Глава 6
Гейл расхохоталась. Потом неторопливо, презрительно повернулась, пересекла комнату, пристально поглядела в зеркало. Поправила перчатки, состроила гримасу, обнаружив пятнышко на ладони, попыталась оттереть его. Отряхнула и разгладила платье.
Серебристо-голубая ткань оказалась, по пристальном рассмотрении, ни чем иным, как плотным штофом! Бабушка моя обивала такой материей диваны и кресла. Современницы обтягивают ею себя самих.
- Сумочку-то верните, - процедила Гейл.
- Не верну.
Гейл окатила меня безмолвным презрением. Поплотнее закуталась в жакет из шкуры снежного человека, сощурила глаза, уставилась в упор:
- Послушайте, довольно дурака валять. Никакого пистолета у вас не водится. И не лгите.
Я впервые получил возможность хорошенько рассмотреть собеседницу в спокойной обстановке и при достаточном освещении. Чрезвычайно привлекательная особа, тоненькая, изящная, чуть выше среднего роста - однако, не в пример покойной сестре, лишь чуть-чуть. Я назвал ее привлекательной, но думаю, выразился неточно. Следовало бы сказать \"очаровательная\".
Ясные, очень большие, голубовато-серый глаза. В меру подведенные, прошу заметить: в меру. Тонкий, аристократический нос. Удлиненное лицо, изящные скулы, немного впалые щеки. Круглолицая дурнушка морит себя голодом, чтобы добиться похожей томной худобы... И понапрасну.
Гейл выглядела бы чистым совершенством, но ее подводил рот. Не был он чересчур большим, излишне чувственным тоже не был, и даже размазанная помада не портила приятного впечатления. Этот рот обладал сильнейшими соблазняющими свойствами, и сразу становилось ясно: его обладательница пользовалась оными напропалую.
С малых лет.
А теперь, дожив до тридцати (плюс-минус годок-другой), сделалась натурой избалованной, предательской, расчетливой, себялюбивой до предела.
Рот неопровержимо свидетельствовал в пользу моего вывода! Записную, профессиональную красотку сразу же и с головой выдают очертания уст.
Впрочем, предаваться психоаналитическим раздумьям не было времени. Всплыл неизбежный вопрос: а ты, храбрец, вообще - вооружен? Покойная Сара, в отличие от старшей сестры, разрешила бы свои сомнения прямо на мосту через Рио-Гранде, но у Гейл, простите за грубость, кишка оказалась тонка. Сия особа никогда и ни при каких обстоятельствах не ринулась бы грудью на дуло заряженного револьвера. Нет уж, Гейл выждала, покуда положение вещей изменилось, дозволило без особого риска разыгрывать отважную и надменную светскую львицу...
Я извлек из кармана вечную ручку, продемонстрировал собеседнице и нагло засунул в другой карман - теперь уже нагрудный, где и положено обретаться орудиям письменности. Вынул беленькую сумку, исследовал содержимое. Обнаружил целую коллекцию удостоверений, где имя не менялось, а фамилии разнились.
Похоже, в девичестве Гейл действительно звали Спрингер. Уроженка Мидлэнда, штат Техас. В докладе Пата Ле-Барона фигурировала Мэри-Джейн Спрингер. Отлично...
Я вернул удостоверения на место, поднял взгляд.
- Если вы колеблетесь, не зная, как обращаться ко мне, - проронила Гейл, - говорите \"миссис Хэндрикс\". Он был последним по счету, и полагаю, что имею право зваться именно так.
- Последним? - переспросил я.
- Пока последним, - холодно усмехнулась женщина. - До того я недолго числилась графиней фон Боом, впоследствии вышла за аргентинского футболиста; первым по порядку значился ковбой Хэнк - единственная настоящая любовь. Я сбежала с ним в семнадцать лет, а месяцем позже бедолага сломал шею, сброшенный норовистой лошадью.
- Не повезло, - брякнул я.
Плечи под меховым жакетом приподнялись и опустились.
- Как сказать... У человека всего лишь одна шея. И, если бы лошадь не опередила, шею Хэнка рано или поздно свернул бы мой папенька. Или мы сами разругались бы насмерть перед расставанием. А так - я храню трепетные, нежные, отменно приятные воспоминания.
Она изрекла вышеприведенную тираду совершенно спокойно. Или меня дурачила, или действительно, смеялась над памятью парня, именовавшегося Хэнком и подарившего ей незабываемый медовый месяц...
Я полюбопытствовал:
- А Сэм - лихой наездник?
- Сэм?!
Она расхохоталась уже неподдельно.
- Вы сочли его ковбоем благодаря сорокадолларовым сапогам со шпорами?
- Нет. И, сами видите, не ошибся. Полное имя Сэма, будьте любезны.
- Сэм Гунтер.
Гейл глубоко вздохнула, давая понять: вы надоели мне.
- Если не отдаете сумочку, верните хоть гребенку, пудреницу и губную помаду. Кроме того, я желала бы пройти в ванную, умыться, привести себя в порядок. После ваших...
Она состроила брезгливую мину.
- Забудьте о ванной, - ответил я.
- Послушайте, дражайший...
- Послушайте, дражайшая, вы пребываете под моим неослабным присмотром. И не рассчитывайте на снисхождение, пока не отдадите искомую вещицу. К несчастью, не успел заметить, куда вы ее припрятали. Следовало наблюдать за субъектами в брюках, а они являли в то время заботу насущную и требовали полной сосредоточенности.
С внезапной яростью Гейл выпалила:
- Да чтоб вы прокисли! Она была моей сестрой! А вы говорите про гибель Дженни таким тоном! Фигляр поганый!
Я покачал головой:
- Прошу прощения. Поверьте, и в мыслях не было паясничать. Я тоже знал Мэри-Джейн. Признаюсь, мимолетно.
Надлежало пожертвовать пешку и сыграть гамбит. Не нравилась мне миссис Хэндрикс, хоть убей; но говорила она вполне искренне. И казалось разумным поведать ей правду. Чистую правду, ничего, кроме правды, но не всю правду, а лишь крохотную частицу.
- Я появился в \"Чихуахуа\", чтобы повстречать Сару. Покойная, видите ли, работала для нас.
Большие, очаровательные, голубовато-серые глаза распахнулись, потом сузились:
- Работала для... Вы, ничтожество! Агент, вербующий проституток, или просто сутенер?
- Славно судите о младшей сестре, ничего не скажешь... Да, я агент. Но другого сорта. И Сара... виноват, Мэри-Джейн, служила агентом... Думали, она пляшет на этой помойке забавы ради?
- Нет, - произнесла Гейл. - Я подумала...
- Что?
Гейл вздохнула:
- Что подумали бы вы сами, если младшая сестра бежит из дому... скажем, в предельно расстроенных чувствах и невменяемом состоянии? А несколько лет спустя узнаете: она выкрасила волосы и раздевается публике на потеху в ночном вертепе?
- Я просто подумал бы.
- Подумал бы! Некоторые друзья - замечательные, черт их побери! - с вурдалачьим удовольствием намекали: прокатились, вот, по Хуаресу и в кабаре \"Чихуахуа\" повидали такое... Нет-нет, мы не вправе пересказывать! Хотя и стоило бы... Нет, извините, не можем! Вот я и уговорила Сэма отправиться в Мексику на пару. Просто не решалась идти в подобный притон одна. Сэм отказывался, брыкался, но я настояла на своем. Ты, говорю, задолжал ей - так имей честности каплю, заплати!
- Задолжал?
Слегка пожав плечами, Гейл пояснила:
- Обычнейший любовный треугольник - только внутрисемейный. Понимаете? Привлекательная старшая сестра - простите за похвальбу - и младшая: неклюжая, застенчивая дылда. И Сэм: высокий, приглядный молодой мужчина. Сперва он приударял за Дженни. То ли забавлялся, то ли на деньги ее положил глаз - после отцовской смерти нам обеим осталось немало. Но именно приударял - не более. А эта дурочка влюбилась без памяти. Увидела принца, распознавшего истинную красоту замарашки-Золушки...
Она внезапно прервала речь.
- Какая гадость... Какую мерзость я сказала! Дженни умерла час назад... Забудьте...
- Ничего не слыхал... Надо полагать, вы отбили Сэма у сестры. Дабы спасти заблудшую бедняжку.
Пожимать плечами, кажется, вошло у Гейл в стойкое правило.
- Возможно. Сама не знаю, чего ради. По благородным соображениям, пожалуй... Только Дженни застигла нас наедине - и врасплох. Понимаете?
Я кивнул.
- Подробности опускаю - вспомнить жутко. Думала, она пристрелит обоих. Размахивала револьвером... У Дженни был собственный револьвер. Она отлично скакала верхом, плавала, как рыба, стреляла, как заправский охотник...
- Дальше.
- Дальше, размахнувшись посильнее, сестра выкинула оружие в окно. От соблазна подальше. И поутру исчезла. Я разыскивала Дженни, как-то раз поймала в Нью-Йорке, попыталась навестить, но девочка захлопнула и замкнула дверь прямо перед моим лицом. Пришлось поневоле оставить ее в покое.
Гейл опять пожала плечами.
- А потом, через несколько лет, начали доноситься гнусные слухи о мексиканском кабаре, варьете... Как это правильно зовут?
Я ухмыльнулся.
- Ночным клубом.
Гейл разгневанно свела брови, но тотчас овладела собой.
- Остальному были свидетелем сами.
Сощурившись, она с изрядной расстановкой произнесла:
- Коль скоро вы правительственный агент, - я верно истолковала намек? - предъявите что-нибудь впечатляющее и вполне убедительное.
- Значков и личных карточек мы не носим. Обладают неприятным свойством высовываться либо вываливаться в самый неподходящий миг.
- Прикажете верить на слово?
- Это значительно облегчило бы жизнь обоим.
- Уж вам-то наверняка облегчило бы! - презрительно обронила Гейл. - Только забываете об одной подробности. Я была очевидицей случившемуся. Мэри-Джейн вовсе не собиралась вам ничего передавать. И говорить не собиралась. Вы торчали рядом, она глядела на вас в упор, а потом отвернулась. Ко мне. Извольте объясниться, господин самозванец.
- Не объяснюсь, - ответил я. Ибо незачем. Гейл нахмурилась:
- Это как понимать?
- Очень просто. Прошу, когда предстоящая процедура завершится, иметь в виду: вам открыли чистейшую истину. Я действительно состою на секретной службе у правительства Соединенных Штатов. И попросил вручить мне известную вещь, равно как и сообщить сведения, переданные вашей сестрой. Агентом той же самой тайной организации, в которой числюсь я. Таковы факты. Вероятно, их не следовало излагать, и мне закатят хорошую, заслуженную взбучку, но все же кладу карты на стол и всепокорнейше прошу...
- Дражайший! Вы считаете меня прирожденной и непроходимой дурой? Поверить подобному безо всяких доказательств?
- О да, - вздохнул я. - Вы - дура. Утонченная, хитрая дура, полагающая всех без исключения мужчин лжецами, боящаяся в критическую минуту положиться на чье-либо честное слово. Я дал вам последнюю возможность. Ибо чту память покойной Мэри-Джейн.
Гейл окрысилась:
- Господи, помилуй, это вы дурак! Прикажете верить незнакомцу, впервые встреченному в толпе отъявленного сброда? Бросившему друга на произвол судьбы?
- Не судите, и да не судимы будете. В особенности, не судите о вещах, в которых не смыслите ни черта. Если футбольная команда борется за победу, игрок намерен ударить по воротам, а где-то позади товарища сбивают с ног - что же, по-вашему, нападающий остановится, обернется и ринется подымать упавшего? Чушь!
- Разные вещи! Разные! Это... Не знаю правил вашей игры, но это ведь не футбол!
- Конечно. Только и вы - не мяч. Понимаете? Увы и ах, она понимала навряд ли. Я огляделся, ища нечто, почти неизменно имеющееся в гостиничных номерах. Обнаружить искомое удалось не сразу, но пристальное изучение комнаты убедило: изящно переплетенная Библия покоится в ящике скрипучего комода.
Я положил руку на Священное Писание и, не отрывая глаз от женщины, произнес:
- Клянусь и присягаю: изложенное мною - правда, чистая правда и ничего, кроме правды. Господь свидетель.
И водворил Библию на место.
Последовало долгое безмолвие. Затем Гейл решительно замотала головой. Толковать надлежало так: я воробей стреляный, на мякине провести не получится.
- Мэри-Джейн, - тихо сказала Гейл, - не намеревалась отдавать и сообщать вам ничего! И верить голословным россказням не стану. Докажите!
- Достаточно убедительные доказательства мне удастся получить \"и предъявить часа через два. Или через два дня - как посчастливится. А я не в состоянии следить за вами двое суток. Следить, понимаете ли, приходится непрерывно - иначе вы сотворите что-нибудь с известной вещицей или отколете номер похлеще... Мы оба измотаемся до упаду. Не упоминаю таких мелочей, как еда, сон, отправление природных потребностей... Слушайте внимательно. Убежден: Мэри-Джейн отрастила на меня зуб. Длиною со слоновий бивень. И не пожелала разговаривать из чисто личной неприязни... Однажды, в Сан-Антонио, вышла ошибка. Я счел вашу сестру неприятельским разведчиком...
Рассказ о приключениях двухлетней давности не отнял много времени.
- ...Разумеется, все произошло прежде, нежели прилюдное раздевание стало оперативной задачей Мэри-Джейн. Поражаюсь подобной злопамятности, но только ею и могу объяснить нынешний случай. Слишком унизительным показался, наверное, первый настоящий обыск.
Я по-прежнему говорил правду - надеялся, что говорю правду, ибо телефонная беседа с Маком наталкивала на очевидный вывод.
Колеблясь, не сводя с меня взора, Гейл полюбопытствовала:
- А почему, собственно, вы и Дженни столкнулись в Сан-Антонио?
- Здесь уж извините, промолчу. Совершенно секретно.
- В каком агентстве или бюро вы служите?
- Смотри предыдущий параграф.
- Но, если вы и впрямь работаете на правительство, зачем похитили меня бандитским образом? Револьвером пугали? Тьфу, ручкой паршивой!
- Во-первых, не хотел осложнений и помех, покуда не получу необходимых сведений. Во-вторых, на вопрос о месте службы отвечу самым косвенным намеком: начальство категорически запрещает просить помощи у иных, похожих на наше, государственных учреждений. Только при жесточайшей нужде. Которой и не дозволили возникнуть. Использовав бандитские приемы. Убедил?
Молчание.
- Гейл, я уже рассказал больше, нежели должен или вправе. Можно задать миллион вопросов. И ни на единый ответа не получите. Либо не буду знать, что ответить, либо не смогу. Просто посмотрите на меня пристально и решите сами: лгут вам или нет. Не теряйте времени. Шевелите мозгами... Ну? Поверьте же!
И я немедленно понял: переиграно. Словечко \"поверьте\" погубило весь мой гамбит. Его можно использовать - иногда, лишь единожды и с огромной осторожностью. Только нынче оно все чаще звучит в устах подонков, предателей, коммунистов, уголовников и мелких обманщиков. Грязным это словечко сделалось. Разумный человек пошлет вас ко всем чертям, услыхав мягко и вкрадчиво произнесенное \"поверьте\". А Гейл была человеком разумным.
- Нет! - произнесла она.
Я вздохнул глубоко, точно вынырнувший гиппопотам.
- Ну-с... В эдаком разе... Кажется, возникает закономерность. Всякий раз, начиная знакомство с урожденной Спрингер, я вынужден попросить ее раздеться.
Ошарашенная Гейл остолбенела.
- Дражайший...
- Разоблачиться. Устроить стриптиз. Как выражался конферансье? \"Донага!\" Добро пожаловать на сцену.
Гейл отступила на шаг\" ударилась о комод. Выпрямилась. Прямо воплощение оскорбленного достоинства...
- Милейший!..
- Послушайте, не разыгрывайте простушку. Вы - не Мэри-Джейн. Вы переспали с четырьмя законными супругами и Сэмом Гунтером. Это равняется пяти. По самому скромному подсчету... Кстати, не вздумайте завопить, ринуться к телефону или учинить нечто подобное. Очутитесь на полу, оглушенная крепко и основательно. Между прочим, - ухмыльнулся я, стараясь казаться елико возможно похабнее, - сделаетесь бесчувственны и беспомощны...
- Вы не осмелитесь! - прошипела Гейл. - Новое надувательство...
Что верно, то верно: я блефовал. И не впервые. Уже выдавал вечное перо за шестизарядный револьвер. А Гейл была не из тех, кого можно \"купить\" повторно. Девка отлично уразумела: за разбойничьей внешностью кроется хрупкая поэтическая натура.
Касайся возникшее затруднение только личного досмотра, я, пожалуй, продолжил бы урезонивать мирно и миндальничать напропалую. Но следовало не только отыскать и отобрать: надлежало получить сведения словесные.
А для этого надобно произвести соответствующий эффект. Потрясающий. В самом прямом и буквальном смысле... Вдобавок, высокомерная, презрительная болтовня Гейл и впрямь начинала раздражать.
Я сделал проворный шаг, оскалился, разодрал серебристое вечернее платье.
Глава 7
Это вполне могло бы сойти за новый подвиг Геракла. Гейл облачалась не для стриптиза, на строгих одеяниях змейки отсутствуют; портняжка то ли был храбрым, то ли нет - Бог весть, - но уж умелым оказался несомненно. Сшил на совесть и славу. А материалом послужил, как уже упоминалось, обойный штоф, не протиравшийся на бабушкиных креслах десятилетиями!
\"Разодрал\" - чересчур сильно сказано, и прошу прощения за случайное хвастовство. Я лишь немного надорвал платье у ворота (чудом не надорвав собственный живот) и стянул его с женщины - сверху вниз, точно шкуру со зверя снимал \"чулком\".
Пролетело целое мгновение, прежде нежели Гейл осознала, что же именно творится. Затем она вцепилась в сдергиваемое платье. Воспоследовала безмолвная и малопочтенная борьба между мужчиной и женщиной. Под конец, я исхитрился ухватить оба запястья Гейл в левую руку, а правой сызнова принялся разрушать произведение безвестного швеца. Платье соскользнуло до талии. Покорный слуга резко дернул обойный штоф, стараясь повредить наиболее уязвимые части; на деле проверяя справедливость пословицы \"где тонко - там и рвется\".
Тонко было сбоку. Я рванул в последний раз - и платье лопнуло до нижней кромки подола. С подрубленной кромкой поделать я не сумел ничего, но и надобности в этом не замечалось. Платье обрушилось на пол.
Я отступил и обозрел плоды трудов своих. Непроизвольно рванувшись вперед, Гейл осеклась, уразумела, что ногти в ход пускать и бесполезно, и небезопасно.
Мы созерцали друг друга. Женщина выглядела почти забавно - в длинных белых перчатках, синих туфлях с каблуками-шпильками, лифчике, пояске, уснащенном подвязками, и чулках. Точь-в-точь одна из идиотских псевдопорнографических открыток, приклеиваемых на стенках дешевых кабачков.
Только модели на упомянутых фото чуток соблазнительнее. Не подумайте, пожалуйста, будто Гейл не блистала красотой и свежестью - напротив! Я вновь неверно выразился: модели на упомянутых фото улыбчивы, задорны и юны. А передо мною стояла женщина взрослая\" прелестная и разъяренная донельзя. Я осклабился:
- Будьте добры, донага!
Онемевшая от унижения и злости, Гейл попала в положение, обычно определяемое: куда ни кинь - везде клин. Будучи одета на вышеописанный лад, она и предпринять-то ничего не могла, ибо всякая попытка ругаться или драться оказалась бы одновременно смехотворной и возбуждающей для стоящего напротив негодяя... Повторяю: Гейл была женщиной разумной.
А потому вздохнула - глубоко и прерывисто; заставила себя рассмеяться. Правда, искреннего веселья гораздо больше сыскалось бы даже в хохоте проголодавшейся гиены.
- Ну и ну! - сказала Гейл, утихомирившись. - Да вы и впрямь человек действия!
- Вам честно предоставили все мыслимые шансы. Вам доказывали. Вас умасливали. Перед вами клялись на Библии. Мало, мало, мало!.. В последний раз: отдадите нужную мне вещь по-хорошему, или раздеть силой и обыскать с полной дотошностью?
Гейл скривилась.
- Будьте вы неладны! Платье стоило сто семьдесят пять долларов, а куплено было в Далласе неделю назад. Впервые надела!
Она помолчала и прибавила:
- Не думайте, что я стану вести заведомо проигрышную баталию из-за трусиков и бюстгальтера. Берите.
Гейл сунула два пальца в самое банальное место - под лифчик. Извлекла маленький предмет. Протянула мне.
Предмет оказался крошечным стальным цилиндром, с липкой лентой, позволявшей приклеить вещицу на затылке. И надежно, между прочим, приклеить. И не только на затылке, а где заблагорассудится.
Внутри цилиндра обретался ролик микропленки. Уж и не знаю, как умудрялись орудовать шпионы былых времен, понятия не имевшие о фотоаппаратах \"Минске\"...
Я поднял взгляд.
Гейл неторопливо стягивала длинные, достигавшие локтей перчатки.
Светская дама, внезапно вылетевшая вон из платья, может служить уморительным зрелищем, однако просто прелестная женщина, которая стоит перед вами в ослепительном нижнем белье - совсем иное дело. Она бывает неотразима. Или поразительна. И никогда не бывает смехотворна.
Отнюдь не смущенная своей полунаготой, Гейл приблизилась - вполне спокойно, - встала рядом, извлекла из белой сумочки сигареты и зажигалку. Я не препятствовал.
- Что здесь? - осведомилась Гейл.
На пленке, столь крошечной, что и развернуть ее было затруднительно, виднелось только пять отснятых кадров. Я лишь угадал, что на первом обретается некая надпись. Прочесть ее невооруженным глазом и мечтать не приходилось. Я скатал пленку, вернул в цилиндр, завинтил крышечку. Спрятал цилиндр во внутреннем кармане.
- Тебя это не касается, да и меня, пожалуй, тоже. В любом случае, без особого проектора не разглядеть. А проектор, сама понимаешь, недоступен.
Последнее утверждение уже отдавало преднамеренной ложью. Бывший профессиональный фотограф, я при всякой возможности беру в путь уйму полезных принадлежностей. В их числе - и ахроматический увеличитель, способный сослужить вполне удовлетворительную службу. Но сейчас надлежало заниматься вещами поважнее.
- Выкладывай остальное, - потребовал я. Неторопливо ухмыльнувшись, Гейл затянулась, выдохнула дым. Прямо в лицо вашему покорному слуге. Она была красивой, при данных обстоятельствах чересчур тепло одетой женщиной... И сознавала это.
- Попробуй, заставь, - молвила Гейл. Я обреченно махнул рукой:
- Жизнь тебя хоть чему-нибудь учит? Глаза женщины сузилась:
- Поясни!
- Неужто не понимаешь? Ведь не мытьем, так катаньем я из тебя вытрясу все до последнего словечка.
- Похоже...
Новая струя пущенного мне в физиономию табачного дыма.
- Похоже, кто-то кого-то намеревается истязать? Как лю-бо-пытно! Любо-пытки... Любовные пытки...
- Слушай, дура, - назидательно изрек я, - давай не будем ерничать по этому поводу. Сперва узнай, что значит \"пытки\", а потом шути. Ежели не передумаешь...
Гейл широко улыбнулась:
- Покажи... Может, и не передумаю! Я, разумеется, временно ошарашил ее, встряхнув и вышвырнув из платья вон. Однако милая особа восстановила душевное равновесие с поразительной быстротой. Лишиться дорогой одежды - невелика трагедия. Вне сомнения, Гейл уже не раз и не два изорвала, измарала, повредила чудесное, с иголочки, платьице... Образ жизни должен был сказываться... И всякий раз она заставляла мужчину горько пожалеть о причиненном ущербе. Заплатить. И от меня попытается требовать платы - сейчас или попозже. А пока что разгуливает перед провинившимся полуголая, игриво болтает к нагло дымит сигаретой.
Дразнит, стало быть...
- Ну, расскажи хотя бы! - промурлыкала Гейл. - Расскажи о пытках?
- Отлично. Имеются две главные разновидности. Первая - безотказна. Правда, требует, определенных условий и времени. Заключается она в том, что допрашиваемого сламывают постепенно, причиняя невыносимую боль и страшные, однако не смертельные увечья. Долгие, нескончаемые часы, день за днем... Истязания сопровождаются преднамеренными унижениями и лишениями. Это значительно усиливает воздействие, оказываемое на психику. Выстоять не способен никто. Россказни о несгибаемых героях - лживая пропаганда, процветающая, как правило, во время войны, дабы солдаты, угодившие в плен, равнялись на вымышленных сверхлюдей и молчали подольше...
Гейл слушала с неподдельным любопытством.
- Я упомянул войну. Отважные, стойкие подпольщики выдавали всех товарищей поголовно, сведя достаточно продолжительное знакомство с гестапо. Это, разумеется, учитывалось, и задания поручали маленьким отрядам или группам, члены которых рассыпались кто куда и ускользали, едва лишь немцы захватывали хоть одного из диверсантов.
Гейл поднесла сигарету к губам:
- Продолжайте, профессор.
- Продолжаю. Никто не вправе порицать, а тем паче - судить человека, заговорившего под жестокими и продолжительными пытками. Упрекнуть его можно лишь в одном: угораздило же попасться противнику живым! В нашем деле агент, располагающий секретной либо просто важной информацией, обязан при неминуемой угрозе пленения покончить с собой. Для каковой цели снабжается всеми нужными средствами. Единственный надежный способ не выдать государственной либо военной тайны.
- Получается, - осведомилась Гейл, - ты намерен пытать меня сутки напролет?
Голос женщины прозвучал немного натянуто. Самую малость.
Я покачал головой.
- Невнимательная вы студентка... Получай за \"профессора\"...
- Ибо, повторяю: для этого нужны определенные условия и время. Ни тем, ни другим, увы, не располагаю. Но я ведь упомянул две главные разновидности.
- Что это значит?!
- Можно обойтись безо всяких ужасов. Да ты бы и не выдержала продолжительного допроса. Красивые женщины хрупки, легко уязвимы... В этом, кстати, заключается разновидность вторая.
- ?!
- Пытка сводится к обоюдному соглашению.
- Не понимаю.
- Допрашиваемому - или допрашиваемой, - поясняют во всех подробностях, что именно с ним либо с нею, сотворят, если упрется и возьмет рот на замок. Доказывают: мы готовы, способны и жаждем это проделать. А потом ставят перед выбором: выкладывай немного сведений - возможно, совсем пустячных - или сноси адскую боль и получай непоправимые телесные повреждения. Уразумела?
- Ты, видимо, не считаешь мои сведения пустячными, - резко возразила Гейл.
Она дышала прерывисто, но старалась говорить с уверенностью:
- Ты не посмеешь! Особенно, если ты и впрямь правительственный агент!
- Бога ради, Гейл! Опомнись! Если я действительно правительственный агент - о чем же беспокоиться? Выкладывай! Со спокойной душой! Это еще, между прочим, и твой гражданский долг.
Я выдержал паузу.
- Ну-с?
Сверкнув глазами, Гейл брякнула:
- Пошел ты!
Я вздохнул, склонился, подобрал с пола безнадежно испорченное платье. Разорвано сверху донизу, ткань свисает клочьями, болтается выдранная внутренняя лямка...
- Посмотри, Гейл. Пять минут назад это было изысканным вечерним нарядом. Теперь это - уродливая тряпка. Сейчас передо мною - красивая молодая женщина. Через пять минут...
Я выдержал новую паузу - многозначительную.
- Сукин сын! - прошептала Гейл.
- Мне доводилось видать подобное прежде, - с напускной неохотой сообщил покорный слуга. - Прелестная девочка стоит гордо выпрямившись и бросает презрительный вызов палачам. Вроде некоторых... А минуту спустя на полу корчится человекообразный кусок сырого мяса, который истекает кровью, молит о пощаде и готов на все... Но проку уже мало. Нос отрезан, зубы выбиты все до единого. А к носу вдобавок весьма часто отрезают уши, груди, и так далее... При нынешнем уровне пластической хирургии тебя сумеют отчасти починить - но лишь отчасти. Лечение тоже будет неприятным, не сомневайся...
Раздавив окурок в стоявшей поблизости пепельнице, Гейл процедила:
- Сволочь! Поганый, паскудный садист!
Я промолчал. Она, разумеется, еще не утратила последней надежды. Угрозы могли обернуться очередным блефом. В конце концов, я просто порвал ей новое платье. А это еще не значит, что у человека достанет совести - точней, бессовестности - растерзать женское лицо.
Но игрока из Гейл не получилось бы. Девочка не любила и не умела рисковать по-настоящему. Да еще на подобную ставку.
Мне даже не пришлось давать циркового представления, хотя кресло, чей подлокотник я смог бы переломить ребром ладони, стояло рядом, облюбованное и придвинутое заранее.
Плечи Гейл обмякли, опустились. Голова поникла.
- Сукин сын, - вымолвила она, глядя в сторону, - сукин сын и вонючий подлец, тебе что-нибудь говорит название \"Вигвам\"?
- \"Вигвама?
Я поспешно вынул знаменитое вечное перо и блокнот. Сделал пометку.
- Пишется, как индейский вигвам?
- Она сказала: \"Отвези это в \"Вигвам\", в Кариньосо, штат Новая Мексика. Новая дата: тринадцатое декабря\".
Косвенный, однако тем более подробный ответ.
- Вигвам... - бормотал я, записывая. - Кариньосо... Хм, я только нынче утром его миновал... Тринадцатое декабря.
- Не перебивай, чтоб тебе! - взорвалась Гейл, по-прежнему избегая встречаться взглядами. - Так сказала Дженни. Затем она помолчала и прибавила, уже с трудом: \"Тринадцатое декабря. Какое сегодня число? Если это случится, то я умерла всего несколькими днями раньше. Помоги остановить. Помоги, \"ты обязана\".
- \"...Помоги, ты обязана\", - повторил я и поставил точку в блокноте. - Дальше.
- Дальше - тишина, - сказала Гейл. - Ты читал \"Гамлета\", подонок?
- Читал. Дальше, получается, Мэри-Джейн умерла.
- Скажи, - почти жалобно осведомилась Гейл, - скажи... ты и правда избивал бы меня, резал, жег? Или снова запугивал?
Я заколебался. Конечно, запугивал. Да и незачем было применять крайние меры. Коль женщина продолжает молчать после подобных угроз, ее не расколешь, не имея подходящих условий. Посреди кишащего постояльцами и служащими отеля \"Paso del Norte\" о камере пыток мечтать не приходилось. А в довершение, пускаться на эдакие деяния даже не зная, оправдает ли цель затраченные средства, не в моем вкусе. Я заполучил фотопленку, а информация, хранившаяся в голове Гейл, не могла прокиснуть или заплесневеть. Связался бы с Вашингтоном, уведомил Мака, а тот, ежели требуется, прислал бы другого работника, с другим заданием. Доставить женщину в столицу либо допросить на месте...
Но, к счастью, Гейл отнюдь не отличалась героизмом, и хватило простого словесного нажима. Лживого. Но сберегшего многим уйму времени.
Прочитав на моей физиономии непроизвольный и правдивый ответ, женщина быстро сказала:
- Неважно! Можешь промолчать. Но, пожалуйста, дай стаканчик чего-нибудь покрепче и принеси хоть купальный халат!
Пока я исследовал стенной шкаф, разыскивая одежку и выпивку, в дверь комнаты дважды постучали.
Глава 8
Я отшвырнул снятый с крючка халат, кинулся к изножью кровати и нашарил в своем раскрытом саквояже, среди скомканных носков и маек, заряженный револьвер. Стук повторился. На сей раз он был тройным.
Простейший опознавательный стук - мы часто им пользуемся. Два плюс три. Чтобы парень, притаившийся внутри, не перенервничал и не вздумал поприветствовать парня, который топчется снаружи, выстрелом или ударом ножа, Я рассудил, что явился Ле-Барон, засунул курносый тридцативосьмикалиберный револьвер за пояс и отправился встречать нежданного гостя.
Вошел Мак.
Я ошеломленно притворил за его спиною дверь. Должно быть, я изумился, и не на шутку. Поймите: Мак очень редко совершает вылазки во чисто поле. Обычно вы созерцаете его лишь за письменным столом в кабинете. Зрелище не слишком впечатляющее: просто пожилой, худой, седовласый и чернобровый мужчина в сером костюме. Точно в таком, в каком предстал нам сейчас... Еще Мака можно услышать по телефону. Можно получить от него шифрованную депешу. Но повстречать прямо в гуще событий!..
Покорного слугу он и взглядом не удостоил. Выражение Маковской физиономии свидетельствовало: шефу требуется некто иной, чьим благополучием и безопасностью Мак весьма озабочен. Наконец беспокойный взор его наткнулся на стоящую в неглиже хорошенькую женщину. Справедливости ради отмечу, что не заметить Гейл прямо с порога было чертовски затруднительно.
Губы Мака сжались в узкую сердитую полоску. Мак быстро прошагал к постели, подхватил брошенный мною халат, поднес Гейл, расправил и заботливо помог надеть. Гейл просунула руки в рукава, запахнула полы, затянула пояс.
- Миссис Хэндрикс? - осведомился Мак, удостоверившись, что собеседница вернулась в рамки приличия.
Гейл удивленно посмотрела на Мака, недоумевая, откуда незнакомцу известно ее имя.
- Да. Меня зовут Гейл Хэндрикс.
- А меня - Макдональд.
Отъявленная и беззастенчивая ложь. Я однажды узнал настоящее имя своего руководителя - по чистой случайности - и уверяю: оно даже приставкой \"Мак\" не начинается. Впрочем, это неважно.
В голосе шефа сквозили неподдельное участие и тревога.
- Узнав, как вас увлекли сюда против воли, я немедля заторопился на помощь - но, увы, кажется, опоздал...
Мак прочистил горло, увидал охладелые останки серебристого платья, небрежно кинутого мною на спинку стула. Удостоил взглядом - укоризненным - покорного слугу. Негодующим голосом изрек:
- Мои люди, миссис Хэндрикс, иногда позволяют себе поступки, не предусмотренные приказами. Весьма сожалею...
Стоя подле двери навытяжку, словно рядовой, которому объявляют дисциплинарное взыскание, я поедал Мака глазами и не придавал значения ни одному его слову. Ибо сразу понял, что грядет самая заурядная обработка по принципу \"добрый следователь и злобный следователь\". И гадал, куда именно пристроили в отсутствие мое потайной микрофон.
Разумеется, Мак подслушивал. Он возник на сцене чересчур уж своевременно. Совпадения такого рода приключаются только в скучнейших драмах эпохи классицизма.
Ждал, покуда я не выпотрошу пленницу, а потом поспешил помочь, выручить, извиниться и рассыпаться в любезностях. За мой счет.
Мака трудно было винить. Ему просто не желалось, чтобы респектабельная особь женского пола подняла содом и начала просить заступничества у всех техасских сенаторов и конгрессменов.
И, безусловно. Мак мог бы вмешаться в самом начале. Явиться, как бог из машины, учинить мне жестокий разнос (превышение служебных полномочий!), предъявить удостоверение и воззвать к патриотическим чувствам Гейл.
Но тогда уж, дорогие мои\" это не был бы Мак!
Он учинил двойную проверку. Позволил мне чуть ли не клещами выуживать нужные вещи и сведения, а потом возник в дверях на манер странствующего рыцаря, излучая благожелательность и сострадание, мгновенно завоевывая доверие объекта, исподволь убеждаясь, что объект выложил чистую правду.
Оставалось лишь даваться диву, за каким лешим понесло Мака через две тысячи миль, разделяющих Эль-Пасо и Вашингтон. И каким образом подсунули \"жучка\". И чего ради? В конце концов, я не получал распоряжения доставить в номер Сарину сестрицу...
- Ваши люди... - сказала Гейл. - Но кто Вы, господин Макдональд, и чем занимаетесь? Мак запустил руку в карман.
- Думается это удостоверение убедит вас. Предупреждаю: при данных обстоятельствах я обязан предъявить его, но вы, в свой черед, обязаны все позабыть. Изучив документ, фальшивый от первой буквы до последней точки, женщина с облегченным вздохом возвратила Маку темную книжечку.
- Конечно, господин Макдональд. Я понимаю... Но скажите, неужели этот бандюга и впрямь правительственный агент?
Мак ответил весьма поспешно:
- Видите ли... Миссис Хэндрикс, вы должны понять: люди, обученные выполнять особые задания, люди, поневоле привыкшие прибегать к насилию, зачастую... Переступают некую грань. Остановиться вовремя не могут.
- Понимаю. Как натасканные волкодавы.
- Быть может... Между прочим, перед вами один из лучших работников. Зовут его Мэттью Хелмом, он обладатель отличного послужного списка.
- Моя сестра... Этот громила говорил, Джейн тоже у вас работала. Верно или нет?
- Верно. Или нет. Пока не знаю.
- Что-о?
С намеренной, внушительной расстановкой Мак произнес:
- Мэри-Джейн Спрингер, или Сару - это ее кодовое имя... Кстати, кодовое имя господина Хелма - Эрик... - Да, или Сару, отправили в Хуарес проследить за некой личностью, которую мы заподозрили в шпионаже. Клуб \"Чихуахуа\" служил этому человеку чем-то наподобие главного штаба.
- Но почему в Мексику?..
- Юго-запад Соединенных Штатов, - пояснил Мак, - изобилует засекреченными военными и государственными объектами. Чрезвычайно интересующими противную сторону.
- Знаю, - процедила Гейл. - По техасским пустошам, говорят, плодится новая порода кроликов. Радиоактивных. Светятся в темноте. Очень удобно целиться, если охотишься по ночам.
- Ага, - согласился Мак. - Вернемся, однако же, к нашим баранам... Сара, уроженка Техаса, хорошо знала окрестности и бегло говорила по-испански.
Задание, вполне объяснимо, досталось именно ей. А некоторое время спустя другое государственное учреждение, ведающее вопросами безопасности, заподозрило, что в \"Чихуахуа\" начали орудовать сразу двое вражеских разведчиков. Заподозрило не без оснований. Новые отпечатки пальцев, пересланные нам по служебным каналам, полностью совпадали с имевшимися в личном деле вашей сестры.
- Но...
Мак не дал Гейл продолжить.
- Не могу сказать, будто слишком разволновался, миссис Хэндрикс. Такое случается. Коллеги следили за кабаре \"Чихуахуа\" по совсем иному поводу, но поведение Сары наверняка показалось им любопытным... Я встретился и посоветовался с директором упомянутого бюро. Директор был весьма уклончив - такие люди всегда уклончивы. Не допустил меня к секретным картотекам, не назвал своих агентов, работающих в Хуаресе. Даже докладов соответствующих полностью не показал. Только выдержки. Но хватило и этого...
Брови Гейл начали медленно подыматься.
- Между означенными выдержками и докладами Сары имелись резкие и чрезвычайно красноречивые расхождения.
- Расхождения? - визгливо спросила Гейл. - Какие расхождения?
- Сарины отчеты об операциях и связях в \"Чихуахуа\" противоречили соответствующим отчетам наших коллег. Иными словами: либо те, либо другие отчеты были фальшивками.
- Значит, и другие...
- Ничто ничего не значило до известного часа. Других тоже проверяли - с пристрастием, не беспокойтесь. А я вызвал по телефону мистера Хелма, ехавшего на юг, и попросил свернуть в городок Эль-Пасо, чтобы извлечь Мэри-Джейн из Хуареса и доставить в эту вот комнату.
Мак приблизился к стене и снял висевшую на ней картину в дешевой багетовой раме. Явил нашему обозрению притаившийся под веселым пейзажем потайной микрофон.
- Записывающее оборудование - по соседству.
Подобные случаи требуют безукоризненно точно увековечить каждое произнесенное слово... Из Вашингтона я, кстати, прибыл руководить следствием и судом. В нашем деле на измену смотрят очень сурово. Гейл облизнула губы:
- Получается... Вы считаете... Вы просто загодя признаете Дженни виновной? Без доказательств?!
- Доказательства, миссис Хэндрикс? - вкрадчиво спросил Мак.
И протянул руку в мою сторону, ладонью кверху. Я давно держал металлический цилиндрик наготове, понимая: он вот-вот понадобится. Передал микропленку Маку. Тот вознес хромированную улику и вопросил:
- Каких вам еще доказательств? Мистер Хелм, поспешу добавить, очутился в клубе \"Чихуахуа\" отнюдь не случайно. Мы знали, когда эта пленка должна перейти из рук в руки. Сара служила посредницей, ибо неприятельский разведчик осторожен и любит играть наверняка. Не жаждет орудовать лично, если есть хоть малейшая опасность.