсткой.

– Мы – отец и я – пытаемся разыскать некоего человека, здешнего студента. – Брови декана приподнялись, выражая вежливое любопытство. – Он одолжил моей сестре весьма значительную сумму денег за несколько недель до её смерти. Она писала мне об этом. Случайно я наткнулась на её чековую книжку неделю назад и вспомнила про этот случай. В чековой книжке ничто не указывает, что она вернула долг, а тому человеку, думается, просто неловко заявлять о нём сейчас…

Декан кивнул.

– Единственное затруднение, – продолжала Эллен, – состоит в том, что я не могу вспомнить имя. Но я хорошо помню, как Дороти указывала на то, что у них были общие занятия по английскому в осеннем семестре, а ещё то, что это был блондин. Мы рассчитывали, что, возможно, вы могли бы нам помочь в поисках его. Это была весьма значительная сумма… – Она глубоко вздохнула.

– Понимаю, – заметил декан. Он сложил свои кулаки вместе, как если бы сравнивая их друг с другом по величине. Губы его дрогнули в улыбке. – Это можно, – бросил он по-военному отрывисто. Застыв на мгновение в такой позе, он ткнул одну из кнопок селектора внутренней связи. – Мисс Плат, – буркнул он в микрофон и отпустил кнопку.

Он придвинул кресло к столу поудобнее, как если бы готовясь к длительной кампании.

Дверь распахнулась, и бледная, весьма энергичная на вид, женщина вошла в кабинет. Декан кивнул ей, затем откинулся на спинку своего кресла и уставился на стену за спиной Эллен, должно быть, планируя дальнейшую стратегию. Несколько секунд прошло, прежде чем он заговорил снова:

– Мне нужна программа занятий студентки Кингшип, Дороти, за осенний семестр сорок девятого года. Посмотрите, в какой секции она занималась английским, и дайте мне полный список всех студентов в этой секции. Принесите мне личные дела всех студентов мужского пола, фигурирующих в списке. – Он взглянул на секретаршу. – Вам ясно?

– Да, сэр.

Он заставил её повторить его указание.

– Отлично, – сказал он. Она вышла из кабинета. – И поживее, – добавил он, обращаясь к уже закрывшейся двери. Затем повернулся снова к Эллен, самодовольно ей улыбнувшись. Она тоже улыбнулась в ответ.

Между тем настроение декана менялось: армейская напористость уступила место добродушной озабоченности. Он подался вперёд, распластав на столе перед собой свои пухлые пятерни.

– Конечно же, вы приехали в Блю-Ривер не только за этим, – заметил он.

– У меня друзья здесь.

– А-а!

Эллен открыла свою сумочку.

– Здесь можно курить?

– Без каких-либо ограничений. – Он подвинул к ней стоявшую на столе хрустальную пепельницу. – Я и сам курю, – признался он игриво. Эллен предложила ему сигарету, но он отказался. Свою сигарету она зажгла от спички, которую вытащила из белого коробка-книжечки с медным тиснением «Эллен Кингшип».

Декан посмотрел задумчиво на коробок.

– Ваша добросовестность в финансовых делах заслуживает восхищения, – сказал он с улыбкой. – Если бы каждый, с кем нам приходится иметь дело, был столь же добросовестен. – Он принялся крутить в руках бронзовый ножичек для разрезания почтовых конвертов. – В настоящее время мы начинаем строительство нового гимнастического зала. Среди людей, обещавших сделать взносы на это строительство, не все оказались верны своему слову.

Эллен сочувственно покачала головой.

– Возможно, ваш отец не отказался бы внести в это дело свой вклад, – как бы размышлял декан вслух. – Это стало бы мемориалом вашей сестры…

– Буду рада передать ему это.

– В самом деле? Был бы весьма признателен. – Он положил ножичек на место. – Такие взносы не облагаются налогом, – добавил он.

Через несколько минут секретарша вошла в кабинет со стопкою папок в руке и положила их на стол перед деканом.

– Нынешняя шестая секция по английскому языку, – доложила она. – Семнадцать студентов мужского пола.

– Отлично, – сказал декан. Как только секретарша вышла из кабинета, он выпрямился в своём кресле и потёр ладони, снова сделавшись лихим воякой. Открыв папку, лежавшую сверху, он принялся листать бумаги, лежавшие в ней, пока не дошёл до бланка заявления. В углу бланка была приклеена фотография заявителя. – Тёмноволосый, – разочаровано протянул декан и положил папку слева от себя.

Когда просмотр личных дел был закончен, перед деканом лежали две неравных стопки папок.

– Двенадцать тёмноволосых и пять со светлыми волосами, – констатировал декан.

Эллен нетерпеливо подалась вперёд.

– Однажды Дороти проговорилась, что он красив…

Декан подвинул стопку из пяти папок ближе к себе.

– Джордж Спейзер, – сказал он задумчиво. – Сомневаюсь, что вы назвали бы мистера Спейзера красивым. – Он вынул бланк заявления из папки и показал его Эллен. С фотоснимка глазами-буравчиками на неё смотрел подросток с едва развитым подбородком. Она покачала головой.

Следующим оказался измождённый юноша в очках с толстыми стёклами.

Третьим был дядечка пятидесяти трёх лет, не светловолосый, а седой.

Сжимавшие сумочку пальцы Эллен покрыла холодная испарина.

Декан открыл четвёртую папку.

– Гордон Гант, – объявил он. – Имя вам что-нибудь говорит? – Он показал ей фотографию на заявлении.

Запечатлённый на ней блондин, бесспорно, обладал весьма привлекательной внешностью: светлые глаза под густыми бровями, длинная твёрдая линия нижней челюсти, усмешка сердцееда.

– Думаю, да, – отвечала она. – Да, думаю, он…

– Или это мог быть Дуайт Пауэлл? – спросил декан, другою рукой подняв перед нею бланк заявления из пятой папки.

Снимок на пятом бланке принадлежал серьёзному молодому человеку с квадратным раздвоенным подбородком и светлыми глазами.

– Чьё имя кажется вам знакомым? – спросил декан.

Потерянно Эллен переводила взгляд с одной фотографии на другую.

Оба были блондинами; у обоих были голубые глаза; оба были красавцами.

Она вышла из административного корпуса и прежде, чем сойти по каменным ступеням вниз к тротуару, посмотрела на дома кампуса, тускло-серые под затянутым облаками небом. В одной руке она держала сумочку, в другой – листок, вырванный из записной книжки декана.

Двое… Это немного замедлит её расследование, вот и всё. Будет несложно установить, кто из этих двоих фигурант дела, – и тогда она понаблюдает за ним; даже, возможно, назначит ему встречу – хотя и не под именем Эллен Кингшип. Для неё важно заметить бегающий взгляд, затруднённые ответы. Убийство даром не проходит. (А это убийство. Это должно быть убийством.)

Только не надо забегать вперёд. Она посмотрела на бумагу у себя в руке:


Гордон К. Гант
1312, Западный сектор, Двадцать шестая улица.
Дуайт Пауэлл
1520, Западный сектор, Тридцать пятая улица.


3

Ресторанчик находился в деловой части города – противоположная сторона улицы относилась уже к кампусу. Эллен торопливо, механически проглотила ланч, слишком занятая своими мыслями. Как начать? Задать несколько осторожных вопросов про их друзей? Ну, и что дальше? Проследить за каждым из двоих; выяснить, что у них за друзья; встретиться с ними и разузнать, кто из них знаком с подозреваемым более года? Время, время… Если она пробудет в Блю-Ривер слишком долго, Бад может позвонить её отцу. Он принялась нетерпеливо барабанить пальцами по столу. Кто наверняка хорошо знаком с Гордоном Гантом и Дуайтом Пауэллом? Их семьи. Или, если они иногородние, квартирующие вместе с ними студенты или домовладелицы. Было б неосмотрительным идти напрямик, в гущу самого ближайшего окружения подозреваемых, и, тем не менее, нельзя попусту тратить время… Она закусила губу, продолжая барабанить по столу.

Минуту спустя она поставила на стол только наполовину выпитую чашку кофе, поднялась со стула и проследовала к будке телефона-автомата. Неуверенно она пролистала страницы тонкой телефонной книги города. Никакого Ганта в ней не было вообще, не было и Пауэлла на тридцать пятой улице. Это значило, что ни у того, ни у другого не было телефона, во что верилось слабо; либо же они в самом деле снимали квартиры.

Она позвонила в справочную и узнала телефон в доме 1312 по Двадцать шестой улице, Западный сектор: 2-2014.

– Алло? – скучный, сухой голос принадлежал женщине средних лет.

– Алло, – Эллен попыталась проглотить возникший в горле комок. – Могу я поговорить с Гордоном Гантом?

Молчание, затем:

– Кто его спрашивает?

– Его знакомая. Могу я с ним поговорить?

– Нет, – огрызнулась женщина в ответ.

– Кто вы?

– Я хозяйка дома.

– Когда он вернётся?

– Его не будет до позднего вечера, – в голосе отвечавшей слышалось нескрываемое раздражение. Затем послышался щелчок – она повесила трубку.

Эллен посмотрел на замолчавшую трубку своего телефона и тоже повесила её на рычаг. Прошла обратно к столу; кофе в чашке совсем остыл.

Его не будет весь день. Пойти туда? Может быть, уже в разговоре с домовладелицей удастся выяснить, был ли Гант любовником Дороти. Или, по методу исключения, станет ясно, что это был Пауэлл. Поговорить с домовладелицей – но под каким предлогом?

Господи, да под любым! Положим, если женщина поверит её рассказу, тогда и самая дикая небылица её не убьёт – даже если чуть позднее сам Гант раскусит обман немедленно. Тут подходит любой вариант: если Гант не причём, ну ничего, немного поломает голову, что за странная гостья расспрашивала о нём, прикидываясь его знакомой или родственницей; а если же он действительно был любовником Дороти, то, (а) не будучи всё-таки убийцей, он опять-таки ломает голову относительно загадочной посетительницы, или, (б) являясь убийцей, начинает нервничать, узнав о том, что какая-то девица наводит о нём справки. Его нервозность никоим образом не помешает её планам; если позднее ей придётся с ним познакомиться, вряд ли он заподозрит в ней ту самую любопытствующую визитёршу его домовладелицы. Нервозность с его стороны даже может оказаться её союзницей: под психологическим давлением он может скорее выдать себя. Больше того, испугавшись, он может решить, что не стоит испытывать судьбу, и попытается сбежать из города, – а ей это только и нужно, чтобы убедить полицию, что её подозрения имеют под собой весьма серьёзную почву. И тогда начинается расследование, и вот уже найдено доказательство…

Нужно идти напрямик. Неосмотрительно? Самый логичный шаг, если как следует о нём подумать.

Она посмотрела на свои часы. Пять минут второго. Не стоит появляться вот так сразу после звонка, а то домовладелица ещё сопоставит два эти события и заподозрит между ними связь. Заставив себя откинуться на спинку стула, она перехватила взгляд официантки и заказала ещё одну чашку кофе.

Без четверти два она была в Западном секторе возле квартала 1300-х домов Двадцать шестой улицы. Это был тихий, усталого вида уголок, застроенный серыми двухэтажными щитовыми домами в окружении всё ещё голых после зимы, бурых, покрытых рытвинами газонов. Несколько старых «фордов» и «шевви» стояли без движения вдоль бордюрного камня, некоторые из них – натурально старея, другие – молодясь под непрофессионально нанесённым слоем краски, яркой, но лишённой блеска. Эллен шагала нарочито медленно, пытаясь казаться беспечной; единственным раздававшемся в неподвижном воздухе звуком был стук её каблучков.

Дом, где проживал Горон Гант, под номеров 1312, был третьим от угла: со стенами цвета горчицы и коричневым каркасом, оттенком напоминающим поседевший от времени шоколад. Окинув строение быстрым взглядом, Эллен направилась потрескавшейся бетонной дорожкой, рассекающей всё ещё безжизненный газон, к крыльцу. На почтовом ящике, прикреплённом к одной из вертикальных стоек, имелась табличка: «Миссис Минна Аркуэтт». Эллен приблизилась к двери с торчавшим посредине, в верхней её части, треугольным металлическим ушком старомодного звонка. Сделав, для начала, глубокий вдох, она резко дёрнула за это ушко. Внутри проскрежетал звонок. Оставалось только ждать, что последует дальше.

Тотчас послышались шаги, дверь распахнулась. В проёме стояла худая долговязая женщина с длинным лошадиным лицом в обрамлении седых завитых волос. У неё были красные слезящиеся глаза. На острых плечах мешком повис ситцевый, похожий на спецовку, халат. Она смерила Эллен взглядом, затем спросила:

– Ну? – У неё был тот самый скрипучий голос уроженки Среднего Запада, который Эллен слышала по телефону.

– Должно быть, вы – мисс Аркуэтт, – заметила Эллен.

– Именно так, – женщина растянула рот в неожиданной улыбке, продемонстрировав при этом зубы совершенно ненатуральной красоты.

– Я двоюродная сестра Гордона, – сообщила Эллен с ответной улыбкой.

– Двоюродная сестра? – миссис Аркуэтт удивлённо приподняла брови.

– Он разве не предупредил вас, что я сегодня приеду?

– Как, нет. Он ничего не говорил про двоюродную сестру. Ни слова.

– Забавно. Я писала ему, что буду проездом. Я еду в Чикаго и нарочно завернула сюда, чтоб с ним повидаться. Должно быть, он забыл, что…

– Когда вы ему написали?

– Позавчера, – ответила Эллен, чуть замешкавшись. – В субботу.

– О, – на лице у домовладелицы вновь засияла улыбка. – Гордон ушёл из дому рано утром, а первую почту приносят не раньше десяти. Ваше письмо, наверно, сейчас у него в комнате.

– О-о…

– Его нет сейчас…

– Не могла бы я на минутку зайти к нему? – быстро вставила Эллен. – С поезда я села не на тот трамвай, и мне пришлось кварталов десять идти пешком.

– Конечно. – Миссис Аркуэтт сделала шаг назад. – Проходите.

– Огромное спасибо, – Эллен переступила порог, входя в коридор, который, судя по запаху, давно не проветривался и – что выяснилось, едва дверь позади оказалась закрыта – был едва освещён. По правую сторону располагался пролёт лестницы, ведущей наверх; слева находился вход в гостиную, имевшую нежилой, запущенный вид.

– Миз Аркуэтт? – донёсся голос откуда-то из глубины дома.

– Иду! – ответила она. Повернулась к Эллен: – Не против посидеть на кухне?

– Нисколечко не против, – заверила Эллен.

Опять блеснули дивные зубы миссис Аркуэтт, и Эллен, следуя за долговязой дамой по коридору, недоумевала, отчего леди, столь учтивая сейчас, так сердито отвечала по телефону.

Кухня была выкрашена в тот же горчичный цвет, что и стены дома снаружи. Посредине стоял стол с каолиновым покрытием; на столе лежал набор деревянных квадратиков для игры в слова. Пожилой лысый мужчина в очках с толстыми стёклами сидел за столом, выливая остатки из бутылки «Доктора Пеппера» в цветную склянку из-под сыра.

– Это мистер Фишбэк, мой сосед, – пояснила миссис Аркуэтт. – Мы играем в слова.

– Никель[12] – слово, – добавил старичок, поднимая очки, чтоб получше разглядеть Эллен.

– А это – мисс… – миссис Аркуэтт сделала выжидательную паузу.

– Гант, – подсказала Эллен.

– Мисс Гант, двоюродная сестра Гордона.

– Как поживаете, – сказал мистер Фишбэк. – Гордон – хороший парень. – Он снова надел очки; за толстыми стёклами глаза казались выпученными. – Ваш ход, – обратился он к миссис Аркуэтт.

Она села за стол напротив него.

– Присаживайтесь, – она указала Эллен на один из свободных стульев. – Хотите попкорна?

– Нет, спасибо, – сказала Эллен, усаживаясь на стул. Скинув пальто с плеч, высвободив руки из рукавов, она отбросила его себе за спину.

Миссис Аркуэтт уставилась на дюжину открытых карточек-букв, лежавших внутри кольца из остальных игральных квадратиков, лежавших тыльной, чёрной стороной вверх.

– Откуда вы добираетесь? – осведомилась она.

– Из Калифорнии.

– А я и не знала, что у Гордона семья живёт на Западе.

– Нет, я была там в гостях. Я живу на Востоке.

– О-о, – миссис Аркуэтт посмотрела на мистера Фишбэка. – Ходите вы, я пропускаю. Ничего на ум не идёт, когда нет гласных.

– Моя очередь? – переспросил он. Она кивнула. С усмешкой мистер Фишбэк принялся перебирать доставшиеся ему буквы. – Вы проиграли, проиграли! – закукарекал он. – С-К-Л-Е-П. Склеп. Место, где хоронят людей. – Он выстроил из букв слово, поместив его рядом с другим, составленным раньше.

– Это нечестно, – запротестовала миссис Аркуэтт. – Вы всё придумали, пока я была на крыльце.

– Ещё как честно, – заверил её мистер Фишбэк. Он подцепил ещё две буквы и поместил их в центр кольца из неоткрытых карточек.

– О, давайте ещё, – пробормотала миссис Аркуэтт, откидываясь на спинку своего стула.

– Как дела у Гордона? – поинтересовалась Эллен.

– Хм, отлично, – отвечала миссис Аркуэтт. – Трудолюбив, как пчёлка, что в учёбе, что со своей передачей.

– Передачей?

– Вы, что, хотите сказать, что не знаете о передаче Гордона?

– М-да, у меня не было от него никаких новостей уже порядочное…

– Как, он ведёт её уже почти три месяца! – миссис Аркуэтт горделиво выпрямила свою спину. – Он ставит пластинки и делает пояснения. Диск-жокей. Дискобол, так это называется. Каждый вечер, кроме воскресенья, с восьми до десяти по КБРИ.

– Здорово! – воскликнула Эллен.

– Ну да, он настоящая знаменитость, – продолжала домовладелица, подхватывая букву, поскольку мистер Фишбэк кивком дал понять, что теперь её ход. – Его интервью напечатали в газете пару недель назад. Сюда приходил репортёр, всё как положено. Девицы, которых он даже не знает, звонят ему с утра до вечера. Студентки Стоддарда. Выведали номер в студенческой телефонной книге и звонят просто для того, чтобы услышать его голос. Он с ними дела никакого иметь не хочет, так что отвечать приходится мне. Просто с ума можно сойти. – Миссис Аркуэтт нахмурилась над получающейся комбинацией. – Ходите вы, мистер Фишбэк, – снова предложила она.

Эллен потрогала пальцами край стола.

– Гордон всё ещё встречается с той девушкой, о которой он писал в прошлом году? – спросила она.

– Какой именно?

– Блондинкой, невысокой, хорошенькой. Гордон упоминал о ней в нескольких письмах в прошлом учебном году – в октябре, ноябре; весь апрель. Я думала, что у него с нею серьёзно. Но в апреле он перестал о ней писать.

– Вот что я вам скажу, – начала миссис Аркуэтт. – Мне ни разу не приходилось видеть Гордона с девушками. До того, как он начал вести передачу, он обычно раза три-четыре в неделю выходил из дому погулять, но ни одной девушки он сюда не приводил. Не то чтобы я от него этого ждала. Я только сдаю ему комнату. Да он со мною о таких делах и не говорит. Другие парни, что жили здесь до него, бывало, рассказывали мне про своих подружек, но тогда студенты были всё молоденькие. Это сейчас они, в основном, ветераны войны, а значит, и постарше, и не слишком-то болтают. По крайней мере, Гордон такой. Не то чтобы я люблю совать нос в чужие дела, но я не совсем безразлична к людям. – Она поддела букву. – Как звали ту девицу? Назовите имя, и, может, я скажу, встречается ли он сейчас с ней: иногда, когда он говорит по телефону, что у лестницы, я сижу в гостиной и, бывает, поневоле что-нибудь из разговора да и услышу.

– Я уже не помню, – сказала Эллен, – но он встречался с ней в прошлом году, так что если, может быть, вы сами помните имена кого-нибудь из девушек, с которыми он беседовал тогда, я тоже всё-таки сумею вспомнить.

– Давайте прикинем, – задумалась миссис Аркуэтт, механически перебирая анаграммы в поисках хоть какого-нибудь осмысленного слова. – Одну, например, звали Луэлла. Я запомнила имя, потому что у меня так же звали золовку. А потом была ещё какая-то… – пытаясь сосредоточиться, она закрыла свои водянистые глаза, – какая-то Барбара. Нет, это было годом раньше, во время первого его курса. Получается, Луэлла. – Она покачала головой. – Были и другие, но хоть убейте, я их не помню.

Какое-то время только шорох передвигаемых карточек слышался в повисшей над столом тишине. Потом Эллен не выдержала:

– Мне кажется, эту девушку звали Дороти.

Миссис Аркуэтт махнула рукой мистеру Фишбэку, чтобы он ходил дальше.

– Дороти, – она прищурилась. – Нет – ничего не знаю про Дороти. В последнее время не слышала, чтобы он разговаривал с какой-нибудь Дороти. Убеждена. Конечно, он ходит в будку автомата на углу, если у него важный разговор или междугородний.

– Но он всё-таки встречался с Дороти в прошлом году?

Миссис Аркуэтт уставилась в потолок.

– Не знаю. Я не помню, чтобы какая-нибудь Дороти у него была, но я также не помню и того, что никакой Дороти у него не было, если вы понимаете, что я хочу сказать.

– Дотти? – предположила Эллен.

Миссис Аркуэтт задумалась на секунду, потом неопределённо пожала плечами.

– Ваш ход, – раздражённо заметил мистер Фишбэк.

Деревянные пластинки легонько клацали по столу под руками миссис Аркуэтт.

– Наверно, – начала Эллен, – он порвал с Дороти в апреле, раз он перестал тогда о ней писать. Должно быть, он был не в духе в конце апреля. Беспокоился, нервничал… – она вопросительно посмотрела на миссис Аркуэтт.

– Только не Гордон, – возразила та. – Прошлой весной у него была настоящая любовная горячка. Всё время что-то мурлыкал. Я даже подшучивала над ним. – Мистер Фишбэк принялся нервно ёрзать на стуле. – О, давайте, давайте, – не выдержала она, в очередной раз уступая ход.

Мистер Фишбэк с такой жадностью набросился на анаграммы, что аж поперхнулся своим «Доктором Пеппером».

– Вы опять проиграли! – закричал он, клещами вцепившись в карточки. – С-Т-О-Г-Н. Стогн!

– О чём вы говорите, стогн. Такого и слова нет, – миссис Аркуэтт повернулась к Эллен. – Вам приходилось слышать такое слово, «стогн»?

– Подумали бы хорошенько, чем со мной спорить! – заверещал мистер Фишбэк. – Я не знаю, что оно значит, но я знаю, что это слово! Я его видал! – он тоже повернулся к Эллен. – Я читаю по три книги в неделю, стабильно, как часы.

– Стогн, – фыркнула миссис Аркуэтт.

– Да, в словаре посмотрите!

– В том карманном, в котором ничего и нет? Всё время, если я в нём ваше слово не нахожу, у вас словарь виноват!

Эллен обвела взглядом рассерженных игроков.

– У Гордона должен быть словарь, – предположила она и поднялась со стула. – Давайте я вам его принесу, только скажите, где его комната.

– Правильно, – заявила миссис Аркуэтт решительно. – Уж у него-то точно есть. – Она тоже встала. – Вы, милая, уж посидите. Я знаю, где он лежит.

– Можно мне с вами? Хотела бы посмотреть, как живёт Гордон. Он мне говорил, что там всё просто здорово…

– Идёмте, – скомандовала миссис Аркуэтт и, печатая шаг, направилась к дверям. Эллен поспешила за ней.

– Вот сами и увидите, – кричал мистер Фишбэк им вдогонку. – Да я знаю столько слов, что вам и за сто лет не приснится!

Эллен ни на шаг не отставала от бормочущей что-то возмущённо миссис Аркуэтт, и, взбежав по вытесанным из тёмного дерева ступеням лестницы наверх, они проследовали в дверь ближайшей к лестничной площадке комнаты.

Стены её оказались оклеены яркими цветными обоями. Обстановку составляли кровать под зелёным покрывалом, туалетный столик, мягкое кресло, письменный стол… Миссис Аркуэтт, схватив книгу с крышки туалетного столика, подошла к окну и принялась листать страницы. Эллен приблизилась к столику и пробежала взглядом по корешкам выстроенных на нём в ряд книг. Может быть, попадётся дневник. Тетрадка любого вида. «Лучшие рассказы 1950 года», «Очерки по истории», «Справочник по произношению для радиокомментаторов», «Бесстрашные быки», «История американского джаза», «Лебединый путь», «Элементарная психология», «Три знаменитых детективных романа» и «Из копилки американского юмора».

– О, помилуйте, – воскликнула миссис Аркуэтт, тыча указательным пальцем в раскрытый словарь. – Стогны, – начала она читать, – стогн, множественное – стогны, широкие улицы, площади. – Она захлопнула книгу. – И откуда он берёт такие слова?

Эллен прошла к столу, на котором веером лежали три нераспечатанных конверта. Миссис Аркуэтт перехватила взглядом её движение, возвращая словарь на туалетный столик.

– Тот, что без обратного адреса, я полагаю, ваш.

– Да, это так, – подтвердила Эллен. Два других письма пришли – одно из редакции «Ньюсуик», второе – из Нэшнл Бродкастинг Компани.

Миссис Аркуэтт направилась к двери.

– Идёте?

– Да, – ответила Эллен.

Они медленно повторили пройденный путь в обратном направлении – сначала спустились по лестнице, потом коридором прошествовали на кухню, где их дожидался мистер Фишбэк. Едва заметив сердитую гримасу миссис Аркуэтт, он тут же разразился торжествующим кудахтаньем. Она наградила его убийственным взглядом.

– Это означает площадь, улицу, – пояснила она, плюхнувшись на свой стул. Он продолжал смеяться. – О, да замолчите же, давайте играйте, – проворчала миссис Аркуэтт. Мистер Фишбэк перевернул две буквы.

Эллен взяла сумочку со стула, на котором висело её пальто.

– Думаю, что мне пора идти, – сказала она удручённо.

– Идти? – посмотрела на неё миссис Аркуэтт, приподнимая брови.

Эллен кивнула.

– Но, бога ради, вы, что, не дождётесь Гордона? – Эллен похолодела. Миссис Аркуэтт взглянула на часы на холодильнике, что стоял рядом с выходом из кухни. – Десять минут третьего, – отметила она. – Его последнее занятие заканчивается в два. Он будет здесь с минуты на минуту.

Она не могла говорить. Поднятое к ней лицо миссис Аркуэтт расплывалось в её глазах от подступающей дурноты.

– Вы… вы же сказали мне, что его не будет весь день… – пролепетала она в конце концов.

– Как! – воскликнула миссис Аркуэтт с оскорблённой миной. – Я никогда ничего подобного вам не говорила! Чего же вы тут сидели, если не собирались его дожидаться?

– По телефону…

У домовладелицы отвисла челюсть.

– Это вы были? Около часу?

Эллен беспомощно кивнула.

– Хорошо, что же вы не сказали, что это были вы? Я-то думала, это была одна из этих дурёх. Всем, кто звонит не называя себя, я говорю, что его весь день не будет. Даже если он здесь. Он мне так велел. Он… – Выражение радушия исчезло с лица миссис Аркуэтт. Глаза потускнели, тонкие губы сжались в угрюмой, подозрительной гримасе. – Если вы думали, что его целый день не будет, – медленно произнесла она, – зачем вы вообще сюда пришли?

– Мне… мне хотелось посмотреть на вас. Гордон столько писал о…

– Зачем вы задавали все эти вопросы? – миссис Аркуэтт поднялась со стула.

Эллен взялась за своё пальто. Внезапно миссис Аркуэтт схватила её за руки, до боли стиснув их своими длинными костистыми пальцами.

– Оставьте меня. Пожалуйста…

– Что вы разнюхивали у него в комнате? – Эллен видела перед собой только вплотную придвинувшееся к ней лошадиное лицо домовладелицы, её расширенные от злости глаза, сухую красную кожу. – Что вам там было нужно? Успели что-то схватить, когда я отвернулась?

Позади скрипнул стул мистера Фишбэка, затем послышался его испуганный голос:

– Зачем ей что-то воровать у своего двоюродного брата?

– Кто сказал, что он ей двоюродный брат? – огрызнулась миссис Аркуэтт.

Эллен тщетно пыталась высвободиться из её захвата.

– Пожалуйста, вы делаете мне больно…

– И я не думаю, что это одна из тех надоедливых девиц, что пристают ради сувенира, чего-нибудь на память, – сказала домовладелица, прищурив свои водянистые глаза. – Зачем она задавала все эти вопросы?

– Я его двоюродная сестра! Да! – Эллен старалась придать голосу твёрдость. – Сейчас мне нужно идти. Вы не можете меня здесь задерживать. Я увижусь с ним позже.

– Ты увидишься с ним сейчас, – процедила миссис Аркуэтт. – Ты останешься здесь, пока не придёт Гордон. – На секунду она отвела глаза в сторону, на что-то позади Эллен. – Мистер Фишбэк, встаньте у запасного выхода. – Следуя взглядом за медленным перемещением мистера Фишбэка по кухне, она дождалась, когда он займёт указанную позицию, затем отпустила Эллен. Бросившись к главной двери, она заблокировала её, встала в дверном проёме, скрестив руки на груди. – Мы разберёмся, к чему всё это, – заявила она.

Эллен потерла свои руки в местах, пострадавших от железной хватки миссис Аркуэтт. Посмотрела на старика и домовладелицу, заблокировавших своими телами оба выхода из кухни: мистер Фишбэк нервно мигал за увеличительными стёклами своих очков; миссис Аркуэтт стояла монолитная и мрачная, как камень.

– Вы не смеете делать это. – Она подобрала с пола свою сумочку. Затем сняла пальто со спинки стула, перекинула его через руку. – Дайте мне уйти, – сказала она твёрдо.

Никто из них не пошевелился.



Хлопнула входная дверь дома, затем послышались шаги человека, поднимающегося по лестнице.

– Гордон! – прокричала миссис Аркуэтт. – Гордон! – Человек на лестнице остановился.

– Что такое, миссис Аркуэтт?

Домовладелица развернулась в дверном проёме и бросилась бегом по коридору.

Эллен посмотрела на мистера Фишбэка.

– Пожалуйста, – взмолилась она. – Дайте мне уйти. Я не сделала ничего плохого.

Он медленно покачал головой.

Она стояла без движения, слыша возбуждённое верещанье миссис Аркуэтт где-то на другом конце коридора. Шаги приближались к кухне, голос говорившего становился громче.

– Она всё спрашивала, с какими девушками ты встречался в прошлом году, и даже ухитрилась заставить меня провести её в твою комнату. Она глядела на твои книги и письма на твоём столе, – внезапно кухня наполнилась голосом миссис Аркуэтт. – Вот она!

Эллен обернулась. Миссис Аркуэтт стояла слева от стола, обвиняюще указывая на неё поднятой рукой. Гант остановился в дверях, прислонившись к косяку, высокий и худощавый, в лёгком светло-голубом пальто, с книгами в одной руке. Он смотрел на неё какую-то секунду, затем, растягивая и без того длинную линию скул, изогнул губы в улыбке и слегка приподнял бровь.

Отстранившись от косяка, он шагнул вперёд и, всё так же продолжая смотреть на Эллен, положил книги на холодильник.

– Как, сестрёнка Хестер, – восхищённо пробормотал он; сверкнув глазами, с головы до ног смерил её сосредоточенным, оценивающим взглядом. – Повзрослела и похорошела. – Уверенною походкой он обогнул стол, положил руки на плечи Эллен и нежно поцеловал её в щёку.

4

– Ты хочешь сказать, что она на самом деле твоя двоюродная сестра? – опешила миссис Аркуэтт.

– Уважаемая Аркуэтт, – сказал Гант, становясь слева от Эллен, – у нас было общее кольцо для прорезывания зубов. – Он потрепал Эллен по плечу. – Помнишь, Хестер?

Она глазела на него как безумная, залившись краской, с перекошенным ртом. Её блуждающий взгляд то останавливался на фигуре миссис Аркуэтт слева от стола, то уходил в коридор за дверным проёмом, то опускался на пальто и сумочку у неё в руках… Она метнулась направо, обежала стол и устремилась по коридору, а мисс Аркуэтт позади вопила:

– Убегает! – и Гант тоже орал вдогонку:

– У нас в родне она не одна такая психопатка!

Распахнув тяжёлую парадную дверь, она вырвалась из дома и понеслась по бетонной дорожке, не жалея ног. Оказавшись на тротуаре, свернула направо и перешла на быстрый, вприпрыжку, шаг, запутавшись в натягиваемом на ходу пальто. Господи, всё пропало! Она стиснула зубы, сдерживая горячий напор слёз, подступающих к глазам. Гант нагнал её и теперь без всякого труда вышагивал рядом на своих длинных ногах. Она бросила испепеляющий взгляд на его усмешливое лицо, потом свирепо уставилась прямо перед собой; непостижимая ярость, к нему и к самой себе, душила её.

– И не будет никакого секретного пароля? – спрашивал он. – Ты не станешь запихивать мне записку в ладонь и шептать: «Южный комфорт» – или что-нибудь в этом роде? Или это тот случай, когда мордоворот в тёмном костюме целый день ходит за тобой по пятам, и, чтобы спрятаться, ты кидаешься в первую же дверь? Мне одинаково нравятся оба варианта, и что бы это ни было… – Она продолжала хранить мрачное молчание. – Тебе приходилось читать рассказы про святых? Я просто обожаю. Старик Симон Храмовник постоянно налетал на красивых женщин с большими странностями в поведении. Как-то одна из них приплыла к его яхте посреди ночи. Сказала, что переплывала канал и сбилась с курса, так мне помнится. Оказалась страховым инспектором. – Он схватил её за руку. – Сестричка Хестер, я отличаюсь ненасытнейшим любопытством…

Она вырвала руку из его захвата. Они приблизились к перекрёстку улицы с авеню, по другой стороне которой медленно проезжало такси. Она помахала водителю рукой, и он начал разворачивать свою машину, описывая фигуру в виде опрокинутой на бок буквы U.

– Это была шутка, – сказала она сухо. – Прошу прощения. Я сделала это на спор.

– То же самое сказала та девица святому на яхте. – Он вдруг сделался серьёзным. – Шутки шутками, но к чему все эти вопросы насчёт моего грязного прошлого?

К ним подрулил кеб. Она попыталась открыть дверцу, но Гант прижал её, выставив вперёд руку.

– Послушай, сестричка, не обольщайся моим диск-жокейским трёпом. Я не шучу…

– Пожалуйста, – простонала она бессильно, вцепившись в рукоятку дверцы. Кебмен высунулся из переднего окна, взглянул на них, оценивая ситуацию.

– Эй, мистер, – прорычал он угрожающе.

Со вздохом Гант опустил руку. Эллен распахнула дверцу и, нырнув внутрь, тут же захлопнула её. Она попала в тесноватый мирок мягкой потёртой кожи. Снаружи над окном нависал Гант, руками опираясь на дверцу и пристально всматриваясь в Эллен сквозь стекло, точно пытаясь запомнить черты её лица. Она отвела взгляд в сторону.

Она дождалась, когда машина отъедет от тротуара, и лишь после этого сказала водителю, куда её везти.



Потребовалось десять минут, чтобы добраться до отеля «Нью-Вашингтон», где Эллен остановилась, перед тем как отправиться к декану, – десять минут она кусала себе губы, нервно курила, проклинала себя, снимая то напряжение, которое достигло своего пика к приходу Ганта и которое тогда не нашло себе выхода, осталось нерастраченным, благодаря дурацким, сводящим всё к чепухе шуточкам диск-жокея. Сестричка Хестер! О, она действительно провалила всё дело! Поставив на кон половину из того, что у неё было, не выиграла ровным счётом ничего. Так и не вырвавшись из мрака неведения, он это был или нет, сделала абсолютно невозможным дальнейший расспрос его и его домовладелицы. Если расследование покажет, что Пауэлл – не тот, кого она ищет, и это будет означать, что ей нужен Гант, она может преспокойно бросить свою затею и отправиться назад, в Колдуэлл, поскольку если – ещё одно, второе, главное «если» – если Дороти убил Гант, теперь он начеку; зная её в лицо, по её вопросам к миссис Аркуэтт догадавшись, что она идёт по его следу. Убийца, почувствовавший опасность, готов, наверное, убить опять. Она не рискнёт влезть в такое дело – нет, раз он знает её. Уж лучше жить в сомнении, чем умереть, обретя уверенность. Единственной перспективой для неё останется пойти в полицию, и по-прежнему на руках у неё не будет других улик, кроме «кое-чего старого, кое-чего нового», так что они покивают ей серьёзно головой и вежливо выпроводят из участка.