- И можно ли прибавить тут света? Я собираюсь почитать, ожидая гостей.

- Прошу прощения, сеньор, это все, что у нас есть.

- Как-нибудь справлюсь. Благодарю вас.

- Это я благодарю вас, сеньор Аспьяцу, - японец еще раз отдал поклоны всем присутствующим - низко блондину и суховато черноволосому - и быстро покинул комнату.

Брюнет, закрыв за ним дверь, встал лицом к ней. Высоко подняв руки и согнув пальцы, он прошелся, как по клавиатуре, по верхней кромке косяка. Затем мед­ленно развел руки по сторонам его.

Человек в белом, отойдя, остановился спиной к двер­ному проему, пока блондин, присев на корточки, осмат­ривал тыльную поверхность столешницы. Промяв распи­санные белым и коричневым подушки на стульях, он снял их с бамбуковых сидений и отбросил в сторону. Собрав воедино все татами, он тщательно промял травя­нистую структуру каждой из них.

Встав на колени, он засунул голову под стол и вни­мательно осмотрел каждую из ножек. Пригнувшись еще ниже, вывернувшись, он внимательно осмотрел все де­тали столешницы, обращенной к полу.

Покончив с этим, он вылез из-под стола и привел стулья в прежний вид, придав каждой из спинок тот угол, что и был задан им раньше, после чего пригляделся к ним с тыльной стороны.

Человек в белом прохаживался по комнате, расстеги­вая пиджак. Поставив было свой чемоданчик на пол, он осторожно поднял его и пристроил на подлокотнике кресла, и сел сам, вытянув ноги в специальном углубле­нии под столом.

Блондин поправил спинку сидения.

- Danke, - сказал человек в белом.

- Bitte, - ответил блондин, после чего занял место у стенки рядом с дверным проемом.

Человек в белом стянул перчатки, с удовольствием рассматривая стол перед собой. Черноволосый с возде­тыми руками медленно, боком, продвигался к дверному проему между двумя помещениями, неторопливо иссле­дуя каждый сантиметр плинтуса.

Раздался легкий стук в двери; блондин повернулся в ту сторону, как и черноволосый, тут же опустивший руки. Прислушавшись, блондин открыл двери, пропу­стив официантку в розовом кимоно, которая, отпуская поклоны, доставила в комнату поднос. Ее ножки в белых носках прошуршали по татами.

- Ага! - с удовольствием воскликнул человек в бе­лом, складывая перчатки. Выражение энтузиазма на лице тут же покинуло его, когда женщина, склонившись перед ним, взяла со стола салфетку и палочки для еды. - И как же тебя зовут, дорогая? - с наигранной весе­лостью спросил он.

- Цуруко, сеньор, - официантка опустила поднос.

- Цуруко! - широко открытыми глазами он посмот­рел на своих спутников, словно приглашая их разделить свое удивление при таком неожиданном открытии.

Официантка, поставив напиток, поднялась из пол­усогнутого положения и сделала шаг назад.

- Пока не появятся мои гости, Цуруко, я не хочу, чтобы меня беспокоили.

- Да, сеньор, - повернувшись, она на полусогнутых ногах покинула комнату.

Блондин закрыл за ней двери и занял свое место около них. Черноволосый, повернувшись, продолжил ис­следование обшивки.

- Цу-ру-ко, - сказал человек в белом, подтягивая к себе поближе кейс. По-немецки он продолжил:

- Если она считается хорошенькой, что тогда пред­ставляют собой другие?

Блондин лишь насмешливо хмыкнул.

Человек в белом кончиком пальца набрал номер на кодовом замке чемоданчика и откинул его крышку. По­ложив в него сложенные перчатки, он порылся среди пачек бумаги и конвертов, и извлек из их гущи тонкий журнальчик - «Ланцет», английский медицинский жур­нал. Он положил его на стол рядом со своей тарелкой. Рассматривая обложку, он вынул из нагрудного кармана потертый очечник, и извлек из него очки в черной оправе. Расцепив дужки, он водрузил их на нос, вернул очечник на место и разгладил аккуратно подстрижен­ные усики. Кисти рук у него были маленькие, розовые и чистые, как у младенца. Из другого внутреннего кармана появился плоский золотой портсигар, на котором была выгравирована длинная надпись.

Блондин стоял на том же месте, у дверного проема. Черноволосый, исследовав стены, принялся за пол, за дополнительный столик и за стулья, хотя они были уже осмотрены. Вытащив на середину комнаты один из сто­ликов, он вскарабкался на него и маленькой хромиро­ванной отверткой принялся отвинчивать шурупы, кре­пящие плафон к потолку.

Человек в белом продолжал читать «Ланцет», попи­вая доставленный ему «Дюбонне» и куря сигарету. Вре­мя от времени он с легким присвистом втягивал воздух в щербинку между верхних зубов. Порой он удивлялся прочитанному. А однажды даже воскликнул по-англий­ски:

- Вы абсолютно неправы, сэр!

Гости появлялись один за другим в пределах четырех минут: первый положил шляпу, не выпуская из рук ат­таше-кейса, без трех минут восемь, а последний - в одну минуту девятого. Когда каждый из прибывших проходил вереницу кланяющихся и приседающих японцев, его у подножия лестницы вежливо встречал блондин; обме­нявшись с гостем несколькими словами, он показывал ему путь наверх, где брюнет стоял у шеренги обуви у открытых дверей.

В помещении собралось шесть элегантно одетых дело­вых людей, нордического типа; оставшись в носках, они вежливо раскланивались друг с другом и по-испански или по-португальски представлялись мужчине в белом.

- Игнасио Каррера, доктор. Польщен встречей с вами.

- Хеллоу! Вы ли это? Увы, не могу подняться. При­кован к месту. Это Хосе де Лима из Рио. Игнасио Кар­рера из Буэнос-Айреса.

- Доктор? Я Хорхе Рамос.

- Друг мой! Ваш брат был моей правой рукой. Про­стите, что принимаю вас сидя: я в ловушке. Игнасио Каррера из Буэнос-Айреса, Хосе де Лима из Рио. Хорхе Рамос, здешний, из Сан-Пауло.

Двое из гостей оказались старыми друзьями, обрадо­вавшимися встрече.

- В Сантъяго! Куда же вы делись?

- В Рио!

Еще один вошедший попытался представиться, щелк­нув каблуками, что у него не получилось:

- Антонио Паз, Порто-Аллегре!

В согбенных позах они разместились вокруг стола, подшучивая друг над другом из-за сковывавшего их неудобства и даже постанывая; рядом с каждым нахо­дился портфель или дипломат; потряхивая, они раскры­вали салфетки, раскладывая их на колени, и называли грациозно приседающей официантке свои любимые на­питки. Плосколицая Цуруко положила рядом с каждым из гостей исходящие паром горячие полотенца - выти­рать руки.

Постепенно присутствующие все реже стали прибе­гать к испанскому и португальскому, которые стали уступать место немецкому; все чаще стали слышны не­мецкие имена.

- О, я же знаю вас. Вы служили у Штангля, не так ли? В Треблинке?

- Никак вы сказали «Фарнбах»? Моя жена урожден­ная Фарнбах, из Ленгена, что рядом с Франкфуртом.

Подали напитки и маленькие тарелочки с закуска­ми - крохотные креветки и шарики измельченного мя­са. Человек в белом продемонстрировал изощренное ис­кусство владения палочками. Те, кто умели ими поль­зоваться, подсказывали неумелым соседям.

- Вилку, ради Бога!

- Нет, нет! - засмеялся человек в белом, обращаясь к действительно хорошенькой юной официантке. - Мы его научим! Он должен научиться!

Ее имя было Мори. Девушка в аккуратном кимоно, подносившая тарелки и судки Цуруко от сервировочного столика, зарделась, услышав обращенный к ней вопрос, и сказала:

- Иошико, сеньор.

Собравшиеся пили и ели. Они говорили о землетря­сении в Перу и о новом американском президенте Форде.

На столе появились судки с прозрачным супом и очередные блюда с сырой и вареной снедью; уже исходил паром чай.

Беседа обратилась к положению с поставками нефти и вероятности, что из-за них симпатии Запада к Израи­лю уменьшатся.

Подали очередную смену блюд - ломтики копченого мяса, клешни лобстеров - и японское пиво.

Зашел разговор о японских женщинах. Клейст-Каррерас, худой человек с застывшим в глазнице стеклян­ным глазом, рассказал потешную историю о недоразуме­нии, случившимся с одним его другом в токийском бор­деле.

На полусогнутых ногах появился японец и спросил, довольны ли гости.

- Первосортно! - заверил его человек в белом.

- Прекрасно! - остальные дружным португальско-испанско-немецким хором поддержали его.

Подали дыню. И еще чая.

Собравшиеся говорили о рыбалке и о различных спо­собах приготовления рыбы.

Человек в белом попросил Мори выйти за него замуж она улыбнулась и посетовала, что у нее уже есть муж и двое детей.

Гости стали вставать со скрипучих стульчиков, раз­минать замлевшие спины и, поднимаясь на цыпочки, поглаживать свои округлившиеся животы. Несколько го­стей среди которых был и человек в белом, вышли в холл поискать туалет. Остальные завели разговор о хозяине: как он очарователен, как он молод и жизнелюбив - неужели ему уже шестьдесят три? Или шестьдесят четы­ре?

Появилась первая группа; комнату покинули остальные.

Посуда уже была убрана со стола, и на его поверхности появились бокалы для коньяка, пепельницы и ящи­чек с сигарами в золотых ободках.

Мори в полупоклоне ходила вокруг стола с бутылкой в руках, роняя на дно каждого бокала несколько капель янтарной жидкости. Цуруко и Иошико перешептывались у сервировочного столика, споря, кому что убирать.

- Теперь валяйте отсюда, девочки, - сказал человек в белом, подходя к ним. - Мы хотим переговорить с глазу на глаз.

- Цуруко пропустила Иошико перед собой; проходя мимо хозяина обеда, она извинилась: - мы уберем посуду попозже.

Мори, наполнив последний бокал, поставила бутылку на свободный конец стола и тоже поспешила за двери, стоя рядом с которыми со склоненной головой, она про­пустила мимо себя последнего из возвращавшихся гос­тей.

Человек в белом снова опустился на свой стульчик. Фарнбах-Паз помог ему занять подобающее положение.

В дверь заглянул брюнет, сосчитал собравшихся и прикрыл за собой створку.

Гости занимали свои места; на этот раз они посерь­езнели и шутки кончились. Коробка с сигарами пошла по кругу.

Дверной проем был надежно перекрыт.

Человек в белом извлек сигарету из золотого портси­гара, захлопнул его и предложил угоститься Фарнбаху, сидевшему справа от него, который отрицательно пока­чал наголо выбритой головой; но, поняв, что ему пред­лагают прочесть надпись на крышке, а не курить, он взял портсигар и отодвинул его от себя, чтобы четче увидеть текст. Узнав подпись, он вытаращил глаза:

- Ох-х-х! - и втянул воздух сквозь тонкие губы. Одарив человека в белом восхищенной улыбкой, он ска­зал:

- Потрясающе! Даже лучше, чем медаль! Разреши­те? - и протянул портсигар сидящему рядом Клейсту.

Улыбаясь и порозовев, человек в белом кивнул и повернулся прикурить от светильника, стоявшего слева от него. Прищурившись от дыма, он подтянул поближе к себе кейс.

- Великолепно! - сказал Клейст. - Взгляните, Швиммер.

Порывшись в кейсе, человек в белом извлек из него и положил перед собой пачку бумаг, отставив в сторону бокал с коньяком. Сигарету он расположил на краю пепельницы белого фарфора. Понаблюдав, как моложа­вый, с правильными чертами лица, Швиммер передал портсигар через стол Мундту, он вынул из внутреннего кармана очечник, а из него очки. Ответив улыбкой на восхищенные взгляды Швиммера и Клейста, он засунул очечник обратно, встряхнул очки и одел их на перено­сицу. Мундт, рассматривая портсигар, издал лишь дол­гий и тихий свист. Человек в белом взял свою сигарету, осторожно стряхнул столбик пепла и снова положил ее в пепельницу. Разложив перед собой бумаги, он отхлеб­нул коньяка и погрузился в изучение первой страницы.

- М-м-м, м-м-м, м-м-м, - донеслось со стороны Траунштейнера.

Человек в белом, допив коньяк, поставил бокал на стопку листов.

Портсигар вернулся к нему из рук серебряноголового Гессена, на худом лице которого выделялись ярко-голу­бые глаза.

- Какое счастье быть обладателем такой вещи! - сказал он.

- Да, - кивнув, согласился человек в белом. - Я исключительно горжусь ею.

- Как иначе, - сказал Фарнбах.

Человек в белом отодвинул пепельницу и твердо ска­зал:

- Ну, а теперь к делу, ребята.

Проведя рукой по короткому седоватому ежику волос, он спустил очки на кончик носа и поверх оправы оглядел собравшихся. Забыв о сигарах, они внимательно смотре­ли на него. В помещении воцарилась мертвая тишина, которую нарушало лишь шипение кондиционера.

- Вы узнаете, что вам предстоит делать, - сказал человек в белом, - и поймете, что вам предстоят нелег­кие труды. Теперь я могу посвятить вас в детали.

Он наклонился к собравшимся, рассматривая их через очки. - В ближайшие два с половиной года, в опреде­ленный день или близко к нему, предстоит умереть девяносто четырем людям, - сказал он, обратившись к тексту. - Шестнадцать из них в Западной Германии, четырнадцать в Швеции, тринадцать в Англии, двенад­цать в Соединенных Штатах, десять в Норвегии, девять в Австрии, восемь в Голландии и по шесть в Дании и Канаде. Всего девяносто четыре. Первый из них должен погибнуть шестнадцатого октября или примерно около этой даты, последний - в районе двадцать третьего апреля 1977 года.

Откинувшись на спинку, он снова оглядел собравших­ся.

- Почему должны умереть эти люди? Почему в стро­го определенные числа? - он покачал головой. - Не все сразу; позже вы получите право узнать, в чем дело. Но пока я могу сказать вам вот что: их смерти станут финальным этапом в операции, которой я и лидеры Организации посвятили много лет, огромные усилия и большую часть средств Организации. Это, пожалуй, са­мая важная операция из всех, которые предпринимала организация, хотя «важная» - совершенно невырази­тельное слово для описания ее. На весах лежат все надежды, весь смысл существования арийской расы. И тут нет никакого преувеличения, друзья мои; это истина в буквальном смысле слова: смысл существования арий­цев - одержать верх над славянами и семитами, над черными и желтыми - реализуется при успехе замысла и пойдет прахом, если операция не удастся. Так что «важная» в самом деле недостаточно выразительное сло­во, не так ли? Может быть, стоит сказать «святая» задача? Да, это ближе. Это святая операция, в которой вы примете участие.

Взяв сигарету, он стряхнул пепел и поднес окурок к губам,

Собравшиеся с удивлением смотрели друг на друга, затягиваясь сигарами и отпивая коньяк. Затем они снова перевели взгляды на человек в белом, который, положив сигарету, не отрывал от них взгляда.

- Вы оставите Бразилию в новом обличье, - сказал он, коснувшись лежащего рядом атташе-кейса. - Все здесь. Все совершенно подлинное, никаких подделок, у каждого из вас будет достаточно средств для существо­вания в течение двух с половиной лет.

- В драгоценных камнях, которые, - он улыбнулся, - которые, я боюсь, вам придется вывозить через та­можню не самым приятным образом.

Улыбаясь, он пожимал плечами. Собравшиеся, тоже улыбаясь, неопределенно пожимали плечами.

- Каждый из вас будет нести ответственность за лиц в одной или паре стран. У каждого будет от тринадцати до восемнадцати персонажей, но часть из них умрет от естественных причин. Им по шестьдесят пять лет. Хотя от естественных причин умрет не так много из них, поскольку к пятидесяти двум годам подавляющее боль­шинство из них не страдало никакими расстройствами здоровья.

- Всем им по шестьдесят пять? - не скрывая удив­ления, спросил Гессен.

- Почти всем, - сказал человек в белом. - Почти. То есть, им будет, когда подойдет их срок. Кое-кто будет на год-два моложе или старше.

Он отодвинул в сторону листы, из которых вычитывал данные о количестве персонажей в каждой стране и взял другую пачку в девять или в десять листиков.

- Эти адреса, - сказал он слушателям, - соответ­ствуют их местонахождению в 61-м или 62-м годах, но вы без труда найдете их сегодня. Большинство из них, скорее всего, продолжают проживать по старым адресам. Все они семейные люди со стабильным распорядком бы­тия; большей частью они гражданские служащие - сбор­щики налогов, школьные учителя и так далее; практи­чески никто из них не пользуется ни властью, ни боль­шим влиянием.

- Это тоже свойственно всем им? - спросил Гессен.

Человек в белом кивнул.

- На удивление однородная группа, - заметил Гессен. - Члены другой организации, противостоящей на­шей?

- Они даже не знают друг друга и тем более нас, - ответил человек в белом. - Во всяком случае, я на это надеюсь.

- Все они уже на пенсии, не так ли? - спросил Клейст. - Если им по шестьдесят пять?... Его стеклян­ный глаз смотрел куда-то в пространство.

- Да, большинство из них в самом деле, скорее всего, выйдет на пенсию, - согласился человек в белом. - Но если они куда-нибудь переедут, можете быть уверены, что они позаботятся оставить свои адреса. Швиммер, вы отправляетесь в Англию. Вам тринадцать человек, самое маленькое количество.

Он передал машинописный листок Клейсту, чтобы тот переправил его Швиммеру.

- Не смущайтесь своих способностей, - улыбнулся он Швиммеру. - Более того, старайтесь подчеркивать их. Я слышал, вы можете предстать таким англичани­ном, что даже королева вас ни в чем не заподозрит.

- Вы знаете, как польстить человеку, старина, - Швиммер перешел на изысканный оксфордский англий­ский, разглаживая песочные усики, пока проглядывал список. - Строго говоря, старушка довольно подслепо­вата.

Человек в белом усмехнулся.

- Подобные таланты могут вам весьма пригодить­ся, - сказал он, - хотя по вашим данным, как, впро­чем, и остальные, вы будете родом из Германии. Вы будете изображать из себя странствующих коммивояже­ров, ребята; и, может быть, между заданиями у вас будет время ухлестнуть за дочкой фермера.

Он глянул на очередную пачку листов.

- Фарнбах, вы отправитесь в Швецию, - он протя­нул список соседу справа. - У вас будет четырнадцать потребителей ваших прекрасных импортных товаров.

Взяв листы, Фарнбах склонился к ним, и его безволо­сые надбровные дуги сошлись на переносице.

- Все из них достаточно пожилые гражданские служащие, - сказал он, - и неужели, убивая их, мы будем служить цели существования арийской расы?

Человек в белом на несколько секунд остановил на нем взгляд.

- Это вопрос или утверждение, Фарнбах? - спросил он. - Смахивает больше на вопрос в завершение нашей встречи, и если так, то я удивлен. Ибо вы, все вы выбраны для этой операции на основе вашего умения безоговорочно подчиняться приказам, не говоря уж о других ваших способностях и талантах.

Откинувшись на спинку стула, Фарнбах плотно сжал тонкие губы; ноздри у него раздулись, а лицо побагро­вело.

Человек в белом тем временем уже рассматривал другую сколотую стопку бумаг.

- Нет, Фарнбах, я уверен, что это было утвержде­ние, - сказал он, - и в таком случае я должен несколь­ко поправить вас: убивая этих людей, вы всего лишь прокладываете путь для воплощения нашей цели, эт цетера эт цетера. И она придет; не в апреле 1977 года, когда предстоит погибнуть девяносто четырем людям, но в свое время. От вас требуется лишь подчиняться при­казам. Траунштейнер, вы отправитесь в Норвегию и Данию, - он передал ему данные по этим странам. - Десять в одной, шесть в другой.

Взяв листы, Траунштейнер всем своим квадратным красным лицом мрачно дал понять: беспрекословное подчинение.

- Голландия и верхняя часть Германии, - сказал человек в белом, - отводятся сержанту Клейну. Опять шестнадцать, восемь и восемь.

- Благодарю вас, герр доктор.

- Восемь в нижней Германии и девять в Австрии, то есть семнадцать - для сержанта Мундта.

Мундт - круглолицый, коротко стриженный человек со стеклянным глазом - улыбался, дожидаясь, когда ему передадут списки.

- В Австрии, - сказал он, - я займусь и Яковом Либерманом.

Траунштейнер, передававший ему бумаги, обнажил в улыбке золотые коронки.

- Яковом Либерманом, - сказал человек в белом, - в свое время обязательно займутся, если не считать, что у него и так плохое здоровье, а банк, в котором он хранил свои еврейские денежки, лопнул. Он занят сей­час чтением лекций и выпуском своих книжонок, а не нами. Забудьте о нем.

- Слушаюсь, - сказал Мундт. - Я только пошутил.

- А я нет. Для полиции и для прессы он всего лишь старая зануда с папками, набитыми призраками; убейте его - и он превратится в непризнанного героя, живых врагов которого предстоит поймать.

- Я никогда не слышал об этом еврейском выродке.

- Хотел бы я сказать то же самое.

Собравшиеся рассмеялись.

Человек в белом передал последнюю пару листков Гессену.

- Для вас восемнадцать, - сказал он, улыбаясь. - Двенадцать в Соединенных Штатах и шесть в Канаде. Я думаю, что вы будете достойны своего брата.

- Так и будет, - ответил Гессен, гордо вскидывая серебряную голову. - И вы в этом убедитесь.

Человек в белом обвел взглядом своих гостей.

- Повторяю вам, - сказал он, - каждый человек должен погибнуть в предназначенную для каждого дату или как можно ближе к ней. «В», конечно, лучше, чем «ближе», но разница должна быть буквально микроско­пической. Неделя туда или сюда не будет играть реша­ющего значения и даже месяц можно принять, если таким образом риск будет сведен к минимуму. Что же до методов: любой, который вы предпочтете, помня лишь о том, что они должны варьироваться, лишая полицию возможности строить какие-либо предположения. В лю­бой из этих стран власти не должны даже предполагать, что все смерти - части одного плана. Для вас это не представит трудностей. Учитывайте про себя, что во всех случаях речь идет о достаточно пожилых шестидесяти­пятилетних людях: они уже подслеповаты, рефлексы у них замедлены, силы убывают. Водят машины они из рук вон плохо, переходя улицу, не смотрят по сторонам; они могут пострадать при падении, на них могут напасть на улице и зарезать хулиганы. Есть десятки способов, при помощи которых такой человек может расстаться с жизнью, не привлекая внимания высоких властей.

Он улыбнулся.

- И я не сомневаюсь, что вы найдете их.

Клейст задал вопрос:

- Можем ли мы нанять кого-то для выполнения дан­ного задания или обратиться к кому-то за помощью? Если таким образом лучше всего можно будет выполнить задачу?

Человек в белом с неприкрытым удивлением развел руки.

- Вы толковые ребята с неплохой сообразительно­стью, - напомнил он Клейсту, - почему мы и отобрали именно вас. Тем не менее, если вы считаете, что спра­виться с работой сможете только таким образом - дей­ствуйте. Если человек отправится в мир иной в отведен­ный для него срок и власти не будут подозревать, что это часть операции, руки у вас полностью развязаны.

Он поднял палец.

- Впрочем, не в полной мере; прошу прощения. Одно условие, но достаточно важное. Мы не хотим, чтобы хоть в какой-то мере пострадали члены семьи данного чело­века, оказавшись в роли, скажем, сопутствующих жертв при дорожной катастрофе. Или же, допустим, если че­ловек пал жертвой любовника молодой жены, которая стала соучастницей преступления. Повторяю: члены семьи никоим образом не должны пострадать и соучаст­никами могут быть только посторонние.

- Зачем нам вообще нужны соучастники? - спросил Траунштейнер и Клейст сказал:

- Никогда не знаешь, с чем тебе придется столкнуть­ся.

- Я проехал по всей Австрии, - сказал Мундт, про­глядывая свой список, - но тут упоминаются места, о которых я никогда не слышал.

- Да, - пробурчал Фарнбах, уставясь в свой единственный листик. - Я хорошо знаю Швецию, но никогда не слышал о Расбо.

- Это маленький городок примерно в пятнадцати километрах к северо-востоку от Упсалы, - сказал чело­век в белом. - Речь идет о Берте Гедине, не так ли? Он там почтмейстер.

Фарнбах посмотрев на него, удивленно вскинув бро­ви.

Человек в белом спокойно встретил его взгляд и тер­пеливо улыбнулся.

- И убийство почтмейстера Гедина, - сказал он, - в полной мере такое же важное, виноват, святое дело, что я вам уже говорил. Бросьте, Фарнбах, оставайтесь тем же отважным солдатом, которым вы всегда были.

Пожав плечами, Фарнбах снова углубился в изучение своего списка.

- Вы же... доктор, - сказал он.

- Именно так, - человек в белом, занявшись своим дипломатом, продолжал улыбаться.

Гессен, просмотрев свой список, заметил:

- Чудное местечко: Канкаки.

- Как раз рядом с Чикаго, - заметил человек в белом, вытаскивая из дипломата пачку конвертов, кото­рые широким жестом бросил на стол. Полдюжины объе­мистых пузатых конвертов, и в углу каждого из них была фамилия: Кабрал, Каррерас, Де Лима...

- Прошу прощения, - сказал человек в белом. Же­стом он дал понять, что конверты могут быть разобраны и снял очки. - Не открывайте их здесь, - уточнил он, потирая и почесывая переносицу. - Я сам лично все проверил еще утром. Германские паспорта с бразильски­ми въездными визами и всеми прочими, разрешение на работу, водительские права, визитные карточки и дело­вые бумаги; все на месте. Вернувшись к себе в номера, попрактикуйтесь в новых подписях. Там же находятся билеты на самолеты и некоторая валюта стран вашего назначения; в перерасчете по курсу - несколько тысяч крузейро.

- И алмазы? - спросил Клейст, обеими руками де­ржа перед собой свой конверт с надписью «Каррерас».

- В сейфе в штаб-квартире, - человек в белом ак­куратно уложил очки в футляр. - Они будут вам пере­даны вам по пути в аэропорт - все вы отбываете завтра - а вы передадите Австрийцу ваши подлинные паспорта и личные бумаги, которые будут дожидаться вашего возвращения.

- А я уже привык к себе как к Гомесу, - сказал Мундт, ухмыльнувшись. Остальные рассмеялись.

- Сколько каждому из нас причитается? - спросил Швиммер, застегивая свою папку. - Алмазов, я имею в виду.

- Примерно по сорок каратов каждому.

- Ух, - сказал Фарнбах.

- Нет, камешки достаточно маленькие. По дюжине камней по три карата или около того. На сегодняшнем рынке каждый из них стоит около семи тысяч крузейро и, учитывая инфляцию, завтра их стоимость повысится. Так что в вашем распоряжении будет сумма в пределах девятисот тысяч крузейро на два с половиной года. Вы сможете существовать достаточно хорошо, как и подоба­ет представителям крупной немецкой фирмы, и у вас будет более чем достаточно, средств для приобретения любого оборудования, что вам понадобится. Кстати, по­заботьтесь, чтобы не брать с собой в самолет какое-либо оружие; сегодня обыскивают всех и каждого. Все, что у вас есть, оставьте у Австрийца. Хлопот с продажей ал­мазов не будет. По сути, вам придется, скорее, отгонять от себя покупателей. Всем ли все ясно?

- Как связываться? - спросил Гессен, отставляя в сторону свой атташе-кейс.

- Разве я не сказал? Первого числа каждого месяца звоните в бразильское отделение ваших компаний - то есть, конечно, в штаб-квартиру. Разговор должен носить характер деловой информации. Вас это особенно касает­ся, Гессен: я уверен, что девять из десяти разговоров в США прослушиваются.

- Я не говорил по-норвежски, - сказал Траунштейнер, - со времен войны.

- Учите, - человек в белом улыбнулся. - Что-нибудь еще? Нет? Тогда давайте разольем коньяку и я хотел бы сказать тост, чтобы ваши дороги были легки.

Взяв свой портсигар, он вынул из него сигарету и закурил. Защелкнув крышку, он полюбовался на над­пись на ней и, вытянув обшлаг рукава белоснежной рубашки, отполировал крышку до нестерпимого блеска.

***

Склонившись в поклоне, Цуруко поблагодарила сень­ора. Опустив сложенную банкноту в проем кимоно, она скользнула мимо него и подошла к сервировочному сто­лику, на котором Иошико собирала тарелки.

- Он дал мне двадцать пять, - шепнула Иошико по-японски. - А сколько ты получила?

- Еще не знаю, - шепнула в ответ Цуруко и, скло­нившись, накрыла крышкой большую чашку из-под ри­са, стоявшую под столом. - Еще не смотрела.

Обеими руками она приподняла большую плоскую чашу красного лака.

- Ручаюсь, что не меньше пятидесяти!

- Надеюсь, - приподнявшись, Цуруко с чашей в руках прошла мимо сеньора в белом и одного из гостей, шутившего с Мори, после чего оказалась в холле. Она прокладывала свой путь мимо остальных гостей, кото­рые, переговариваясь, передавали друг другу рожок для обуви, стояли, согнувшись, и полусидели на корточках. Плечом она открыла двери.

По узкому лестничному пролету, освещенному един­ственной тусклой лампочкой, она, неся чашу, спусти­лась вниз и двинулась по такому же узкому коридору с облупившейся штукатуркой.

Проход привел ее в кухню, наполненную паром и звоном посуды, где древний вентилятор под потолком медленно вращал лопасти над кишением официанток, поваров и посыльных. Цуруко в своем розовом кимоно осторожно пронесла между них чашу; она миновала поваренка, споро рубившего овощи, и другого, с грудой тарелок, которой еле увернулся от нее.

Она поставила судок на стол, рядом с коробками с грибами и, повернувшись, взяла из груды несколько использованных льняных салфеток, которые, скомкав, бросила на металлическую поверхность стола. Подняв крышку судка, она отложила ее в сторону. На дне сосуда лежал поблескивающий черным пластиком и хромиро­ванным металлом диктофон «Панасоник» с английскими надписями на панели, и в окошечке было видно, как продолжали медленно вращаться кассеты. Цуруко про­тянула руку к клавишам управления, нерешительно на­хмурилась и, вынув диктофон, положила его на разо­стланные салфетки. Затем аккуратно обернула его.

Прижимая узелок с диктофоном к груди, она подошла к стеклянным дверям и повернула ручку. Человек, си­дящий у выхода, поднял на нее глаза.

- Остатки, - сказала она, мельком показывая ему узелок с диктофоном. - За ними приходит одна старуш­ка.

Человек устало посмотрел на нее и отвернул в сторо­ну изможденное желтое лицо.

Открыв двери, она вышла наружу. Из мусорного ящи­ка вылетела кошка и умчалась на улицу, освещенную фонарями и неоном рекламы.

Прикрыв за собой двери, Цуруко остановилась, вгля­дываясь в темноту.

- Эй, вы здесь? - тихо позвала она по-португаль­ски. - Сеньор Хантер?

Из темноты показалась спешащая к ней фигура - высокий худой человек с заплечным мешком.

- Сделали?

- Да, - сказала она, разворачивая диктофон. - Он все еще крутится. Я не знала, какую кнопку нажимать.

- Отлично, отлично, неважно.

Он был молод; в свете, падавшем из дверей, были видны правильные черты его лица и каштановые завитки волос.

- Куда вы его засунули? - спросил он.

- В чашу с рисом, что стояла под сервировочным столиком, - она протянула ему диктофон. - А сверху была крышка, так что они ничего не видели.

Он поднес диктофон к свету и нажал одну за другой две клавиши, после чего пленка, чирикая, стала пере­матываться. Цуруко, наблюдая за его действиями, сдви­нулась чуть в сторону, чтобы дать доступ свету.

- Запись шла недалеко от них? - спросил он. Его португальский явно оставлял желать лучшего.

- Как отсюда досюда, - она отмерила расстояние от себя до ближайшего мусорного бака.

- Отлично, отлично, - молодой человек нажал кла­вишу, положив конец чирканью, и нажал другую, после чего раздались доносившиеся словно бы издалека немец­кие слова из уст человека в белом, сопровождаемые эхом. - Очень хорошо! - воскликнул молодой человек, нажатием другой клавиши остановив воспроизведение. Он показал на диктофон. - Когда началась запись?

- После того, как они кончили обедать и как раз перед тем, как услали нас. Они говорили около часу.

- Они ушли?

- Собирались, когда я выходила.

- Отлично, отлично, - молодой человек расстегнул молнию своей бело-синей сумки. На нем была короткая джинсовая куртка и такие же джинсы; он смахивал на типичного североамериканца, лет двадцати трех отроду. - Вы очень помогли мне, - сказал он Цуруко, засовы­вая диктофон в сумку. - Мой журнал будет просто счастлив, когда я притащу рассказ о сеньоре Аспьяцу. Он самый крупный продюсер кинопроизводства.

Из кармана брюк он вытащил бумажник и на свету открыл его.

Цуруко наблюдала за ним, по-прежнему прижимая к груди комок салфеток. - Американский журнал? - спросила она.

- Да, - ответил молодой человек, подсчитывая бан­кноты. - «Муви стори». Очень известный журнал по кино.

Широко улыбнувшись Цуруко, он протянул ей день­ги.

- Сто пятьдесят крузейро. И большое спасибо. Вы просто колоссально помогли мне.

- Вам спасибо, - увидев банкноты, она улыбнулась ему, склонив голову.

- Какие аппетитные запахи доносятся из вашего ре­сторана, - сказал он, засовывая бумажник обратно в карман. - Жутко проголодался, пока ждал вас.

- Хотите, я вам что-нибудь вынесу? - Цуруко засу­нула банкноты за отворот кимоно. - Я бы могла...

- Нет, нет, - он коснулся ее руки. - Поем у себя в гостинице. Спасибо. Большое спасибо. Подав ей руку, он повернулся и широкими шагами исчез в темноте.

- Милости просим, сеньор Хантер, - сказала она ему вслед. Помедлив еще несколько секунд, она повер­нулась и, открыв дверь, исчезла за ней.

Они пропустили в баре еще по рюмочке на прощание, поддавшись уговорам вежливого японца, который пред­ставился Хиро Каваямой, одним из трех владельцев за­ведения; их настолько привлекла новейшая электронная игра в пинг-понг, что они позволили себе пропустить еще по рюмочке, но предложение не ограничиться толь­ко этим по рассуждению было все же отвергнуто.

Около половины двенадцатого они всем скопом яви­лись в гардеробную за своими головными уборами. Об­лаченная в кимоно девушка, подавая Гессену его шляпу, улыбнулась и сказала:

- Сразу же после вас появился ваш приятель, но он не хотел подниматься наверх без приглашения.

Гессен уставился на нее:

- Вот как?

Она кивнула.

- Молодой человек. Скорее всего, из Северной Аме­рики.

- Ах, да, - сказал Гессен. - Конечно. Ну, да. Я знаю, кого вы имеете в виду. Говорите, пришел сразу после меня?

- Да, сеньор. Когда вы поднимались по лестнице.

- И он, конечно, спросил, куда я направляюсь?

Она кивнула.

- Вы ему сказали?

- О частной вечеринке. Он было подумал, что не знает того, кто ее давал, но ошибся. Я сказала ему, что хозяин - сеньор Аспьяцу. Он его тоже знает.

- Да, я понимаю, - сказал Гессен. - Мы с ним хорошие друзья. Ему стоило бы подняться к нам.

- Он сказал, что у вас, наверно, деловая встреча и он не хотел бы вам мешать. Кроме того, он был одет неподобающим образом.

Она сделала осуждающий жест.

- В джинсах, - поднеся к носу тонкий пальчик, она добавила: - И без галстука.

- Вот как, - сказал Гессен. - Во всяком случае, жаль, что он не поднялся хотя бы поздороваться. Он уже ушел?

Она кивнула.

- Ну хорошо, - и, улыбнувшись, Гессен дал ей крузейро.

Подойдя к человеку в белом, он переговорил с ним. Остальные, разобрав свои шляпы и атташе-кейсы, сгру­дились вокруг.

Блондин и черноволосый быстро исчезли за резной дверью входа; Траунштейнер поспешил в бар и через несколько минут появился оттуда вместе с Хиро Каваямой.

Человек в белом положил белоснежную перчатку ру­ки на обтянутое черной тканью плечо Каваямы и серь­езно обратился к нему. Каваяма слушал, затаив дыхание и облизывая губы, лишь время от времени покачивая головой.

Бросив несколько слов, сопровождаемые успокаиваю­щим жестом, он быстро прошел на зады ресторана.

Человек в белом резким повелительным жестом дал понять всем остальным, чтобы они покинули его. Перей­дя к боковой стенке фойе, он положил свою шляпу и заметно похудевший дипломат на черный столик с лам­пой. Нахмурившись и потирая руки в белых перчатках, он вглядывался в ту сторону, куда исчез Каваяма.

Оттуда показались Цуруко и Мори в цветастых юбках и блузках и Иошико, все еще не снявшая кимоно. Им предшествовал торопящийся Каваяма. У него было смущенное и взволнованное выражение. Обедающие прово­жали его взглядами.

Человек в белом изобразил на губах дружелюбную улыбку.

Каваяма подвел трех женщин к человеку в белом, кивнул ему и отошел в сторону, сложив руки на животе.

Человек в белом, улыбнувшись, сокрушенно покачал головой и провел рукой в перчатке по седеющему ежику волос.

- Девушки, случилась крупная неприятность. То есть для меня, не для вас. Для вас все прекрасно. Я объясню, - он перевел дыхание. - Я делаю машины для сельского хозяйства, - сказал он. - И у меня одно из самых больших производств в Южной Америке. Те лю­ди, что вечером были со мной, - он показал через плечо, - мои коллеги и коммивояжеры. Мы собрались, чтобы я рассказал им о некоторых новых машинах, которые собираюсь запускать в производство, рассказать им о всех деталях и подробностях. Вы понимаете, что все это большой секрет. А теперь я узнал, что шпион нашего североамериканского конкурента узнал о встре­че еще до того, как она началась и, зная, как эта публика работает, я ручаюсь, что он отправился на кухню, отозвал в сторонку кого-нибудь из вас или даже всех вас и попросил подслушать наши разговоры из какого-нибудь... тайного укрытия или, может быть, да­же сделать наши снимки. Он поднял палец. - Понима­ете ли, - объяснил он, - некоторые из его сотрудников работают на конкурента, но тот - то есть концерн - не знает, кто именно работает на меня, так что они очень бы хотели заполучить изображение всех присутствую­щих, - он кивнул, грустно улыбаясь.

- Очень сложные дела, - сказал он. - Просто со­бачья грызня.

Цуруко, Мори и Иошико невозмутимо смотрели на него, лишь слегка отрицательно покачивая головами.

Каваяма, который крутился поблизости, то и дело заходя за спину человека в белом, строго сказал:

- Если кто-то из вас сделал то, что говорит сеньор...

- Разрешите мне! - человек в белом, не поворачиваясь, остановил его жестом открытой ладони. - Прошу вас.

Опустив руку, он сделал полшага вперед.

- Этот человек, - добродушно сказал он, - молодой американец, скорее всего, предложил вам какие-то день­ги и, наверно, рассказал вам какую-то историю, что это, мол, только шуточка или что-то в этом роде, безобидный розыгрыш, который он хочет нам устроить. И я могу полностью понять, что девушки, которые, конечно же, нуждаются в деньгах... Разве не так? Неужели мой друг так щедро платит вам?

Подмигнув, он смотрел на них, ожидая ответа.

Иошико, хихикнув, решительно покачала головой.

- Нет, я чертовски уверен, что он вас не балует! - он улыбнулся Мори и Цуруко; те ответили ему нереши­тельными улыбками. - Я вполне понимаю, - повторил он, снова обретая серьезность, - как себя чувствуют девушки в вашем положении, которым приходится тяж­ко трудиться и, имея на плечах двух детей и еще ответ­ственность за семью, как у вас, Мори..., И я могу понять, как вам трудно удержаться при таком предло­жении. В сущности, я не мог бы понять, если бы вы даже отвергли его; вы же не такие уж дурочки! Безобидная маленькая шуточка - и можно заработать несколько лишних крузейро. Вещи сегодня дороги; я-то знаю. Поэтому-то вы и получили хорошие чаевые наверху. Так что, если вы получили такое предложение и приняли его, верьте мне, девушки, я не сержусь на вас и не собираюсь вас упрекать; я вас отлично понимаю, но мне только нужно знать.

- Сеньор, - запротестовала Мори. - Даю вам чес­тное слово, никто не предлагал мне ничего и никто меня ни о чем не просил.

- Никто, - покачала головой Цуруко и Иошико поддержала ее. - Честно, сеньор.

- Как доказательство того, что я вас понимаю, - сказал человек в белом, вынимая бумажник и раскрывая его, - я дам вам вдвое больше того, что он вам дал или, по крайней мере, вдвое больше того, что он вам предла­гал.

Он переломил надвое пухлый бумажник темной кро­кодиловой кожи, и стали видны две объемистые пачки банкнот.

- Это я говорил вам раньше, - улыбнулся он. - Если даже и плохо для меня, вам только хорошо.

Он перевел взгляд с одной женщины на другую. - Вдвое больше того, что он вам дал, - сказал он. - Для вас и столько же для сеньора... - движением головы он показал на Каваяму, который торопливо назвался. - Так что и он не будет на вас сердиться. Ну, девушки? Договорились?

Человек в белом показал деньги Иошико.

- За такие деньги надо работать целый год - а тут сразу новая машина, - сказал он ей. - Миллион кру­зейро!

Теперь он показал деньги Мори. - Если я буду в курсе, как много удалось узнать моим соперникам, я смогу предпринять ответные шаги, - Он протянул день­ги Цуруко. - Я успею ускорить выпуск продукции или, может быть, найду этого молодого человека и... перета­щу его на свою сторону, дам и ему денег, как и вам, и сеньору...

- Каваяме. Давайте, девушки, не бойтесь. Рассказы­вайте все сеньору Аспьяцу. Я на вас не сержусь.

- Понимаете? - продолжал настаивать человек в белом. - Только на пользу. Для всех!

- Мне нечего рассказывать, - повторила Мори, и Иошико, не сводя глаз с толстой пачки банкнот, грустно поддержала ее. - Нечего. Честно, - она подняла на него глаза. - Я бы рассказала, и с удовольствием, сеньор. Но мне в самом деле нечего рассказывать.

Цуруко приковалась взглядом к бумажнику.

Человек в белом внимательно наблюдал за ней.

Она было посмотрела на него, помедлила и, переба­рывая смущение, кивнула.

Он перевел дыхание, продолжая смотреть на нее.

- Все было точно так, как вы и сказали, - призна­лась она. - Я была на кухне, где мы готовились обслу­живать вас, и один из поварят подошел ко мне и сказал, что снаружи стоит какой-то мужчина, который хочет поговорить с кем-то, кто будет вас обслуживать. Вашу компанию. Мол, очень важно. Поэтому я вышла, и он встретил меня, какой-то североамериканец. Он дал мне двести крузейро, пятьдесят сначала, а сто пятьдесят потом. Он сказал, что репортер из журнала, а вы делаете фильмы и никогда не даете интервью.