– Пока тебя не было, дважды звонили, – сообщил Хоффи. – Какой-то репортер с дурацкими вопросами. Он нашел тебя, кстати?

– Нашел.

– А еще девушка.

Я ощутил странное предчувствие чего-то и встревожился:

– Какая девушка?

– Эй, а как их много у тебя? Эта девушка с номером телефона Плаза 3-3039, и лучше вытри рот, перед тем как ей позвонить. У некоторых из них такие глаза, что они видят сквозь телефонный провод. Ей я не сообщил, куда ты намылился.

– Нормально, – отозвался я, не задаваясь вопросом, с чего это мне вдруг взбрело в голову, что могла звонить какая-то другая девушка. – Спасибо, Хоффи.

– Лучше бы тебе поспать этой ночью. Эта штуковина будет готова к пристрелке завтра, и я не хочу, чтобы ты поцарапал мне цевье своими отвертками.

– Буду незыблем, как скала, – засмеялся я и заверил: – Рука моя не дрогнет. И тебе, Хоффи, нечего тут торчать всю ночь. Вспомни, сегодня же воскресенье.

Он издал звук, обозначающий его полное равнодушие ко дню отдохновения от трудов праведных.

Я вышел на улицу, взял свой чемодан из машины и вошел в то же здание через другую дверь, которая открывалась на лестницу, ведущую в мои апартаменты над мастерской. Здесь я и жил, как говорят, не отходя от кассы. Оставив чемодан у двери, я тут же прошел на кухню за пивом. Потом уселся в гостиной за письменный стол и потянулся к телефону.

Марджи сама взяла трубку.

– Привет, – сказал я.

– Пол, душка. – Она всегда старалась говорить по телефону в изысканной манере.

– Что стряслось?

– Он желает тебя видеть.

– Где?

– В клубе. Заскочи за мной, и мы сможем поехать вместе. Ты обедал?

– Нет.

– И не надо. Заставь его тебя накормить. И, Пол...

– Да?

– Не тревожься. Все прекрасно.

– Да я и не тревожусь, – заверил я. У нее был сочный приятный смех.

– Так ничего таки и не тревожит? Надо же!

– А чего ради я должен тревожиться?

– Ну, – протянула она, – это не то, что я хотела бы обсуждать по телефону, дорогой. Не заставляй себя ждать слишком долго.

– Буду через полчаса, – пообещал я, положил трубку и направился в ванную комнату, стаскивая на ходу рубашку.

Мое лицо в зеркале заставило меня остановиться. Я бросился к полотенцу и принялся стирать со рта остатки губной помады Дженни. Количество женщин, с которыми мне пришлось в последнее время иметь дело, явно превышало допустимую норму, принимая во внимание все обстоятельства.

Глава 7

Я взял такси, так как вблизи того места невозможно было припарковаться. Швейцар узнал меня и обратился ко мне по имени, лифтер тоже назвал мистером Найквистом и заявил, что я выгляжу таким загорелым, словно выкроил время побыть на солнце. Мне осталось лишь признаться, что так оно и есть, и мы сошлись на том, что за долгое время нынешний уик-энд впервые удался. Всякий раз, когда солнце ярко светит между пятницей и понедельником, это обязательно первый прекрасный уик-энд за целое лето, конечно, если такого не случается дважды подряд. А в таком случае речь начинают вести о страшной суши и о том, что фермерам позарез нужен дождь. На одиннадцатом этаже я вышел из лифта и пошел по устланному ковром коридору. Дверь оказалась незапертой. Когда я вошел, Марджи окликнула меня из спальни:

– Пол? Давай входи, беби! Я буду готова через минуту.

В шикарных апартаментах у меня почему-то всегда возникает желание идти на цыпочках. Хотя, казалось бы, необходимости в этом нет. Ковры настолько поглощают шум шагов, что его невозможно произвести даже башмаками. Приглушенный шепот перекрывает все посторонние звуки, которые могли бы просочиться снаружи. И по-моему, именно такая тишина меня и достает.

Я бесшумно проскользнул в открытую дверь спальни.

Марджи сидела за туалетным столиком резной работы – высокая, гибкая, как ивовая лоза, хорошо сложенная девушка. Когда я с ней познакомился, она была блондинкой. Сейчас ее волосы были темными, коротко постриженными и уложенными в стиле итальянских киноактрис, хотя итальянского в ней было столько же, сколько в спагетти местного производства. Дабы гармонировать со стрижкой, Марджи усиленно старалась придать себе вид знойной сексуалки. По части сексапильности у нее все получалось вполне натурально, была ли она блондинкой или брюнеткой. Выше талии на ней красовались упругий, как из проволоки, лифчик и пара серег, которые она как раз прилаживала к ушам. Ниже была накрахмаленная белая юбка, нейлоновые чулки и легкие вечерние туфли на высоком каблуке. Что-то в ее незавершенном одеянии натолкнуло меня на мысль о лесах на строящемся здании.

Марджи повернулась ко мне и ухмыльнулась.

– Ты как раз вовремя, чтобы помочь мне с этой проклятой «молнией», – заявила она, вставая.

У нее был смешной вид, когда она прошествовала через спальню к кровати в накрахмаленной нижней юбчонке. Но самое милое во всем этом было то, что Марджи знала, она нелепо выглядит, и, если бы я засмеялся, ни за что не обиделась бы. Это было одним из ее достоинств: мало найдется хорошеньких девиц, которые могут выдержать, когда их поднимают на смех.

Натянув через голову бледно-зеленое платье, которое лежало поперек кровати, Марджи аккуратно разгладила его на теле. Платье было из какого-то блестящего материала, наподобие тафты, которого очень мало пошло на лиф, зато с избытком – на юбку, хотя подол заканчивался за фут от пола. «Молния» находилась под левой рукой. Меня бросило в жар – уж не знаю, как я не прищемил ей кожу? Но наконец справился с этой чертовой «молнией». Тогда Марджи опустила руку, перевела дыхание и выпалила:

– Ты – сволочь. Чего ты хочешь? Покончить жизнь самоубийством?

– Если бы так, то зачем мне понадобилось бы просить кого-то помочь? – откликнулся я.

– А никого и не надо просить: тебе помогут и так, хочешь ты того или нет. В любом случае. Что же, черт возьми, у вас там стряслось?

– Все пошло вкривь и вкось, – сообщил я.

– Куда как ясно! О боже! Я-то думала, ты умеешь стрелять.

– Представь себе, умею, – подтвердил я.

– Тогда какого дьявола ты не прострелил этому гаденышу сердце, пока держал его на мушке? Вместо этого чуть не отстрелил ему руку. И чего ради? Теперь мы по уши влипли.

– Он что, может потерять руку?

– А ты не читал газет?

– Нет, – признался я.

– Ты просто чокнутый, дорогой. Тебе все до лампочки, не так ли? Нет, руку ему вроде бы пришили обратно, но пройдет черт-те сколько времени, прежде чем Мэйни сможет ею пользоваться. А можешь себе представить, каково этому паршивцу знать, что какое-то время он будет инвалидом?.. Конец его теннису и упражнениям в жестикуляции, когда он упражняется перед зеркалом в красноречии. Мэйни будет жаждать крови, дорогой, твоей крови, если только сумеет выяснить, в чьих руках находилось ружье. Для него это объявление войны – и черт с ними, с выборами! Копы так и рыщут по всему штату...

– Мэйни остынет, – возразил я. – Он слишком долго участвует в сенаторской гонке. Зато теперь практически выиграл ее. Дьявольщина, да что ему может помешать быть избранным с рукой на перевязи? Страдалец во имя торжества справедливости. В этом плане я просто оказал ему услугу.

– Угу, – согласилась она, – и он воздаст тебе за нее топором, если когда-либо узнает твое имя. По сути дела, ты уже и сейчас не пользуешься в округе особой популярностью.

– Горько это слышать. Значит, мне пора покидать здешние края.

Марджи ухмыльнулась. Мгновение мы смотрели друг на друга. Благодаря высоким каблукам ее лицо оказалось вровень с моим. Хорошее личико, за исключением рта: широко сидящие серо-голубые глаза, сильные скулы, прямой нос, твердый подбородок. Даже форма головы была хорошей, что особенно подчеркивалось короткой стрижкой. А сколько женщин выглядят прямо-таки деформированными, когда стригутся коротко! Впрочем, полагаю, при других обстоятельствах у меня не было бы особых претензий и к очертаниям ее рта. Похотливость, выдаваемая легкой припухлостью нижней губы, с чем легко мирятся мужчины, насколько мне было известно, не считается недостатком в тех кругах, в которых она вращалась.

– Сволочь, – промурлыкала Марджи. – Я тут из-за тебя пустилась во все тяжкие, дубина ты стоеросовая. Карл хотел отдать тебя собакам на растерзание, да я не позволила. – Она обвила руками мою шею, чмокнула в щеку и пробежала языком по своим губам. – Я хочу... – начала Марджи, но затем резко отпустила меня и отвернулась. При этом широкий подол платья волнующе прошелестел.

Я потянулся и развернул ее обратно.

– Кончай с этим, Марджи, – посоветовал я. Уж слишком она драматизировала ситуацию.

– Дорогой, – прошептала она, – когда я подумала, что ты мертв...

– Когда это было?

– Ну, это было первое, что мы услышали. Что Мэйни ранен, но все же жив, а в комнате найден труп. Естественно, решили, что Уити застрелил тебя и сбежал. Беби, – ее голос дрогнул, – беби, мне стало плохо. Поверь, на самом деле плохо. Я и сама не знала, как сильно я...

– Марджи, – перебил ее я, – не устраивай спектакля. Хотя, конечно, упрекнуть ее в неискренности было нельзя. Возможно, она так и чувствовала, как говорила. Или по крайней мере думала, что так чувствовала. Подобно ребенку, Марджи умела себя убедить в чем угодно. А горе нетрудно и изобразить. Но сейчас то, что я вернулся живым, вызвало у нее желание заставить и меня поучаствовать вместе с нею в этой игре. Когда я засмеялся, Марджи наотмашь ударила меня по лицу.

Она не была тепличным цветком, и ее замах для повторной оплеухи не был слабее первого. Прежде мне уже доводилось в этом убеждаться. И, горюя по мне, она ничуть не растратила сил. Но к счастью, я успел схватить ее за запястье. Мгновение Марджи молча сражалась со мной, пытаясь ослабить мою хватку одним лишь напряжением мышц, почти не двигаясь, лишь ее длинные серьги раскачивались в ушах, ловя и отражая свет. Потом резко прекратила сопротивление, позволив мне рвануть ее на себя со всей силой. Я едва удержал нас обоих на ногах. И при этом увидел, как гнев в ее глазах сменился злобным лукавством. Марджи обхватила мою шею руками и крепко поцеловала, намеренно плотно ко мне прижимаясь. Иногда налицо проявлялось доказательство тому, что у Марджи была собственная теория насчет того, как вернуть меня в строй. А уж если бы ее метод лечения хоть как-то сработал, можно не сомневаться, у нее в избытке нашлись бы для меня всевозможные ласки.

В определенном отношении для меня это был суровый уик-энд. Сначала та девчонка в голубом костюме, о которой я не мог думать как о женщине. Затем эта пигалица, которую мне всучили на Тополином острове. И вот теперь – Марджи, играющая со мной как кошка с мышкой. Я оттолкнул ее от себя, да так, что она отлетела к кровати и растянулась на ней.

Некоторое время она так и лежала поперек кровати, свесив ноги, с задранным платьем, не шевелясь; Потом начала потихоньку всячески меня обзывать, тяжело переводя дыхание. Думаю, ее идея заключалась в том, чтобы довести меня до сумасшествия – а там уж желанный результат не заставит себя ждать. Что ж, эта теория была не хуже многих других, которых я наслушался от куда более компетентных в области медицины людей. Правда, и не лучше.

Я прошел в гостиную, пока она крыла меня на чем свет стоит, приготовил нам в баре выпивку и вернулся с ней в спальню. Марджи все еще не выговорилась до конца.

– Ты чего хочешь – выпить или чтобы я запустил этой выпивкой в тебя? – поинтересовался я, стоя над ней.

Она поспешно села и спустя мгновение ухмыльнулась. Затем взяла бокал, глотнула из него и посмотрела на меня:

– Я хочу...

– Ради бога, Марджи, смени пластинку.

– Ну почему такое должно было случиться с тобой? Почему не с каким-нибудь подонком?! Ах, дьявольщина! – произнесла она и сглотнула. – До чего же паршив этот мир! Нет, ты только взгляни на мои чулки! Неужели дальше не поедут? – Она встала, извиваясь всем телом, затем разгладила платье, добиваясь того, чтобы оно стало сидеть на ней как следует. – Я выгляжу как в середине зимы. Но если ему так нравится...

Заканчивать фразу не было нужды. Нам обоим не понаслышке было известно, что есть люди, в понятие которых об элегантности не входят столь простые вещи, как легкие летние платьица. Кроме того, мужчины любят, чтобы их девушки прямо-таки блестели и сверкали не только в переносном, но и прямом смысле.

– Тебе следовало бы надеть смокинг, – заметила Марджи. – Он любит, чтобы в его клуб приходили прилично одетые люди. На что я ответил следующее:

– Знаешь, когда мы впервые встретились, он неделю не брился. А я выбрит и вполне респектабелен. На мне пиджак и галстук. Давай заканчивай макияж и поехали.

Глава 8

Свой длинный бледно-голубой «кадиллак»-купе Марджи обычно водила на предельной скорости, насколько позволяла автоматическая трансмиссия, которая в этих автомобилях сделана с большим запасом прочности. Швейцар подскочил, чтобы помочь нам выйти, как только наша машина плавно подкатила к клубу «Оазис». А внутри нас встретил холодок из кондиционеров, что, должно быть, стало облегчением для Марджи с ее серебристыми лисами, в которые она задрапировалась. Мы прошествовали через все здание в его заднюю часть. В предбаннике перед офисом сшивалась пара шестерок-охранников. Меньше их тут никогда не бывает. Мы было двинулись к дверям кабинета, когда один из них поднял глаза.

– Минуточку, – произнес он, затем подскочил ко мне и принялся обыскивать.

Это было что-то новенькое, такого ни разу еще не случалось за два года с момента моего первого здесь появления. Я покорно поднял руки и обрушил каблук на стопу охранника. Ботинки были новыми – я еще не сделал на каблуках резиновые набойки. Шестерка взвыл от боли.

В этот момент дверь кабинета открылась, из нее вышел Брукс и вновь плотно прикрыл ее за собою.

– Черт возьми, что тут творится? – потребовал он объяснений.

Охранник тем временем прыгал на одной ноге.

– Прошу прощения, – проговорил я. – Нечаянно наступил ему на пальчик.

Дверь снова открылась, и к ней лениво прислонился, словно испытывая, выдержит ли она его тяжесть, Карл Гандермэн. Все это выглядело так, будто он вот-вот сорвет дверь с петель и начнет разбирать ее на доски от нечего делать. Это был здоровенный мужик.

– Чего ради здесь хай? – поинтересовался Гандермэн требовательным тоном. – Какого черта ты делаешь, Корки? В классики, что ли, играешь? Вот проклятье, я всячески добиваюсь, чтобы в заведении царил порядок, а тут мои собственные мальчики устраивают шум, как в портовом кабаке.

Марджи попыталась объяснить:

– Он стал обыскивать Пола... Гандермэн не дослушал.

– Брукс, вышвырни эту тупую сволочь отсюда, пока я не озверел и не сломал ему другую ногу.

Брукс, высокий, тощий блондин лет сорока, заметно смешался: он никогда меня особенно не жаловал, и, видимо, его первым побуждением было желание возразить. Ему нравилось считать себя правой рукой Карла, и, может, так оно и было. Меня, во всяком случае, на должность первого помощника Гандермэна никто не звал. Наконец, поборов себя, Брукс кивнул тому, кого называли Корки, и они вместе вышли.

Гандермэн взглянул на меня и ухмыльнулся:

– Чувствуешь себя крутым, а?

Он знал, почему я так поступил: чтобы доказать себе и, возможно, ему, что не стану сносить всякие вольности от его шавок. Гандермэна развеселил мой поступок, а я ничего не имел против этого, поскольку кое-что о нем знал.

– Не крутым, – отозвался я, – а вот малость обиженным – это да.

Он засмеялся и повернулся к оставшемуся охраннику:

– Скажи Раулю, пусть приготовит бифштексы. Три, есть будем здесь... Лапочка, ты выглядишь шикарно, – обратился он к Марджи и, обвив здоровенной ручищей за талию, привлек ее к себе. – Давай за нами, Пол, сейчас сварганим выпивку.

Я вошел следом за ними в кабинет. Шествуя впереди, они выглядели как трогательная влюбленная парочка. Я почти ожидал, что Марджи вот-вот замурлычет, словно кошка. Но мне слишком хорошо было известно об их подлинных отношениях, чтобы меня это могло обмануть. Наблюдать их вместе вечером для меня было равносильно тому, как если бы я следил за подготовкой к случке двух крупных диких зверей. Утром, если только захочу, мне продемонстрируют синяки, следы укусов и разодранную одежду. Им все было известно про меня, а я все знал о них, и посему моя жизнь никогда не была в полной безопасности. А это обстоятельство делало ее лишь более интересной. Последние два года я только тем и занимался, что развлекался этой игрой. Некоторые люди, чтобы испытать сильные ощущения, карабкаются на горы. Другие охотятся на крупных животных. Есть и такие, которые сражаются с быками. А я вот друг Карла Гандермэна. Полагаю, наши взаимоотношения можно назвать дружбой, хотя бывают времена, когда, просыпаясь по ночам, я всерьез задумываюсь о том, чтобы его убить, и у меня есть все основания считать, что и он питает ко мне те же самые чувства.

Но убивать было уже поздно, даже слишком поздно. Был такой момент два с половиной года назад, когда я мог и даже должен был выстрелить в него – не обязательно в сердце, а просто в ногу или плечо, чтобы он упал. Иногда, просыпаясь, я думаю о том случае. Но теперь слишком поздно. Для меня. Другое дело для него. Не сомневаюсь, что время от времени его ночные мысли тоже кружат вокруг этого. И однажды он должен принять решение. А пока мы ходим в дружках, и чуть не закадычных.

Я смотрел, как он шел к передвижному бару, чтобы приготовить нам выпивку – двести шестьдесят пять фунтов живого веса и почти никакого жира. Карл выглядел потрясающе в белом обеденном пиджаке, не сравнить с тем, каким я его увидел впервые в затерявшейся в горах сторожке Северной Каролины. Тогда он был облачен в одеяние, которое, по замыслу торговца платьем, полностью отвечало идее охотничьего костюма, – в шерстяной красно-черный плед. Это мужчина-то с его габаритами. Но, надо признать, смотрелся здорово. Уж за оленя его никак нельзя было принять, именно такую цель, видимо, и преследовал этот маскарад.

Никогда не знаешь, кого можешь встретить в охотничьем пристанище типа той сторожки. Там может оказаться серьезный охотник-спортсмен или два таких, которым не терпится водрузить на стену своей гостиной, увешанной оружием, очередной трофей – звериную голову. Могут оказаться и несколько идиотов вроде меня, которым не терпится обновить амуницию и испытать оружие. Встречаются чудаки, которые забираются туда просто для того, чтобы пообщаться пару недель с природой. Вот только в толк не возьму, почему это всегда связано с тем, что бритву они оставляют дома? И затем, конечно, всегда находятся любители приложиться к бутылочке, для которых выезд на охоту без спиртного просто немыслим. Они скорее забудут взять с собою ружья, чем ящик с горячительными напитками.

Не думаю, что у кого-либо вызовет удивление, если я скажу, что Карл Гандермэн и две шестерки, которых он прихватил с собой ради компании и для защиты, как раз подпадали под последнюю категорию. Когда я прибыл, они закатили грандиозный скандал из-за ограничений в Северной Каролине по поводу спиртного, как будто владелец охотничьей сторожки был ответствен за принятие законов. И следующие два дня были куда более обеспокоены проблемой восполнения своих быстро убывающих запасов выпивки, чем вопросами охоты. Лишь решив ее, начали сетовать на недостаток живности, в которую можно пострелять, то бишь на то, что тревожило всех нас. Егеря делали все, на что только были способны, с собаками и без них, но вся дичь, которую они находили, неизменно скрывалась в направлении Теннесси, и нам не удавалось даже глянуть на нее одним глазком.

Вообще-то я не большой поклонник организованной охоты. Для меня самый приемлемый способ добыть известную мне дичь – это углубиться в глушь одному или с одним, но не больше, испытанным компаньоном – и стрелять в нее на слух или навскидку. А вот сидеть поздней осенью на обдуваемом всеми ветрами гребне горы рядом с каким-то незнакомцем слева от меня, держащим палец на спусковом крючке, и другим таким же – справа, ожидая, когда кто-то еще выгонит прямо на нас нечто подлежащее стрельбе, – нет, по моим меркам, это удовольствие ниже среднего.

Однако в тот раз была особая ситуация и охота на зверя, с которым прежде я никогда не сталкивался. Ради этого я откладывал пенни на дорогу и даже пожертвовал неделей учебы в юридической школе. Мы собрались не на оленя, хотя сезон был открыт, и никто не дал бы уйти самцу, если бы он появился. Нашей целью был необычный зверь, известный как русский вепрь, прошу не путать с одичавшей свиньей, которую нередко можно встретить на юге. Русский вепрь – это кабан, завезенный из Европы и прижившийся только в одном небольшом горном уголке Северной Америки, настоящий кабан, со щетиной, клыками и свирепостью, восходящей к доисторическим временам.

Он, возможно, единственный дикий зверь на континенте, который, дай ему волю, сам набрасывается на человека. Именно это, как объяснил мне Карл Гандермэн в нашей беседе тет-а-тет, и стало причиной его приезда туда. По его словам, какой это к черту спорт – скосить мощным ружьем, словно косой, безответного оленя, мирного черного медведя или медведя-гризли, которых практически нигде не осталось, кроме как на Аляске? И кому захочется переться в такую даль ради половика из медвежьей шкуры? Он, Карл Гандермэн, не любит стрелять в то, что не сопротивляется, вот почему и считал охоту пижонством, пока кто-то не рассказал ему об этих злобных и свирепых русских свиньях...

Я слушал эту его муру с вариациями в течение нескольких дней. Лично я не считаю охоту состязанием между зверем и человеком. Для меня это тест на мастерство, как гольф или боулинг. Если я чисто выполню работу – значит, победил, если наломаю дров – останусь в проигрыше, даже если подфартит завладеть трофеем. Для меня охота – это ловкость в обращении с оружием вкупе с умением читать следы, знанием повадок зверей и прочих премудростей. Иными словами, увлекательная игра, ничего больше. Я понимаю, что многие добрые и хорошие люди считают такое отношение жестоким и бессердечным, коли на карту поставлена жизнь живого существа. Так за чем же дело стало, господа? Прекратите есть мясо животных, убитых для вас на бойнях, и я тогда тоже перестану стрелять зверей ради собственного удовольствия. Просто хочу сделать ясным для всех, что я охочусь не для того, чтобы рисковать своей жизнью. Есть много способов погибнуть и без того, чтобы выискивать для этой цели новые, в чем я убедился за время службы в армии. Но если Карл Гандермэн, с крупнокалиберным ружьем в здоровенных ручищах и вдохновляемый парами виски, чувствует, что сумеет доказать всем нам, а главным образом свинье, свое мужество, то чего ради мне обращать его в свою веру?

Нетрудно догадаться, что судьба сыграла со мной злую шутку, сделав нас партнерами. Выбор был не мой и определенно не его, просто так сложились обстоятельства. Я всегда был сильным и крепким на ногу ходоком, а Гандермэн, несмотря на то что почти не просыхал, оказался в нашей компании еще одним таким, кроме меня, кто мог на равных потягаться с проводниками. Более слабые особи нашей группы, включая двух шестерок-телохранителей Карла и одного старого джентльмена с плохим сердцем, находили себе места в нижних частях гор, где нам выпадало охотиться, в то время как Гандермэн и я неизменно, в силу естественного отбора, оказывались на самом верху. Он просто не мог позволить, чтобы его перешагали два каких-то «мумитроля», как он величал наших проводников, или, того хуже, какой-то чертов студентишка колледжа. Я же лез наверх из-за того, что в силу своего охотничьего опыта отлично знал: чем выше, тем больше шансов найти добычу.

Таким образом, мы оказались обречены на своего рода дружбу, основанную на необходимости и терпимости друг к другу. Карл был интересным собеседником при разговорах на некоторые темы, например, о юриспруденции я узнал от него такие вещи, которые заставили бы вздрогнуть университетских профессоров. Было ему что сказать и о женщинах, он был готов поделиться со мной своим богатым опытом по этой части. У нас вошло в привычку время от времени покидать места наших засад, чтобы вместе перекусить, и особенно часто мы выискивали друг друга в долгие холодные вечера, дабы обменяться саркастическими замечаниями об охоте, погоде и поочередно глотнуть из его фляжки для профилактики от простуды. Для меня он был любопытным экземпляром человеческой породы, я же для него, насколько могу судить, – занудой интеллектуалом и чистоплюем. Однако об охоте и оружии мне было известно гораздо больше, чем ему, и это делало нас равными.

Целую неделю никто не заметил хотя бы признака оленя, медведя, кабана или иного зверя, как разрешенного, так и запрещенного для охоты. Но в четверг собаки взяли след и, отправившись по нему, удалились за пределы местности. Вымотанные егеря вернулись уже затемно, наспех похватали что-то из еды и опять отбыли, чтобы одолжить на время собачью свору у соседей. Я так никогда и не узнал, удалось им вернуть первую стаю или нет. Это были хорошие мужики, и работали они на износ, но дикие звери, если таковые там были, упорно не желали им попадаться. В пятницу мы все были на ногах еще до рассвета, кроме пары ребят, заявивших, что к черту все, и отправившихся вниз от сторожки стрелять куропаток. Остальные опять потащились в горы, а мы с Гандермэном, как всегда, полезли наверх, на сей раз на седловину, поросшую жиденьким лесом, как раз под линией снега. Трудно было где-либо найти еще такое же сухое место, чтобы можно было хотя бы присесть.

Мы вместе съели наш ленч, посетовали на тусклые перспективы охоты – проводники и собаки к тому времени давно исчезли в глухомани дальше к западу – и вернулись обратно в свои засады. Я осторожно выбрал для нее место, постаравшись устроиться так, чтобы между этим дылдой и мной находился каменный выступ. Мне совсем не хотелось, чтобы его крупнокалиберные плюхи, в случае если он увидит мишень для стрельбы, беспрепятственно полетели сквозь чахлую лесную поросль в моем направлении. Я не доверяю никому, пока сам не увижу, как человек ведет себя в деле, какое бы оружие ни находилось в его руках. Некоторые люди во время охоты ведут себя излишне возбудимо.

Было уже около трех часов – самое время начать нам спускаться, чтобы успеть засветло добраться до машин, когда вдалеке я услышал лай собак.

Должен заметить, что я ничего не имею против собак, натасканных на пернатую дичь. Но не вижу ничего привлекательного в том, когда спускают свору гончих, чтобы загнали на дерево несчастную зверюшку, будь то енот, опоссум, пума, кошка или кто-то еще. Лично мне это кажется уже не охотой, а бизнесом. Понимаю, говоря это, наступаю многим на любимую мозоль, но я отправляюсь на охоту для того, чтобы стрелять, а не продираться, высунув язык, сквозь заросли вслед за лающей и завывающей сворой.

Тем не менее не могу не признать, что после недели тщетного ожидания я с восторгом услышал азартный лай стаи, катящийся в нашу сторону. Тут же проверил винтовку, мой прицел несерийного производства с объективом, дающим увеличение в два с половиной раза, и убедился, что стою на таком месте, откуда хорошо простреливается горный гребень и небольшой откос.

Сначала, однако, все походило на то, что гон забирает влево от меня и шанс на выстрел получит Гандермэн. Голоса собак раздавались в стороне, особенно тот, который, как мне казалось, принадлежал вожаку и звучал так гулко, что заставил меня почти забыть мое предубеждение против псовой охоты. Этот вожак действительно задавал тон. Внезапно гвалт переместился в поросль, находящуюся ниже меня, затем весь этот сумасшедший оркестр начал набирать силу в моем направлении, и в общей какофонии я мог расслышать треск сучьев и топот чего-то большого, тяжелого. Я застрелил первого оленя, когда мне было двенадцать, и с тех пор не переставал охотиться – война не в счет, – но должен признаться, что меня слегка бросило в пот.

Звук сломанной ветки сзади заставил меня резко повернуться и машинально вскинуть ружье. Видимо, собачий хор так подействовал на мои нервы, что я почти зримо представил себе вепря, подкравшегося ко мне со стороны спины, пока я ждал его появления спереди. Нелепый костюм Гандермэна, возможно, спас ему жизнь: я успел различить в объективе черно-белый плед, прежде чем установил на нем перекрестие прицела.

– Какого черта ты здесь торчишь? – взвыл он. – Бежим наперерез собакам!

Не дело покидать засаду – вот так-то и попадают под выстрел. Я опустил ружье, наблюдая, как он ринулся мимо меня вниз по склону. Импульс вскинуть ружье опять и всадить пулю в его широкую спину не был непреодолимым, но, должен признаться, руки у меня так и чесались. В конце-то концов, здесь была моя засада...

И тут в поле моего зрения попал вепрь. Он появился в конце склона. Я сплюнул, чтобы удалить дурной привкус изо рта, и поднял винтовку. С оптическим прицелом от «магнума», с радиусом действия моего оружия до пятисот ярдов, я мог уложить зверя, прежде чем Гандермэн успеет воспользоваться своим коротким карабином. Мысль была соблазнительной, но Карл топтался внизу, а я еще не настолько вошел в раж, чтобы стрелять, находясь так близко от другого человека, да еще в лесу, где пуля может отрикошетить от сука или ствола дерева в любом направлении.

Пришлось опустить винтовку и наблюдать, как мой напарник готовится к стрельбе. Он был примерно в пятидесяти ярдах от меня. А кабан, которого я теперь отлично видел, продирался через лесную поросль. Встревоженный собачьей сворой, летящей позади, он пока не видел человека впереди. А зверюга был ужасающий: черный, весь заросший щетиной – двести фунтов доисторической свиньи с изогнутыми, выступающими по бокам головы огромными клыками. Ломясь вверх по склону, он подставил себя под великолепный выстрел Гандермэна, который был уже на расстоянии менее сотни ярдов от него. Я ждал грохота выстрела, но он не последовал. Раздался лишь клацающий металлический звук, который повторился. Я мгновенно перевел взгляд на Карла, чтобы понять, в чем дело.

Он стоял перед приближающимся вепрем и очень тщательно прицеливался. Передернул затвор, выщелкнул патрон из патронника, не нажав на спусковой крючок перед этим, и снова навел мушку. Потом опять передернул затвор, выщелкнув патрон из патронника, так и не поняв, что еще не сделал ни одного выстрела. Как я уже говорил, новички порой бывают излишне возбудимыми. Должно быть, Гандермэн пропустил через ударно-спусковой механизм с полдюжины патронов, прежде чем до него дошло, что его ружье не стреляет.

Это его как громом поразило. Он растерянно глянул на него, затем мгновение потаращился на приближающегося вепря, а потом, отшвырнув карабин, побежал.

Эти его движения, а возможно, и яркий плед привлекли наконец внимание кабана: зверь прервал свой широкий шаг. По-моему, я даже видел, как его глазки сузились от восторга. Голова наклонилась, и вепрь ринулся в атаку. Я поместил перекрестие прицела на его плечо, не будучи уверенным, что пуля с мягким наконечником сможет пробить кости черепа. А пока, затаив дыхание, готовился к выстрелу. Гандермэн, словно слепой, бросился на линию огня, едва не попав под мой выстрел, который буквально в последний миг я не сделал.

Остальное походило на ночной кошмар, который никак не удается забыть. Помню, я кричал ему, чтобы он убрался к черту с линии огня. Если бы он бросился в сторону, а не бежал прямо на меня, убить кабана мне не составило бы труда. Но Карл явно оглох от паники и пер прямо ко мне, а за ним пер вепрь, только гораздо быстрее. Помню, я успел подумать, что сейчас кому-то из нас придет конец, если этот чертов дурак не уберет из моего прицела свою здоровенную тушу. Казалось идиотизмом вот так стоять с точнейшим оружием в руках, способным прострелить насквозь трех свиней в ряду, если только пуля по пути не встретит слишком много костей, и не иметь возможности им воспользоваться. Каждый раз, как только я делал шаг в сторону для верного выстрела, этот бугай кидался туда же. А добежав до меня, вместо того чтобы мчаться дальше, принялся за меня хвататься.

Я врезал ему стволом, хотя отличное ружье не заслуживало такого обращения. Не знаю, насколько сильно я его огрел и куда он отлетел после этого. Борясь с ним, я поскользнулся на снегу и упал, а когда поднял глаза, вепрь был уже почти на мне. Я еще успел перекатиться, найти винтовку, которую при падении выронил, и ухитриться выстрелить, прежде чем в меня вонзился клык. Помню мою последнюю мыль: «Глупее смерти не придумаешь...» Но, конечно, я не умер. Все еще живу, если можно так выразиться.

Глава 9

А сейчас я смотрел на этого крупного мужчину, стоящего в отделанном золотом кабинете своего, опять же отделанного золотом ночного клуба. Он владел еще одним заведением на краю города, но «Оазис» был его любимым детищем, ибо сюда приходили известные люди. То, что произошло тогда на охоте, осталось нашим с ним секретом – его и моим. Гандермэн рассказал егерям историю о заклинившем ружье. И те, что бы они там ни прочли по следам на снегу, предпочли благоразумно промолчать. А Северная Каролина ой как далеко от здешних мест! Его секрету никто не угрожал, кроме меня.

Я, конечно, был не в том состоянии, чтобы устраивать пресс-конференции, когда меня принесли с той горы. Мою жизнь едва спасли благодаря переливаниям крови, как я узнал позже. Ну а впоследствии решил вообще никогда не говорить на эту тему. Не та история, чтобы без веской причины предавать ее широкой огласке. И позорить Карла Гандермэна за случившееся. В конце концов, непреднамеренно же он стал причиной моей трагедии.

В наших разговорах мы тоже никогда не касались этого злополучного инцидента, словно его и не было. Карл посетил меня в больнице, когда я выздоравливал, и мы поболтали о всякой всячине – главным образом о футболе, благо сезон еще продолжался. Гандермэн понял, что по собственному почину я не коснусь этой темы, и сказал:

– Послушай, приятель, и что ты теперь собираешься делать? Вернешься обратно в колледж?

Когда же я ответил, что нет причин, чтобы этого не сделать, он заявил:

– Ну, если передумаешь, то у меня есть для тебя предложение. В моем городе один оружейник хочет отойти от дел, а ты ведь любишь работу подобного рода, судя по тому, как не раз распинался об этом в здешних лесах. Ну, так вот, если надумаешь ею заняться, то просто дай мне знать, и я куплю мастерскую. Расплатишься со мной, если мастерская станет окупаться, да и в этом случае назначишь срок по своему усмотрению. Кстати, не тревожься о счетах за лечение, о них уже позаботились. Ну, еще увидимся!

Он вышел, прежде чем я смог запротестовать: таков был его метод признания долга, как полагаю, и оплаты по нему. Гандермэн всегда гордился, что он из тех мужчин, которые за все платят сполна. Не думаю, что предложение организовать для меня бизнес было целиком бескорыстным: несомненно, у него имелись свои соображения насчет того, чтобы я был все время под рукой на случай, если понадобятся мое знание оружия и умение обращаться с ним. В то время идея сделаться оружейником выглядела из мира фантастики – у меня были более амбициозные планы. Дело происходило осенью. Но уже в начале лета, как мне помнится, я позвонил ему по междугородному, чтобы спросить, остается ли его предложение в силе.

Итак, сейчас я наблюдал, как он – крупный, холеный и симпатичный в белом обеденном пиджаке – одной рукой смешивал напитки, а другой обнимал девушку, с которой я совсем недавно позорно боролся в ее спальне, чтобы отвязаться. Думаю, Карл разразился бы громовым хохотом, узнай он об этом. Впрочем, Марджи не из тех, кто оставит это в тайне от него:

Гандермэн обладал большим чувством юмора, правда, лишь до тех пор, пока шутка не касалась его лично. Мы с ним прошли долгий совместный путь от того заснеженного горного гребня в Северной Каролине.

Спешу оговориться: я никогда не ненавидел его – ну разве что иногда по ночам. Всегда пытался напомнить себе: случившееся с ним в тот день могло бы произойти с каждым, в том числе и со мной, если бы я не охотился с мальчишеских лет, а в числе моих трофеев не были олени-самцы и медведи. Нужно не только иметь крепкие нервы, чтобы поступить единственно верным способом в такой момент, необходимы еще личный опыт и практика. А вдруг – чем черт не шутит? – этот же Карл выйдет завтра утром и наповал уложит сразу пятерых набросившихся на него вепрей? Хотя в такое мне не верилось, да и ему, думаю, тоже. Но он хотел держать меня рядом еще и потому, что надеялся не мытьем, так катаньем со временем доказать нам обоим, что там, в горах, с ним вышла ошибочка. И на старуху, мол, бывает проруха.

Порой я даже не мог не испытывать к нему жалости: в его власти было заставить меня держать язык за зубами, да вот только сам он был не в состоянии забыть о том, как удирал поджав хвост, подобно перепуганному щенку. Иногда, мне сдается, что из-за стыда за себя он так подчеркнуто вызывающе держится и с Марджи. Бытует мнение, что сексуальная мощь адекватна мужеству. Возможно, Гандермэн ободряет себя тем, что коли у него в избытке первого, то просто не может быть такого, чтобы не хватало второго. Ну и насчет меня – кто знает? – может, у него свои особые теории, хотя характер у него далеко не теоретика, да и рубить он предпочитает сплеча. Практика – вот его конек, а шуточки у него – хоть стой, хоть падай.

Мне надоело играть в молчанку.

– Карл, чья это была идея приклеить ко мне ту пигалицу? Марджи оглянулась:

– Кого, меня, что ли?

– Нет, не тебя, дорогуша, – отозвался я. – Я же сказал – пигалицу.

Гандермэн широко осклабился.

– Ну и как же ты выкрутился? – поинтересовался он, протягивая мне бокал.

– Отлично, – ответил я. – Все в лучшем виде. Я оказался на высоте. – Говоря по правде, так оно и было.

– Что это за чертовщину вы тут несете? – вмешалась Марджи.

– О, да я просто подумал, что Полу понадобится алиби получше, чем связка дохлой рыбы, – рассмеялся Карл. – Поэтому и обеспечил ему надежную крышу.

Моя импотенция – следствие рокового инцидента, – о чем мы так свободно вели речь между собой, оставалась, как вы, должно быть, догадались, глубокой тайной для всего остального мира. Но однажды Карл не выдержал-таки и проговорился

Марджи, когда она пытала его насчет меня. Тогда я возненавидел его за треп, но сейчас был рад, что она в курсе. Благодаря этому в мире стало одним человеком больше, с кем я мог вести себя естественным образом.

– Уж не знаю, как тебя и благодарить. Он все еще смеялся:

– И как же ты выкрутился, дружище? Вел себя как настоящий джентльмен?

– Не будь дураком, – осадил я его. – Она не понимала толком даже, о чем я говорю, настолько упилась. К счастью, эта девица не считает зазорным принимать выпивку от незнакомых мужчин. В общем, накачал ее спиртным и в три часа ночи уложил в постель. – Я попробовал содержимое моего бокала и добавил: – Но ты – высокомерный сукин сын.

– Не обижайся! Что значит маленькая шутка между друзьями?

– До тех пор, пока мы друзья, – да. А кстати, мы еще друзья, Карл? Этот твой холуй в предбаннике, по-видимому, не знает о нашей дружбе.

– Ах, не пори чушь... – начала было Марджи.

– Заткнись! – оборвал ее Гандермэн. Она умолкла, а он внимательно посмотрел на меня. – Ну и что же ты сам думаешь по этому поводу?

– Этот же вопрос я сам себе задаю после вчерашних трех часов пополудни.

– И какой же ответ, приятель?

– А ответ такой: «Я не знаю». Откуда мне знать, насколько долго теперь хватит твоей дружбы, Карл? Поэтому думаю залечь на дно, пока не буду уверен, что ты не выбросишь меня волкам на растерзание после всего случившегося. Как я понимаю, Тони все еще уводит полицию со следа? Он у них главный подозреваемый?! Тогда вроде бы все на мази, чтобы и дальше действовать по первоначальному плану.

– Ты доставил мне массу неприятностей, – заявил Гандермэн. – Не бросил на месте оружия, не воспользовался заготовленным автомобилем. В результате мне пришлось многое переигрывать по ходу. Я же велел тебе не оставлять никаких следов! Где сейчас винтовка?

– В надежном месте.

– Ладно, – откликнулся он, – можешь не говорить. Продолжай темнить, если так тебе нравится. Но оставленное оружие могло бы сыграть нам на руку, удержать полицию на «верном» следе и сбить с «неверного». Понимаешь, о чем я толкую?

– Если понадобится винтовка, мне не составит труда извлечь ее на свет божий.

– А где ты был между тремя и десятью часами. Пол?

– Везде, – ответил я. – Вокруг да около.

– Как же после этого прикажешь верить тебе, приятель, коли ты сам мне не доверяешь?

Гандермэн толково поступил, заставив зазвучать в голосе плаксивую нотку, а всем своим обликом – шесть футов и шесть дюймов росту – изобразив саму искренность. Я лишь ухмыльнулся, а он рассмеялся:

– О\'кей! О\'кей! А теперь давай выкладывай, что произошло.

– Что произошло? – повторил я. – Выстрел малость угодил не туда – вот что произошло.

– Насчет «малость не туда» мы не договаривались, дружище. Я дал тебе наивысшие рекомендации. Заверил, что ты с расстояния полумили можешь расчесать пулей волосы на пробор, не задев при этом кожи на голове. Как же, по-твоему, я теперь выгляжу? – Карл резко повернулся ко мне на каблуках. – Да как сволочь, которая ведет двойную игру, вот как!

– Весьма этим огорчен, – покаялся я.

– Надеюсь, что огорчен, – хрипло вырвалось у него. – Уповаю на Господа, что это именно так. Но было бы куда лучше, если бы мог в это поверить. – Я промолчал, и он продолжил: – Если бы я думал, что ты намеренно пересек мне дорогу...

Марджи снова не выдержала:

– Карл, ты...

Он повернулся к ней:

– Я же сказал: держи свою пасть закрытой. Выметайся отсюда да посмотри, что там так задерживает повара? За это время он мог бы вырезать эти бифштексы из живого теленка.

Марджи смешалась, сделала подобающую гримасу, дабы выказать свою независимость, и удалилась. Карл подождал, когда за ней закроется дверь и произнес:

– Ладно, Пол, давай выкладывай!

– Этот олух-недомерок не стоял на месте. Я-то вообразил, что ему хватит здравого смысла выдержать позу хотя бы для первого выстрела. Я же собирался послать пулю точно рядом с его ухом, чтобы все выглядело в натуре. Он же хотел, чтобы пули просвистели рядом, ведь так? Я и намеревался пустить первую в футе от его уха, затем на два фута взять выше, после того как он бросится на асфальт, а потом для пущего эффекта несколькими выстрелами наделать борозды в тротуаре вокруг этого гаденыша. А этот недоумок вдруг начал размахивать руками как ветряная мельница именно в тот момент, когда я выстрелил. Свинцовая плюха летела мимо него в добрых двенадцати дюймах, но он все же до нее дотянулся и поймал прямо на лету. Вот тебе мое алиби, Карл. Можешь принять его или отвергнуть.

Спустя мгновение он ухмыльнулся:

– Ах, дьявольщина, дружище, сейчас не время задирать хвост. Ты и сам видишь, как обстоят дела, если нет – протри глаза. Сколько планов зависело от этого выстрела – Мэйни и моих... наших вместе. Когда он пришел ко мне с этой «фигурой высшего пилотажа» – бредовой идеей добиться общественной популярности, – я было подумал, что он совсем свихнулся. Но газеты в тот момент здорово под него копали, особенно «Курьер». Доказывали, что провозглашенный им крестовый поход против криминала – чистая фикция. Намекали, что он лицемер-горлопан, который правит бал в преступном мире. Ты только представь себе такое – подозревать нашего губернатора в пособничестве рэкетирам! Некоторым ребятам не откажешь в отсутствии воображения. Согласен, малыш? – Он засмеялся. – В общем, этот хам-недомерок хотел чего-то по-настоящему ошеломляющего, чтобы сбросить шавок из прессы со своего следа. Вот мы с ним и состряпали этот финт с покушением. Если криминальный элемент ненавидит его до такой степени, что готов пойти на убийство, то как же он может быть в одной упряжке с гангстерами? Разве не так? Я заверил его, что он будет в полной безопасности, как в церкви. Похвалился, что у меня есть стрелок, по сравнению с которым сам Дик Мертвый Глаз выглядит щенком со своим хваленым «Би-Би» – это я про его пушку. Я не назвал ему твоего имени. Мы с ним согласились, что если он останется в неведении, то развяжет себе руки, когда начнется охота на подозреваемых. Кроме того, я не доверяю ему... хотя, конечно, помалкиваю об этом. – Карл сделал рубящий жест ладонью. – Но сейчас суди сам, как я выгляжу. Теперь он наверняка думает, что меня осенила яркая идея попробовать самому управлять этим чертовым штатом. Решил, что я отдал тебе приказ стрелять на поражение, а значит, вознамерится отплатить мне с лихвой, даже если это будет стоить ему крушения всей его партийной и политической карьеры.

– Он перебесится, – возразил я. – Когда придется решать между амбицией и местью, четко определится с выбором.

– Да-а, – протянул Карл, – но пока будет определяться, это влетит мне в копеечку.

– Весьма огорчен, – повторил я, да так оно и было на самом деле. Все это затевалось как интересный прожект – для меня в чисто профессиональном плане и в качестве услуги для Карла. Политические и моральные аспекты меня совсем не занимали. Что делать человеку в моей шкуре с политикой или моралью? Это для людей с прицелом на будущее, которым есть что терять в отличие от меня. Но сейчас, когда все перевернулось с ног на голову и готово было обрушиться на нас, подобно снежной лавине, я понял, что, прежде чем ввязываться в эту аферу, мне следовало хорошенько подумать. Когда бы вы ни пытались добиться чего-либо с помощью оружия, дело всегда оборачивается плохим концом.

Карл хлопнул меня по плечу:

– К черту все, дружище! Забудь об этом. – Мы снова были друзьями. Он приготовил мне новую порцию выпивки. – А что там вышло с Уити?

– Уити слишком перевозбудился. И когда Мэйни клюнул носом, вытащил пушку, – ответил я. – Похоже, до него не дошло, что я сижу с заряженным ружьем. Пришлось повернуть дуло и нажать на спусковой крючок. Как бы то ни было, мне этот наймит никогда особенно не нравился. – Я глянул на Карла, чтобы видеть, понимает ли он, что я вешаю ему лапшу на уши, но тот лишь усмехнулся в ответ на мое циничное признание. Тогда я продолжил: – Так и что насчет Уити? Захочет ли кто-нибудь забрать его тело?

– Сюда, что ли? – Гандермэн засмеялся. – Уити – не велика потеря. Не бери в голову.

– А как насчет полиции?

– Разве ты не слышал радио? Ты в стороне. Не могут же копы арестовать кого-то другого за убийство, если сами во всеуслышание заявили, что ухлопали Уити в ожесточенной перестрелке, рискуя жизнями. – Карл испустил смешок. – Ты же их знаешь, особенно копов нашего Кэпитал-Сити. Из кожи вон лезут, чтобы заслужить доверие. А сейчас они нуждаются в этом доверии, как никогда, после того как в Мэйни стреляли чуть ли не у них под носом. Кроме того, один из их ребят, который оказался там первым, находился под угрозой увольнения за былые грешки. Он долго не размышлял: это была его идея разрядить полицейские кольты в труп и выдать все за ожесточенную перестрелку. Двое других копов, бывших с ним, решили, что идея отличная, а департамент купился на их историю и поместил ее в газетах. Сейчас они горой стоят за эту версию. Так что с Уити хлопот не предвидится. – Он глянул на меня искоса. – А что там с Джеком Вильямсом?

– Как обычно, – ответил я. – Вопросы.

– Что заставило его рыскать вокруг Тополиного острова?

– Джек оговорил это со своим редактором. Насчет колонки. Ну, в связи со стрельбой. Взялся описать произошедшее с техническим уклоном. Понадобился специалист, вот они и вспомнили обо мне. Не могу ли я им кое-что растолковать? При этом обещали на меня не ссылаться. Мы говорили лишь о ружьях, ни о чем больше.

Гандермэн скорчил гримасу:

– Полагаю, с этой маленькой шалавой он тоже беседовал о ружьях?

– За информацией подобного рода тебе придется обратиться к ней, – ответил я. – Она – твоя идея, не моя.

– А ты что, не спрашивал?

– Чего ради? Чтобы подвести ее под монастырь?

– О\'кей, – отозвался он. – Я сам этим займусь. Вильямсом – тоже. Этот малый имеет скверную привычку вынюхивать верные норы. Однажды прокрадется в одну из них и что-нибудь найдет. Слишком накладно дать ему возможность разгуливать в добром здравии и дальше.

– Если с Джеком что-нибудь случится, это отразится и на мне, – возразил я.

Наступила тишина. Затем Карл произнес:

– Не стоит брать меня за жабры, малыш.

Мгновение я смотрел на него. Он понял, о чем я думаю, и лицо его изменилось. Момент был не из приятных. Поэтому я поспешил сказать:

– Я не из крутых, Карл. Я нежен, как один из твоих пятидолларовых бифштексов. Но оставь Джека Вильямса в покое.

Это скверный бизнес – прижимать к ногтю репортеров, и я не хочу в нем участвовать.

Тут вошла Марджи, чтобы объявить насчет обеда. А после того как мы поели, я их покинул. Швейцар хотел было вызвать мне такси, но я сказал ему, что хочу побыть на свежем воздухе. Я и до сих пор хороший ходок, прогулки мне не в тягость.

Клуб «Оазис» находится в самом центре даунтауна. Но в воскресенье город казался вымершим. Я отправился по Ферст-стрит в сторону Линкольн-стрит, особенно не думая, куда иду, зная лишь, что в сторону дома. И должен сказать, что меня неприятно поразило, когда я вдруг оказался на том самом месте, которое рассматривал в оптический прицел с шестикратным увеличением каких-то тридцать часов назад. Желтый пожарный гидрант был мне как старый друг: я фокусировал на нем прицел несколько раз. Кровавые пятна на асфальте рядом с ним казались мелодраматическими и нереальными. Но я не мог заставить себя хоть немного пожалеть эту коротышку. В конце концов, он сам напросился на неприятности.

Я пересек улицу и вышел на правую сторону Линкольн-стрит. То окно было все еще приоткрыто; возможно, оставлено в том виде, в каком его нашла полиция для улики. Через два окна слева от него висела вывеска: «Страховое общество „Северная звезда“ – Джи. Эр. Фенвик, агент». Я надеялся, что у малышки хватит ума держать язык за зубами, но не стал бы биться об заклад, что она именно так и поступит.

Заглянув в мастерскую, я убедился, что Хоффи наконец-то ушел. Ружейное ложе к «манлихеру» было закончено. Классная работа! Я уселся и собрал ружье, просто для того, чтобы посмотреть, как все будет выглядеть в сборе. Хоффи мог себе представить изделие в законченном виде, но я должен был все увидеть воочию. Ружье – вещь тонкая, и мы могли по праву гордиться нашей работой. Потом поставил его в угол, а сам поднялся наверх.

Пока я раздевался, на меня посматривала Грейс с эффектно подписанной фотокарточки, стоящей на бюро.

Грейс – тонкая штучка. Я держал ее портрет на виду, чтобы напоминать себе о собственной ошибке и не повторить ее вновь. Наконец, выключив свет, я отправился в постель.

Глава 10

Когда меня разбудил дверной звонок, я на мгновение утратил чувство времени. Не мог сообразить, сколько его прошло с тех пор, как заснул, – минута, час или целая ночь? Затем до меня дошло, что снаружи все еще темно. Я взглянул на часы. Они показывали начало второго. Выходит, я валялся в кровати всего каких-то пару часов. Звонок раздался вновь.

Я зевнул, включил свет, вылез из постели и вставил ноги в шлепанцы. Единственный недостаток моей берлоги состоит в том, что приходится спускаться по лестнице, чтобы открыть входную дверь, и тогда практически оказываешься на улице. Потом огляделся вокруг в поисках халата и вспомнил, что он в чемодане, который все еще стоит нераспакованным после возвращения с Тополиного острова, А когда извлекал халат из чемодана, увидел пистолет Уити «Пи-38». Звонок нетерпеливо надрывался. Пистолет, так кстати попавшийся на глаза, напомнил мне об осторожности. Я заткнул его за пояс пижамы, подпоясал сверху ремнем халата, вышел через гостиную на лестницу, спустился вниз и открыл дверь. За ней стояла Марджи. Уличный свет падал на нее сзади, поэтому я не мог видеть отчетливо, но мне показалось, что она была одета так же, как и в прошлый раз.

Марджи сделала шаг вперед и внезапно оказалась в моих объятиях.

– Пол! – выдохнула она. – Ох, Пол!

Я потрепал ее по плечу через меха и потянулся вниз, чтобы вытащить пушку, так как она начала скользить вниз в пижамные штаны. Сейчас, конечно, выглядело глупым, что я прихватил ее с собой. Потом закрыл и запер дверь на засов.

– Пошли ко мне, – предложил я и проводил ее вверх по лестнице.

В спальне горел свет, но в гостиной было темно. Я отложил пушку в сторону и потянулся к выключателю.

– Ох, не надо, – прошептала она. – Не включай свет, беби. Я выгляжу как...

– Расслабься, Марджи, – посоветовал я и щелкнул выключателем.

Она медленно, как бы нехотя, повернулась лицом ко мне. Постояв так немного, дала мехам шуршащим потоком соскользнуть с плеч на пол, дабы я мог увидеть полную картину. Кроме мехов, на ней было зеленое платье, вечерние туфли и одна сережка. Не знаю, что мне сразу бросилось в глаза – отсутствие чулок или то, что платье было надето на голое тело, – но мысль о драке пришла в голову мгновенно, и лишь потом я начал вникать в детали. Платье было грубо скомкано, облито спиртным и разорвано от лифа до коленей. Он мог добиться почти того же, просто расстегнув «молнию», но, видимо, разорвать платье показалось ему куда более забавным. Четыре небольшие булавки скрепляли порванные края ткани. Пряжки на туфлях были застегнуты, но концы ремешков до конца не заправлены. Рот Марджи распух от удара. Я усмехнулся:

– Запомнила номер грузовика?

– Он... он изнасиловал меня, – прошептала она. – Проклятье, он изнасиловал меня!

Я не мог удержаться от смеха.

– Марджи, бога ради! Это Пол перед тобой, дорогая. Помнишь меня?

Когда она шевельнулась, стало еще виднее, что под загубленным вечерним платьем нет ничего.

Марджи не очень твердо держалась на ногах. Она рывком отшатнулась от меня и неверными шагами направилась в конец комнаты.

– Дай чего-нибудь выпить.

– Обязательно.

Когда я вложил в ее руку бокал, она осыпала меня вопросами:

– Что произошло между вами? Что ты ему сказал? И что такого отвратного было в твоих словах?

– Он что, после моего ухода озверел?

Марджи кивнула. Затем поинтересовалась:

– Кстати, что для тебя значит Джек Вильямс?

– Вильямса тоже сосчитали?

Она опять кивнула:

– Ему не нравится, что ты за него. Это и послужило началом. С него-то он и завелся... вроде бы. Здоровенная обезьяна! Я бы хотела... Ах, дьявольщина!

– Что же произошло?

– Посмотри на меня, – предложила Марджи. – И ты еще спрашиваешь!

– Марджи, – возразил я, – хотелось бы тебе верить, но кого ты пытаешься обдурить? Вспомни канун Нового года! Прошла неделя, прежде чем ты смогла снова видеть вот этим глазом...

– Да, – перебила она меня, – и он чертовски переживал по этому поводу... даже больше, чем я. Разве ты не понимаешь? Тогда он был пьян в стельку, он знал, что причинил мне боль, и... Будь все проклято, беби! Дело не в том, что он сделал сегодня, а в том, как это сделал! Словно я была чем-то таким, что можно швырнуть на кровать, разодрать платье и наслаждаться...

– Наслаждаться, – засмеялся я. – Какое премиленькое слово – «наслаждаться», Марджи. Да ты становишься поэтессой.

– Ты – сволочь, – огрызнулась она, но затем улыбнулась. – О\'кей, ну, может быть, я придаю этому слишком большое значение, Но, видишь ли, мне такое совсем не нравится. Я не возражаю, если он проделывает это грубо. Ничего не имею против, пока на мне не остается следов и он платит за мои муки. Но хочу присутствовать там, понимаешь? Хочу, чтобы он сознавал, что это я, а не пустое место. Проклятье, Пол, я люблю этого мужика. Я... я буду всем, что он захочет, всем, в чем он нуждается, но только, черт тебя побери, лучше не говори ему об этом. До тех пор, пока мы с ним вместе, он может делать со мной все, что ему заблагорассудится. Но когда при этом он исключает меня как участницу... – Ее рот задрожал. – Ах, дьявольщина! – вырвалось у нее. – Я должна выпить.

Тут на некоторое время наступила тишина. Думаю, мы оба были немного смущены. Никогда прежде любовь так явно не доминировала в наших разговорах.

Я первым нарушил молчание:

– Где он сейчас?

– Полагаю, все еще у меня. До тех пор, пока не проспится. – Голос Марджи прозвучал глухо, а меня внезапно неприятно поразило, что она лжет. Марджи между тем продолжала: – Он здорово нализался. Я ухитрилась подобрать платье, туфли и выскользнуть, не побеспокоив его. На кухне нашла несколько булавок. Меховая накидка лежала в гостиной. К счастью, ключи от «кадиллака» остались в гараже. У меня ни цента не было на такси, потому что мою сумочку он пинком загнал под кровать...

Я с любопытством смотрел на нее. Марджи нашла стул и устало плюхнулась на него. Измятый кусок блестящей тафты повис между голыми коленками. Все это было рассчитано на публику, догадался я, не желая верить в разыгрываемую сцену. У меня не было сомнений, что Карл грубо с ней обошелся, мне было все равно, остался он в ее квартире или нет, а вот сама Марджи могла бы при желании получить доступ к своему гардеробу и переодеться во что-нибудь более презентабельное. Но она этого не сделала и предпочла появиться передо мной в таком виде. Это проливало свет на ситуацию, заставив меня подумать, что она создана неспроста. Конечно, не следовало упускать из виду, что Марджи порой излишне сгущает краски. Может, и на этот раз ничего другого и не было.

Положив руку ей на голову, я не сильно потянул ее взъерошенные темные кудряшки – так, чтобы она подняла ко мне лицо. Внимательно посмотрел в него с высоты своего роста и ухмыльнулся:

– Марджи, а ты хитрая бестия!

Ее глаза увлажнились, затем она засмеялась:

– Оставь мои кудри в покое, дурень. Я отпустил ее волосы.

– Сдается, ты хочешь остаться здесь. Уступаю тебе спальню. Я джентльмен – переберусь в гостиную.

Она прикончила выпивку, поставила бокал на пол, встала и направилась в спальню. У ее дверей обернулась, и я увидел в ее глазах знакомое мне озорное и не очень-то приятное выражение. Марджи нарочито подняла руку, ухватила лиф платья и потянула его вниз. Булавки не выдержали – и многострадальное вечернее платье распахнулось как створки раковины. Она дала ему упасть к ногам, наклонилась,, чтобы расстегнуть пряжки на туфлях, выпрямилась, вышагнула из них и из одежды, валяющейся на полу, а потом, глядя на меня с улыбкой, сняла оставшуюся сережку и бросила ее мне. Я ее поймал.

– Подумай, чего ты лишаешься, беби, – промурлыкала Марджи.

– Думаю об этом, – ответил я. – Иногда. – Сняв с себя халат, я швырнул его ей. – На случай, если захочешь принести утром молока, – пояснил я. – Доброй ночи, Марджи!

– Пол!

Я оглянулся. Марджи набросила легкий халат себе на плечи и запахнулась.

– Да? – отозвался я.

– Прости, беби. Мне не следовало терзать тебя. Это мерзко.

– Доброй ночи!

Когда дверь спальни закрылась, ухмылка сползла с моего лица. Я взглянул на сережку в руке и вспомнил, что подарил ей эти серьги на Рождество. А она мне тогда вручила тот самый халат, что сейчас на ней. Карл же передал мне «плимут», на котором я и ездил все эти дни. Он любитель крупных подарков. Я же собрал для него из запасов Хоффи двенадцатую модель винчестера, хотя Карл не больно-то ловко управлялся с дробовиком. Впрочем, то же самое можно сказать и о любом другом оружии, однако сам он мнит себя ловкачом по части обращения с пистолетом под горячую руку. Однако время от времени показывается в стрелковом клубе. Винчестер было лучшее, что я мог ему подарить, дабы ему было чем похвалиться перед знатоками.

Карл и Марджи были моей семьей – единственными во всем мире людьми, с которыми я мог держать себя естественно, так как они знали обо мне все. Для них мне не надо было кого-то корчить из себя. Мне не приходилось беспокоиться о том, что они замышляют или как будут вести себя по отношению ко мне, если что-то откроется, раз им и так все было уже известно.

Я прошел в гостиную, набросил простыню на стоящую там кушетку, нашел подушку и спал до дневного света.

Меня разбудил вой полицейской сирены под окнами.

Глава 11

Разумеется, так же гудеть могла пожарная машина, «скорая помощь» или на худой конец подросток с одной из этих сигнальных груш на велосипеде, но почему-то я твердо знал, что это полиция. Поэтому свесил ноги с постели, зевнул, почесал в затылке и вслушался в затихающий на улице звук. По крайней мере, жизнь в эти дни не казалась мне тусклой. И все, что потребовалось сделать, чтобы чуть-чуть поразвлечься, это просто-напросто выстрелить в губернатора.

Вскоре выяснилось, что сирена имеет ко мне прямое отношение. Не успела она умолкнуть, как копы принялись названивать в мою входную дверь. Но на данный момент моим халатом владела Марджи. В чулане с зимней одеждой я нашел тяжелую шерстяную робу и облачился с нее, потом огляделся. Гостиная выглядела сценой, которую только что покинула после своего номера стриптизерша. Я подобрал меха, платье и туфли. Платье все еще выглядело как лопнувший кокон, из которого вылезло огромное насекомое. Длинный разрыв позволил разглядеть внутреннюю конструкцию лифа: швы оказались усилены гибким белым корсетом. А я-то всегда удивлялся, почему платья не расползаются; теперь стало ясно. Открыв дверь спальни, я забросил все эти вещи вовнутрь и плотно закрыл дверь.

Копы все еще терзали дверной звонок. Кто-то кому-то приказывал обойти вокруг дома, что, на мой взгляд, выглядело глупо. Если бы я собирался сбежать, то сделал бы это сразу же, как только заслышал сирену. Я взял «Пи-38» со стола и положил его в шкаф у дальней стены, где держал весь мой личный арсенал. Пистолет попал в отличную компанию: четыре ружья, два дробовика и мои автоматические пистолеты – один 45-го, другой 22-го калибра. Я не слишком волновался из-за новой пушки: если им известно достаточно, чтобы проследить «Пи-38» через меня до Уити, то они уже знают слишком много. И кроме того, молодчики типа Уити редко пользуются оружием, выданным на их имя, а посему не было смысла действовать на манер, какие описывают в детективных романах. Здесь был не тот сюжет, который раскручивается благодаря уликам. Моя жизнь зависела не от них, а от людей и тех сделок, которые они проворачивают. Интересно пронаблюдать, как все это сработает. В любом случае пока мне ничего другого не оставалось. Я спустился по лестнице и открыл дверь.

– Только не так быстро, – взмолился я, когда они начали ломиться вовнутрь. – Что стряслось? Сейчас не самое удачное время, чтобы будить людей.

За старшего у них был детектив-лейтенант по имени Флит, внушительного вида мужик средних лет, с волосами цвета песка и очень холодными бледно-голубыми глазами. Первое, что замечаешь, – это глаза. Да и лицо тоже. У них у всех, после некоторого пребывания в силовых структурах, глаза и лица становятся непроницаемыми. Словно это своего рода профессиональная болезнь. Причем парализация лицевых мышц настолько устойчивая, что, когда они улыбаются или смеются – а время от времени такое случается, – кажется, что приходится с неимоверным усилием взламывать эту застывшую маску изнутри.

Я встречал Флита прежде, когда мы соперничали в стрельбе из пистолетов во время городских соревнований. Для копа он был хорошим стрелком. Сегодня с ним явился кто-то еще в штатском. Третий мужчина затаился за мусорными бачками в узкой аллее между зданиями.

Флит подался назад. Я убрал ногу, которой блокировал дверь, дав ей широко открыться, но сам не освободил прохода.

– Которая машина ваша, мистер Найквист? – спросил Флит.

– Голубой «плимут», вон там. А что?

Флит бросил через плечо тому, кто стоял сзади: