— Кто?

Она расхохоталась в ответ на его замешательство: — Приезжал он раза три, в первый визит Гарри представил его как Билли, а я спросила: «Билли кто?» Тогда они засмеялись и Гарри объявил: «Верно. Билли Кто». С тех пор мы его так и звали. Шутки шутками, но я поняла, что Гарри не хотел открывать его настоящую фамилию.

— Чем вы занимались, когда он приезжал?

— О, обычно он появлялся перед обедом. Мы с Гарри ездили за ним на станцию. Немного выпивали в трактире, потом ели. После обычно втроем шли гулять, но иногда я оставалась прибрать в доме и приготовить ужин, а вечером мы отвозили Билли обратно на вокзал.

— Он уезжал в Лондон?

— Не знаю. Когда Гарри шел его провожать, я оставалась в машине.

— На этом настаивал Гарри?

— Нет. Просто так было.

— Расскажите мне все, что вы знаете об этом Билли. Как он выглядел. Что вы вместе с ним и Гарри делали, о чем говорили.

— Ничего себе приказ!

— Попробуйте.

Лили попробовала, и с помощью Гримстера кое-что прояснилось. Краткий словесный портрет Билли у Гримстера уже был, и ее описание с ним совпадало. Получался мужчина лет тридцати, невысокий, на вид обшарпанный, в плисовых штанах, темном свитере и штормовке, с копной льняных волос и жиденькой бородкой. Образованный, язык хорошо подвешен, остроумный. «Шутник», так Лили его прозвала. Вина он не пил, налегал на пиво. С ума сходил от птиц и зверей. У Лили создалось впечатление, что его работа так или иначе связана с ними. Однажды на ее глазах Гарри дал ему пять фунтов на пожертвование в фонд охраны природы. Нахальный тип. Стоило Гарри выйти из комнаты, как Билли набрасывался на Лили, пытался обнять и поцеловать. На ее жалобы Диллинг только смеялся и говорил: «Это Билли так, для вида. Если бы ты расстелилась перед ним, он удрал бы за тридевять земель». Билли обладал хорошим голосом. Иногда на прогулках он пел. Если был пьян, пел и похабные песни. Хотя он был явно моложе Гарри, у Лили создалось впечатление, что знакомы они давно: вспоминали швейцарские скалы, по которым лазили когда-то, выходные, которые провели вместе, наблюдая за птицами, пирушки, на которых бывали. Но ничего определенного Лили о нем не знала; понятия не имела, где он жил, чем занимался, был холост или женат. Он трижды приезжал к Гарри, вероятно по старой дружбе, и все. Они никогда не говорили о делах, присутствие Лили их не стесняло.

— Как у Билли с деньгами? — спросил Гримстер. — Как, по-вашему, он богат?

— Знаю только, что относится к деньгам равнодушно. Бывало, в пивной занимал у Гарри пару фунтов — вечно порывался выписать за них чек, но Гарри в ответ только хохотал. Так они подшучивали друг над другом.

— Вы не пытались узнать, в чем тут дело?

— Нет. Я всегда догадывалась, о чем Гарри хочет умолчать. Он так хорошо ко мне относился, что я позволяла ему иметь от меня секреты. Мало-помалу он научил меня уважать тайны других. Да и сам он никогда не выпытывал, что я делала до него. Кто, например, у меня был, с кем я дружила. Даже имя моей бывшей соседки Ады он не пытался узнать — я сама сказала.

Гримстер мысленно отметил, что среди оплаченных чеков Диллинга должны быть два-три на подлинное имя Билли. Вдруг он ощутил, что смутная тень недоверия впервые легла на их внешне безукоризненные отношения, и решил подхлестнуть Лили, выбить ее из седла, показать, что они не просто забавляются, дать ей понять — если она что-то скрывает, пусть не ждет пощады.

— Вернемся к последнему дню перед вашим отъездом в Лондон, к пятнице, — произнес он. — К последним суткам, проведенным вами вместе с Гарри. Что вы скажете, если я заявлю, что вы провели их не так, как описываете? Если скажу, что вы взяли машину и вместе с Диллингом надолго уехали? И не только скажу, но и докажу?

Спокойно, без колебаний, она спросила:

— По-вашему, я вру?

— Да.

Лили засмеялась.

— Вы с ума сошли, Джонни! Зачем мне врать? — И вдруг вполне серьезно добавила: — Неужели вы правда считаете меня лгуньей?

Гримстер встал и выключил магнитофон.

— Нет, не считаю.

— Слава Богу! — В ее словах звучало негодование; решив вступиться за себя и одновременно доказать Гримстеру, что подобных обвинений не потерпит, девушка ледяным голосом отрезала: — Иначе я перестала бы считать вас порядочным человеком.

— Забудем об этом. — Гримстер поспешил переменить тему. Попытка выбить Лили из седла обернулась против него самого. Он не хотел, чтобы девушка оказалась лгуньей, и, как это ни странно, предпочел бы сохранить ее расположение к себе. Лили нравилась Гримстеру, поэтому он стремился понравиться ей тоже. Такое с ним случалось не часто.

— Пойдемте, — позвал он. — Я отвезу вас в Барнстепл. Заедем в ресторан, а потом в парикмахерскую.



Они добрались до Барнстепла по залитой дождем долине реки Тау, пообедали в отеле «Империал». Потом Гримстер довез Лили до парикмахерской.

Пока ей мыли и сушили волосы, Лили отдыхала, лениво перебирая в уме события последних дней. Если не считать нескольких минут на чердаке, когда она разглядывала вещи Гарри, Лили была счастлива, происходящее приятно ее возбуждало. И впрямь лестно быть гвоздем программы, когда магнитофон включен и Джонни задает вопросы наполовину бессмысленные. Он тоже хороший, но не такой, как Гарри. Гарри, насколько она понимала, жить без нее не мог, хотя кое-что и скрывал от нее. Впрочем, она все равно бы не поняла его тайн. Джонни же и виду не подает, что она ему нравится. Не выказывает никаких намеков на расположение. Галантный и вежливый, а внутри твердый, как скала… Женщины чувствуют это интуитивно, говорила она себе. И еще: Лили могла поспорить, что в этом виновата любовь. Гримстер не был ни помолвлен, ни женат, не имел подруги. Странно. За таким пошли бы многие женщины. Лили закрыла глаза, смакуя легко пришедшую мысль о близости с Джонни. После смерти Диллинга она до боли скучала по его любви — иногда ей даже казалось, что любой мужчина способен довести ее до экстаза, возникавшего в интимные минуты с Гарри. Гарри первым этого добился, но она была не настолько глупа, чтобы считать его незаменимым. Однако именно Гарри придал сексу совершенно особое значение — словно воплотил ее давнишнюю заветную мечту. Между нею и Гарри существовали чувства, о которых она не хотела говорить ни с кем. Пожалуй, это были святые чувства. Неземные. Лили верила Гарри, когда он говорил, что она особенная. Ей нравилось быть не такой, как все.

Она почувствовала, как по телу медленно разливается желание быть с Гарри, и усилием воли отогнала его. Нет смысла страдать по ушедшему безвозвратно. Время — лучший лекарь. И слово «время» выпустило из закромов ее памяти одно из любимых стихотворений Гарри; лежа в теплом, наполненном запахом шампуня воздухе, она прочла его про себя, но не так, как учил Гарри, а стремительно, единым порывом: «Крылатое созданье — время. Пока хвалю я сиянье красоты твоей, пока зову ее лучистой, оно взмахнет крылами и оставит в глазах твоих туман едва заметный». Лили прочла все стихотворение и закончила словами, неизменно смешившими Гарри: «Джаспер Мейн, 1604–1672». И вдруг без всякой связи вспомнила, что у нее есть пять тысяч фунтов, а будет еще тысяча и даже больше, если Джонни найдет то, что нужно. У нее, Лили Стивенс из Акфилда, появится много денег, и она посоветуется с миссис Харроуэй, куда вложить их, чтобы удвоить или утроить состояние, — миссис Харроуэй знает толк в деньгах, беспрестанно рассуждает, как купить и выгодно продать акции, говорит, что женщина с деньгами никогда не останется без мужчины, и это правда; за время, проведенное с Лили, она отвергла предложения двух или трех богачей, шутила, что они хотят жениться не на ней, а на ее деньгах, и вообще мужчины нужны только в постели, а из-за этого выходить замуж не стоит. Боже, что она иногда говорила! Настоящие гадости! Гарри бы это пришлось по душе. Но нередко она переходила всякие границы. Все же есть вещи, о которых ни в коем случае нельзя говорить открыто.

Пока Лили наслаждалась воспоминаниями, Гримстер поставил машину на стоянку и в плаще, придерживая от налетевшего ветра шляпу, пошел вдоль реки. Прилив отступал, кофейного цвета морская вода перемешивалась с серой пресной. Кулики и черноголовые чайки кружились над лужицами, оставшимися после отлива, и Гримстер вспомнил о Билли. Только ли птицы, звери да старая дружба привязывали Билли и Гарри друг к другу? Билли, пожалуй, да. Но самого Диллинга? В этом Гримстер уверен не был. Теперь он знал о нем больше, но тайна оставалась неразгаданной. Свое открытие Диллинг спрятал, а ту злополучную пятницу превратил в головоломку. Но если Гримстер верно разгадал характер Диллинга, Гарри не мог не оставить хоть какой-то ключ к разгадке. Кому? Не Лили. Это было бы слишком просто. Нет, разгадка явно рассчитана на такого человека, как сам Гримстер или Билли Кто, и задумана в духе причуд Диллинга. Гримстер понимал, что Гарри и дружбу и любовь стремился использовать для собственного удовольствия. Но не терял при этом порядочности. Не любил оставаться в долгу, но умел склонить чашу весов в свою сторону, — за это уже Гримстер мог поручиться. Лили была у него под каблуком, и настолько, что можно с уверенностью сказать: если Гарри приказал ей лгать о чем-нибудь, она станет лгать, и дьявольски трудно будет отвратить ее от этой лжи из-за ее особой преданности Гарри, которую он заслужил тем, что льстил ее самолюбию и расширял ее кругозор. Какой мужчина откажется на таких условиях от красивой, сочной, услужливой любовницы? Гримстер подозревал, что характер Гарри имел несколько пластов. Нужно только отделить их друг от друга.

Гримстер пошел обратно. Теперь ветер дул в спину, и он остановился закурить сигарету. Прикуривая, заметил человека, идущего навстречу по тропинке вдоль реки. Когда расстояние между ними сократилось до двухсот ярдов, он узнал его. Это был Гаррисон, в кепке и тяжелом плаще, мокрые полы которого шлепали на ветру, — ни дать ни взять, ворона ковыляет. Гримстер, не моргнув глазом, двинулся к нему. Если дело касалось Гаррисона, Гримстер ничему не удивлялся.

Они сошлись, Гаррисон пошел рядом. Его лицо пылало, как предзакатное солнце, он тряс головой, пытаясь сбросить с козырька соленые брызги.

— Еще полсуток ненастья, и рыба перестанет клевать, — начал он.

— Где ты остановился? — спросил Гримстер.

— Там, где ты обедал. Я старался не высовываться. Удивительно, как это тебя выпустили с нашей мисс Стивенс. Классная баба. Думаю, она даже тебя расшевелит. Согреет твою постельку.

— «Нашей» мисс Стивенс?

— Более или менее. Ты за ней ухаживаешь, присматриваешь, но и мы на нее ставим. Говоря «мы», я считаю себя лишь посредником. Мальчишкой на побегушках.

— Чьим посредником?

Гаррисон расхохотался:

— Какой смысл отвечать тебе, если мне самому, скорее всего, правду не сказали. Ничего не поделаешь — со мной откровенничают редко. Я ниже, чем просто связной. Мне платят, а до остального — никому нет дела. Я могу работать и на египтян, и на русских, и на американцев, и на южноафриканцев. Знаю только, что ваш профессор Диллинг, заключая сделку с Ведомством, прощупывал контакты с моими работодателями.

— Имя и фамилию Лили ты узнал от них?

— Естественно.

— Тебе известно, что он хотел продать?

— Этого мне не сказали. Да, честно говоря, старик, я и знать не хочу. Уверен только, что его изобретение не прибавит миру ни спокойствия, ни благосостояния. — Гаррисон остановился, полюбовался, как под мостом плещется вода. На миг его лицо смягчилось. — Не забыл, как мы впервые пошли на рыбалку? Вода только начала спадать, и какой-то бакенщик научил нас насаживать червяка. Я тогда поймал рыбину весом двадцать фунтов — это в первый-то раз! А ты чуть ее не отпустил, потому что не умел снять с крючка. Кое-чему ты до сих пор не научился. Как твоя мать?

— Благополучно стареет.

— Нам до такого возраста не дожить. И доживать не стоит. Однако вернемся к нашим баранам. У тебя есть шанс прилично заработать. Или тяни время, пока не окажется, что дело труба — тогда они от тебя сами отстанут, — или передавай мне все, что попадет под руку. Плата и условия — на твое усмотрение. Безопасность тебе, конечно, гарантируется. Пока нужно узнать только одно: куда ездил Диллинг в пятницу, двадцать седьмого февраля, и что он там делал. А мелким шрифтом в углу контракта дописано: если тебе удастся достать то, что Диллинг спрятал, получишь жирный, очень жирный куш.

Гримстер засмеялся:

— Ты — мой друг, а хочешь меня уничтожить. Зачем?

— Не знаю, старик. Сальери убил Моцарта, сам не понимая почему, хотя пытался оправдаться красивыми фразами. Каждый разрушает то, что любит, — кто мечом, кто словом. Ведь если бы Ведомство приказало тебе расправиться со мной, ты бы сделал это. Проповедовать добродетель давно не в наших силах. Берешь у Сатаны деньги, отдаешь ему душу, а взамен получаешь работу до конца дней своих… Конечно, если их не прервут раньше времени. Но я кандидатом в мертвецы не стану еще долго. Я слишком нужен каждой стороне. Что скажешь?

— Только то, что человек майора Кранстона скорее всего следит сейчас за нами и доложит о нашей встрече. Я тоже доложу. А ты зря тратишь время и прекрасно понимаешь это. На самом деле тебе нужен не я. Не слишком мудрено выражаюсь?

— Как всегда, Джонни. Значит, не сговоримся?

— Нет.

— Тебя соблазнит только одно, так?

Маленькая птичка пронеслась сквозь дождь, зависла в воздухе, подобно ястребу, нырнула в реку и тут же вынырнула с серебристой рыбкой в клюве.

Глядя на нее, Гримстер немного помолчал и ответил как никогда откровенно:

— От твоих людей я этого никогда не дождусь. Да и кто им помешает сфабриковать для меня улики?

Гаррисон выбросил прослюнявленный окурок, поковырял в сыром песке тупым носком поношенной замшевой туфли и сказал:

— У тебя чутье слишком развито. Но как знать? Когда-нибудь они возьмут да и раскопают настоящие доказательства.

— Не они, а ты. Именно тебе хочется продать меня с потрохами. Они пообещали хорошо заплатить тебе, если я достану бумаги, верно?

— Может быть. — Гаррисон вздохнул. — В общем так: если передумаешь, обращайся ко мне — я останусь здесь на целую неделю. — Он обернулся, посмотрел туда, откуда они пришли. — Надо бы заняться зарядкой. Не для здоровья, сам понимаешь, а чтобы убить время между едой, питьем и вербовкой тебя. — Он сделал шаг прочь, остановился, сунул руку в правый карман пальто и вынул конверт. — Вот это тебе. Думаю, пригодится. Тут, конечно, не улики, просто сведения о том, кто на самом деле была Вальда. Вальда, которую считали милой, невинной простушкой.

Гаррисон двинулся по песку вдоль следов, которые они оставили, когда шли сюда. Гримстер глядел ему вслед, держа конверт в руке. Потом положил его в карман и пошел обратно в Барнстепл за Лили.



Вернувшись в Хай-Грейндж, он изложил майору Кранстону тщательно продуманное резюме о своей встрече и беседе с Гаррисоном, зная, что оно пойдет прямо к Копплстоуну и сэру Джону. Но о конверте не сказал ни слова, хотя понимал, что, утаивая эту информацию от Кранстона, он играет на руку Гаррисону, возможно даже, делает первый шаг навстречу его планам.

И все же…

— Не исключено, что против мисс Стивенс затевается заговор, — высказал свое мнение Кранстон. — Возможно, ее попытаются похитить. Не стоит ли приставить на ночь охрану к ее комнате?

— Только, если будет настаивать сэр Джон. Нет смысла тревожить ее до времени. Если она почувствует опасность, то замкнется. Лично я считаю, что они ничего не предпримут. Самое трудное оставят нам.

— Не слишком ли ты спокоен?

— Знай вы Гаррисона, как я, вы бы тоже не волновались. — Гримстер улыбнулся. — Он считает меня потенциальным предателем, поэтому будет тихо сидеть и ждать. И его люди тоже, кем бы они ни были.

— Так о себе не говорят, Джонни.

— Нет? Ну что вы… — Гримстер расхохотался, пытаясь вывести майора из замешательства. — Ведь то же самое втолковывали и вам. Предупреждали. Это не секрет. Сэр Джон об этом чуть ли не в глаза мне сказал. Я попросил разрешения жениться. После множества проволочек его мне дали, а потом Вальда погибла в автомобильной катастрофе, и точка! Они думают, я на этом свихнулся! Втемяшил себе в голову, будто катастрофу подстроило Ведомство.

— Но это не смешно. Не может быть, чтобы ты и впрямь так считал.

— Я только пересказываю их точку зрения. Найди я неопровержимые улики, они меня бы списали. В общем, я не считаюсь стопроцентно надежным. Об этом известно и вам, и им, и мне тоже. Даже Гаррисону — вот почему он тратит на меня так много сил. Потенциальные предатели встречаются редко и ценятся дорого.

Кранстон залез пальцем под повязку, помассировал глазницу и недоверчиво вздохнул.

— Нет, Джонни. Это немыслимо. Даже в Ведомстве, где подчас все бывает очень хитро сплетено, существует справедливость. Наша справедливость. В ней нет места тому, о чем ты думаешь. Каждого время от времени перепроверяют, что вполне естественно. Даже сэр Джон не избегает сей участи.

— Конечно. Я просто объяснил вам положение дел. Не секрет: сейчас против моей фамилии стоит вопросительный знак. Он меня не беспокоит. Такие знаки есть у многих из нас. Как вы говорите, таков порядок.

Гримстер поднялся к себе, плюхнулся в кресло и закурил сигару. Минуту он сидел с закрытыми глазами, тяжелая усталость сковывала тело. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы смерть Вальды оказалась случайной. И винить нужно было бы только Бога. Его одного.

Наконец он подался вперед и взял с маленького столика полученный от Гаррисона конверт. Джон знал, что его содержимое не подделка. На подделку Гаррисон не пойдет. Они соперничают друг с другом честно. С первой детской встречи между ними возникла любовь, ненависть и грубоватое панибратство. Почему? Не потому ли, что с самого рождения они ощущали в себе извечную неудовлетворенность, неспособность довольствоваться обывательским благополучием и стандартными радостями?

Он вскрыл конверт. В нем лежали отпечатанное на машинке письмо Гаррисона, несколько сделанных с микрофильма снимков и светокопии двух документов. В письме Гаррисона, адресованном Гримстеру, говорилось: «Рассказывала ли она тебе об этом? Как многое бы тогда изменилось, какая замечательная пара вышла бы из вас — два разведчика».

Один из документов оказался свидетельством о браке, выданным в Хельсинки Вальде Тринберг и удостоверяющим, что она вышла замуж за некоего Полса Сборденса, якобы морского офицера (Гримстер этому не удивился — Вальда рассказывала ему о замужестве). Другой документ — Джон узнал его мгновенно, он не раз сталкивался с подобными бумагами, — был донесением агента ЦРУ о тайном трибунале, осуждении и казни Полса Сборденса за измену Финляндии и разведывательную деятельность в пользу Швеции и Норвегии. Это была новость для Гримстера, однако она его не тронула, он лишь мысленно отдал должное человеку, оказавшемуся достаточно умным, чтобы работать на двух хозяев. В другом документе — тоже донесении агента ЦРУ — сообщалось о безуспешной попытке завербовать вдову Сборденса, которая вернулась на родину в Швецию, восстановила национальность и девичью фамилию. В донесении указывалось, что Вальда отрицала факты шпионской деятельности мужа, оспаривала причину его смерти. Она считала его погибшим на маневрах. Так она и Гримстеру говорила, однако он был готов признать, что ко времени их знакомства она вполне могла узнать правду. Из донесения следовало, что Вальда ценилась не слишком высоко, поэтому методы интенсивной вербовки к ней применять не стали. Последним документом была светокопия письма главе шведского туристического агентства, в котором Вальда рекомендовалась для работы в его лондонском бюро (там с ней и познакомился Гримстер), кратко сообщалось о причинах гибели ее мужа и подтверждалась ее невиновность.

Гримстер подошел к столу, написал записку сэру Джону, приложил к ней все документы, кроме письма Гаррисона, и объяснил, что по личным причинам не упомянул о них в донесении на имя майора Кранстона. Письмо уйдет в Лондон с ежедневной почтой. Гаррисон должен понять, что на Гримстера не действуют его мелочные разоблачения. Вальде просто не повезло с мужем. Не знала она и чем занимается Гримстер. Для нее он был лишь хорошо оплачиваемым служащим Министерства обороны.

В записке на имя сэра Джона Гримстер не спрашивал, известна ли Ведомству правда о Вальде и ее муже. Ему не хотелось обременять сэра Джона своим любопытством. Это была бы слабость с его стороны, которая пошатнула бы положение Гримстера в Ведомстве, а он хотел его укрепить, пока не появятся доказательства убийства Вальды. Гаррисон раздобыть их не сможет — он имеет дело лишь с осязаемым: с документами и копиями писем. А истина о смерти Вальды нигде не запротоколирована. Она в памяти сэра Джона и, может быть, еще двоих-троих агентов, а в память проникнуть нелегко.

Гримстер вышел в холл, бросил письмо в сумку с почтой и увидел Лили. Он повел ее в маленький бар рядом со столовой и предложил выпить. Лили выбрала сухой мартини с маслиной. Она была отнюдь не печальной: еще бы, съездила в Барнстепл, сделала прическу, к обстановке уже привыкла, с людьми освоилась. Гримстер шутил и смеялся, понимая: настало время взяться за нее основательно. Медовый месяц кончился. Гримстер — профессионал, Лили — его работа, а самолюбие профессионала выше личных симпатий или проблем. Лили Стивенс — загадка, которую нужно разгадать. В некотором смысле она все еще живет под крылышком у Гарри Диллинга. А должна перейти к нему.

Гримстер увидел, как она залезла мизинцем в стакан с мартини — Гарри бы не сделал ей замечание, лишь внутренне улыбнулся бы и испытал садистское удовольствие от недостатка, нарочно сохраненного им в собственном творении. Он больше всего на свете любил играть в прятки. Прозвал друга Билли Кто. Оставлял Лили в машине у станции. Без обиняков давал понять, если хотел от кого-нибудь что-нибудь скрыть. Лили ни разу не была у него в Лондоне. Гарри — тайник. Если бы он захотел спрятать нечто важное, то положил бы его в необычное место. Разгадка шарады, подкинутой им Ведомству, без сомнения, заключена в Лили, в этом красивом пышном теле, чересчур накрашенном лице, в ее ленивых, послушных, мечтательных мыслях.

Глава шестая

Назавтра Гримстер встал рано. Дождь шел уже вторые сутки, впрочем, теперь он едва моросил. Надев плащ, Гримстер направился через лес к Скалистому озеру. Вода поднялась, по цвету стала еще больше похожа на кофе. Река, вытекавшая из озера, бурлила, шум воды не перекрывал грохота камней, катившихся под напором воды по дну. Перейти речку вброд сейчас невозможно было даже в болотных сапогах. Гримстер повернул налево в лес, двинулся вдоль длинного прямого участка, принадлежавшего усадьбе. Место звалось Докторским перекатом, здесь хорошо ловился лосось. Если сегодня дождь перестанет, завтра, когда вода начнет спадать, у переката стоит порыбачить.

Гримстер пошел вдоль берега — он знал окольный путь, которым можно вернуться к машине, минуя лес. В его сознании текли, не сливаясь, два потока мыслей, две мысленные реки. Одна была связана с предстоящим сегодня наступлением на Лили, он собирал силы для атаки, вспоминал слабости девушки, прикидывал, какими из них воспользоваться в первую очередь. Пока он это обдумывал, другая река, наполненная медлительными рассуждениями и воспоминаниями, текла плавно и спокойно… Гримстер вспомнил, как вчера Гаррисон, неуклюжий и мокрый, стоял на песчаном берегу под проливным дождем. Гримстер на самом деле когда-то чуть не отпустил его первую и самую крупную рыбину. Потом он научился одним мощным ударом загонять багорчик под спинной плавник — там у рыбы центр тяжести, в таком положении она не срывается. Когда улов Гаррисона все-таки вытащили, Гаррисон обругал Гримстера и они подрались тут же, на мокрой траве, рядом с огромным лососем. Пока бакенщик молча сматывал снасти, Гримстер успел выбить Гаррисону зуб и в кровь расшибить нос, — потом они изворачивались, как ужи, скрывая правду от матерей. Их многолетняя дружба изобиловала стычками. «А теперь, — размышлял Гримстер, — мы сцепились, наверно, в последний раз, хотя из-за женщины воюем впервые». Нет, речь идет не о Лили. Она — лишь объект наблюдения. Все дело в Вальде, которую Гаррисон лично знал и недолюбливал, называл «проклятой белобрысой льдиной». «Она заморозит тебя, старик», — говаривал он. На самом деле Вальда была иная, хотя именно такой, холодной и равнодушной, казалась Гаррисону. Давешние документы Гаррисон достал, пытаясь продолжить старую битву. Даже после смерти Вальды он хотел растоптать светлые воспоминания о ней, сделать ее смерть и бесчестье оружием против него. Чего он пыжится? Жаждет и Гримстеру привить неприязнь к добродетели, внушить собственное ледяное равнодушие к идеалам, благородству и бескорыстию, превратить в подобный себе живой труп?

Гримстер направился прочь от реки, пошел по раскисшим тропкам к машине… «И к Лили, — думал он, — к насущной профессиональной проблеме…» А потом, после Лили, — Гримстер прекрасно это понимал — к решению другой, более важной задачи, независимо от того, появятся бесспорные доказательства насильственной смерти Вальды или нет. Это предугадал и Гаррисон. Не имея возможности ускорить развязку, он делал все, чтобы с наибольшей выгодой ею, развязкой, воспользоваться. А пока есть Лили. Вспомнив о ней, Гримстер вдруг подумал, что его знакомство с Вальдой похоже на знакомство Диллинга с Лили. Однажды Джон заглянул в лондонское бюро шведского туристического агентства выяснить какую-то мелочь о рейсах теплоходов в Стокгольм. Вальда вышла к прилавку помочь ему, не успела рта раскрыть, как он почувствовал — она ему нужна… Такое ясное и мощное желание он ощутил впервые в жизни…

Дождем залило лицо, и Гримстер замер; охваченный приступом тоски, он вновь пережил ту встречу. Затем, раздраженный минутной слабостью, отогнал щемящие воспоминания, начал спускаться по заросшей тропе, глядя на розовые лепестки шиповника, сорванные с кустов и лежащие теперь в траве мокрым конфетти, краем глаза приметил белый хвостик убегающего в кусты кролика.

Лили была у себя. Она тепло поздоровалась с Гримстером, протянула ему руки — хотела похвастаться новым, купленным в Барнстепле лаком для ногтей.

— Нравится, Джонни?

Он кивнул в ответ и включил магнитофон.

— Оно и видно. Сегодня вы настроены серьезно. Не выспались?

Воспользовавшись таким началом разговора, Гримстер сказал:

— Возможно. Но дело не в моем сне. Дело в нас, в Гарри и пятнице двадцать седьмого февраля. Тут концы с концами не сходятся, и пока мы не разберемся с этим, дело дальше не пойдет.

— Но я рассказала все, что знаю.

— Дело не в том, что вы, по вашему собственному мнению, знаете. Иногда можно знать что-то, даже не догадываясь об этом. Понятно?

— Нет.

— Ладно, это не важно. Давайте начнем сначала. — Он взял ее за руку и усадил в кресло. — Располагайтесь поудобнее. — Когда Лили устроилась, Гримстер продолжил: — Я прошу вас вспомнить ту пятницу. Мысленно вернуться к ней.

— Это было так давно…

— Ничего, ничего. Расслабьтесь, подумайте о ней и расскажите, что помните. Рассказывайте все, что захотите, и в любом порядке. Но лучше начать с утра и прогнать весь день по порядку. Вы сумеете, правда? — Он умело изобразил теплую, подбадривающую улыбку.

— Я запутаюсь.

— Если понадобится, я помогу вопросами.

Она откинулась на спинку кресла и, помолчав немного, начала, закрыв глаза:

— Ну что ж. Я встала около половины восьмого, надела халат и спустилась в кухню заварить себе кофе, а Гарри — чаю…

Гримстер слушал, время от времени задавая вопросы. Из газет того дня Лили не помнила ничего. Да, она их смотрела, но теперь все забыла. Хотя о том, что они с Гарри ели, что она делала по хозяйству, Лили рассказывала почти без запинки. Гримстер даже подивился отдельным выхваченным ею мелочам. Она прекрасно помнила, как готовилась к отъезду, могла перечислить все, что положила в чемодан. На сей раз уже без смущения упомянула, что днем они занимались любовью. Когда Лили начала описывать вечер, Гримстер, заранее проверивший программу по газетам, поинтересовался, что они смотрели по телевизору. Как оказалось, Гарри сидел у экрана, пока Лили готовила обед и мыла посуду, потом она присоединилась к нему.

— Вы помните, какие передачи смотрели?

— Джонни, что за вопросы вы задаете? — вздохнула Лили.

— Попробуйте вспомнить. Вы сказали, телевизор у вас принимал только первую программу Би-би-си и Южное телевидение. По Би-би-си с пяти до восьми передавали комедию о монахах под названием «О, братец!» Вам она не знакома?

Гримстер не пытался провести Лили. Эта комедия на самом деле шла в тот день.

— Нет. Тогда я обед готовила… Подождите-ка. — Лили прикрыла глаза руками. — Да, что-то припоминаю. — Она опустила руки, улыбнулась, довольная собой. — Вспомнила, потому что мы с Гарри тогда немного повздорили. Он хотел смотреть детективный сериал в девять по Южному, а я — серию «Саги о Форсайтах» по Би-би-си, и он мне уступил. После «Саги» началась передача «Давайте танцевать», мы тоже ее смотрели. Ведь Гарри здорово танцевал.

Она все вспомнила верно. За «Сагой о Форсайтах» на самом деле шла программа «Давайте танцевать», а в девять по Южному телевидению и впрямь показывали боевик «Охота на человека». Между тем Лили этого вспомнить не могла просто потому, что в то время ни ее, ни Гарри не было дома. Столь очевидное противоречие выводило Гримстера из себя.

Он встал и подошел к окну. Дождь кончился, яркое, умытое солнце ласкало зеленые поля и темные хвойные леса.

Гримстер отвернулся от окна. Лили почувствовала его раздражение и, словно оправдываясь, сказала:

— Ерунда получается, правда? Если только ваш человек не врет. — Голос у нее стал тихий, как будто даже испуганный.

— Вы правы. Нам известно, что вас с Гарри не было дома по крайней мере с десяти утра до полуночи. Это точно. Тогда Гарри и спрятал бумаги, которые мы ищем, и в том, чтобы найти их, вы заинтересованы не меньше нас.

Гримстер быстро подошел к Лили, взял ее за локти, поднял с кресла, их лица сблизились, тела почти соприкоснулись — он нарочно хотел вселить в нее беспокойство и страх. Загадочная сила не позволяла ей сказать правду, и раскрепостить девушку могла сила более могущественная. Лили безуспешно попыталась выскользнуть из рук Гримстера и взмолилась:

— Джонни, мне больно!

— Потерпите, — отрезал он. — Вы должны открыться мне. Вы мне симпатичны, и я хочу вам помочь. От меня вы не должны ничего скрывать. А вы скрываете. Вас же не было в доме. Вы уехали с Гарри прятать что-то.

Гримстер отвел руки, увидел, как на глаза Лили навернулись слезы. Не желая показывать их, девушка опустила голову. Гримстер вновь прикоснулся к ней, теперь с нежностью, взял за подбородок и приблизил ее лицо к своему. Впервые их связало нечто чисто плотское, на мгновение Гримстер поддался этому ощущению, но тут же овладел собой.

— Лили, зачем скрывать правду? — мягко спросил он.

— Я рассказала все, Джонни, — ответила она. — Больше ничего не знаю. Вообще не помню, чтобы садилась в машину и мы с Гарри ехали что-то прятать. Поверьте мне. — Она вдруг отвернулась от Гримстера, отстранилась от его рук и воскликнула: — Зачем продолжать? Я ничего не знаю. И знать не хочу, и деньги мне не нужны! В конце концов, в жизни есть вещи поважнее денег!

«Такая философия, — подумал Гримстер, — как раз на ее уровне, это штамп, к которому она прибегает, чтобы утешить себя или убежать от действительности».

— Как же Гарри удалось сделать из вас рабыню? — произнес Гримстер с нарочитым презрением. — Чем он вас взял? Неужели чем-то столь постыдным, что вы даже себе боитесь в этом признаться. Вы спали с ним. Вы были его содержанкой. Его вещью. Он относился к вам, как к марионетке, кукле, учил новым словам и обрывкам стихов. Натаскал и этикете, но о косметике не сказал ни слова — вы продолжали краситься, как шлюха, потому что это его забавляло. Он обучил вас манерам, умению вести беседу, выдрессировал, как собачонку, и развлекался, зная, что может делать с вами все, что заблагорассудится. Без всякой причины он скрывал от вас имена друзей. Никогда не приглашал в свою лондонскую квартиру. Оставлял в провинции — на случай, если надоест столица. Манил пальцем, и вы бежали; отсылал, запирал в машине, словно пуделя, когда шел на станцию проводить друга. Боже мой, он же играл вами, он околдовал вас — и знаете почему? Потому что в душе ваш драгоценный Гарри ни в грош вас не ставил.

— Заткнись, Джонни! — Она кинулась на Гримстера и со злостью влепила ему пощечину. Слезы катились по ее щекам.

Секунду он помолчал. Потом сказал:

— Вы ударили не меня. Сегодня вы впервые узнали правду. И ударили Гарри. — Гримстер подошел к двери, обернулся и добавил: — Вам известно, что мне нужно. То малое, что вы скрыли. То малое, чего вы боитесь или стыдитесь. Теперь я знаю, что это, но не скажу. Я слишком уважаю вас, чтобы выдавливать правду по каплям. Вы успокоитесь, придете и все расскажете сами.

Гримстер спустился в маленький бар, заказал себе большую порцию виски, закурил сигару и подумал: «Правда всегда была рядом, глядела прямо в глаза, иногда просто кричала, но я оставался к ней слеп и глух, пока сам, разозлившись, не высказал ее грубо и резко». Бедняга Гарри. Скотина Гарри. Кроме фокуса с пятницей, двадцать седьмого февраля, сколько еще экспериментов он проделал над ней ради забавы? Наверное, немало. И не только сам смотрел их, но и другим показывал. Билли, например.



Лили к завтраку не вышла. Послала записку, что у нее разболелась голова. Кранстон вопросительно поднял брови, но Гримстер пожал плечами и ничего объяснять не стал.

Теперь в спешке не было нужды. Можно было расколоть Лили немедленно, однако лучше услышать правду от нее самой — как только она успокоится и будет готова к беседам. В исповедальню под ножом не ходят. Если человек на самом деле жаждет отпущения грехов, он идет к священнику добровольно.

Позавтракав, Гримстер поднялся на чердак и взял с полки одну из книг Диллинга. Она затрепалась, была испещрена заметками — ее явно не раз перечитывали. Джон спустился к себе и устроился в кресле. Тема книги была ему не в диковинку, но серьезно он занялся ею впервые. Книга неожиданно напомнила Гримстеру об опыте, который они с Гаррисоном провели в Веллингтоне. Он улыбнулся, вспомнив, как они катались по полу от смеха.

Гримстер читал три часа подряд, с предельным вниманием, пытаясь чуть ли не наизусть выучить каждую страницу, запомнить все мысли, все примеры до единого. Источник противоречия между тем, что рассказала Лили о пятнице, и тем, что она действительно в тот день делала, перестал быть для Гримстера загадкой, но до истины было еще далеко. Закончив книгу, Гримстер бросил ее на пол, закурил сигару, прилег и уставился в потолок; зажав сигару в зубах, он напряженно размышлял, как лучше подойти к Лили. Экспертов по данному вопросу в Ведомстве не было. Брать человека со стороны — на это сэр Джон вряд ли пойдет из соображений секретности. Впрочем, профессионал может и не понадобиться. Ведь и Диллинг им не был. Возможно, Гримстер сможет сделать все сам. Между ним и Лили во время последней беседы возникла тонкая ниточка связи, и это вселяло надежду на успех.

Гримстер покинул усадьбу, доехал до фермы, переговорил с управляющим, потом заглянул в старый хлев, где теперь в два ряда стояли клетки с курами. Он провел там десять минут, столько же, сколько они с Гаррисоном однажды пробыли в курятнике на ферме неподалеку от колледжа.

Затем Гримстер вернулся к машине, достал из багажника болотные сапоги, спиннинг и спустился к реке. Вода была покрыта рябью — на мушку не порыбачишь. Гримстер прошел по Докторскому перекату, оснастил спиннинг большой серебристо-голубой блесной и закинул ее, наслаждаясь уверенностью и точностью своих движений; отпустил леску, чтобы спадающая после дождей вода вынесла блесну на середину реки… Вспомнил ирландца-бакенщика, научившего его слюнить державшую катушку ладонь, когда приходилось сматывать леску при клеве. Сегодня клюнуло лишь однажды, резко и сильно — потом рыба ушла. Взглянув на другой берег, Гримстер заметил человека в мешковатой одежде, шедшего по сырой траве. Шоссе Эксетер — Барнстепл пролегало в четырехстах ярдах от берега, за железной дорогой. У переезда с вечно закрытым шлагбаумом стоял автомобиль. Человек подошел прямо к берегу, помахал Гримстеру, но заговорить не попытался.

Гримстер взмахнул рукой в ответ — это был несомненно Гаррисон. Не обращая больше на него внимания, Гримстер спустился ниже по течению, но поймать все равно ничего не удалось. Наконец он собрал спиннинг и вернулся к машине, даже не взглянув на Гаррисона. Джон знал: Гаррисон появился не потому, что хочет надавить на него психологически, напомнить о своем присутствии. Это не в его манере. Он пришел, потому что ему надоело сидеть в отеле. Разумеется, он сообразил: едва вода начнет спадать, Гримстер при первой же возможности выберется порыбачить. И Гаррисон просто не смог устоять перед соблазном проверить свою догадку, убедиться, что интуиция по-прежнему его не подводит и что он разбирается в привычках Гримстера безошибочно.



Лили не вышла к обеду. Она появилась в комнате Гримстера в половине двенадцатого ночи. Он лежал в постели, размышлял о некоторых главах книги, взятой утром из вещей Диллинга, как вдруг услышал, что открылась дверь гостиной, щелкнул выключатель. Серебристая полоска света протянулась из-под закрытой двери в спальню. Джон, не шевелясь, ждал. Лили все должна сделать по-своему, чуть театрально, — это так соответствует ее романтической природе. С той самой минуты, когда она ушла из универмага к Диллингу, и до того, как оказалась здесь, она, без сомнения, воображала себя — хотя никогда этого не показывала — героиней многосерийного фильма. И намеченная развязка обязательно должна произойти около полуночи, в полумраке, когда все как нельзя лучше подготовлено к ее выходу.

Она тихонько постучала в дверь, назвала Гримстера по имени и вошла. Он сел в кровати, но лампу не зажег — в спальню хлынул свет из гостиной. Лили была в голубом шелковом халате, накинутом поверх пижамы, в крошечных шлепанцах из белой кожи с золотым тиснением и старомодно загнутыми носками. Расчесанные на ночь светлые волосы разметались по плечам, на ее лице не было косметики, если не считать подведенных помадой губ.

Она подошла к Джону и присела на краешек кровати. Правой рукой с минуту нервно перебирала простыню, потом пролепетала:

— Простите, Джонни…

— Ничего страшного, — ответил Гримстер. — Извиняться не за что.

Он взял Лили за руку, крепко сжал ее, понимая, что это немного успокоит девушку.

Она без видимого волнения продолжила:

— Я чувствовала — он мог так поступить, но до конца уверена не была.

— С чего все началось?

— С шутки. Он заинтересовался книгой и… В общем, спросил, нельзя ли попробовать на мне. — Она перевела взгляд на книгу, лежавшую рядом с Гримстером на ночном столике. — Вы читаете эту книгу?

— Да.

— Но как вы догадались? Откуда узнали?

Как? Откуда пришел свет истины? Из явного противоречия между тем, что Лили рассказывала, и тем, что на самом деле произошло. Тогда в Гримстере вскипела злость, которая, призвав на помощь интуицию, заставила его выплюнуть ей в глаза слова, содержавшие разгадку: «Боже мой, он же играл вами, околдовал вас…» Гримстер перевел взгляд с ее прекрасного в трогательном раскаянии лица на лежавшую у постели книгу. Это был «Гипноз человека и животных» Ференца Андреша Вольгиези.

— Разгадка пришла ко мне сегодня, — ответил он. — Меня осенило. Это мог быть только гипноз. Вы не стали бы скрывать, если бы не чувствовали в этом… чего-то неестественного. — Джон улыбнулся: — Противоречия природе.

Лили кивнула:

— Мне все это с самого начала не понравилось. Привидениями попахивает, и вообще… сюда лучше не соваться. Но Гарри гипноз забавлял, он утверждал, что ничего тут страшного нет. А вам я не говорила потому, что не была до конца уверена. К тому же вспомнить об этом для меня все равно что догола раздеться перед незнакомым мужчиной. Вы понимаете, Джонни?

— Конечно. — Он выскользнул из-под одеяла, не отпуская ее руку, и предложил: — Пойдемте в другую комнату. Выпьем, закусим, побеседуем.

Гримстер обнял Лили за плечи и непроизвольно начал вести себя так, как заранее продумал. И остро вспомнил, что впервые после смерти Вальды обнимает женщину, ощущает сквозь шелк тепло ее упругой плоти.

Он отвел Лили в гостиную, посадил на лучшее место, беспрестанно сновал по комнате, то за спиртным, то за сигаретами. Гримстер вспомнил, как они с Гаррисоном как-то раз ушли из Веллингтона и наткнулись на курятник с дюжиной несушек. Обуреваемый жаждой напроказничать, Гаррисон — мастер на выдумки — показал Гримстеру, что, если взять птицу, несколько раз повернуться вместе с ней, потом поставить ее на землю и провести мелком линию от кончика ее клюва к голове, она, загипнотизированная, не сможет сдвинуться с места. Так они околдовали всех птиц в курятнике и ушли, надрываясь от хохота.

Лили, получив сигарету и стакан виски, совершенно успокоилась и наслаждалась пикантным положением очаровательной девушки, которая находится наедине с мужчиной в полночь. Декорации для сцены откровений готовы, и Лили решилась:

— Вы не сердитесь, что я не рассказала об этом сразу, Джонни?

— Нет. Вы все должны были решить сами. — Гримстер передвинул маленький столик, чтобы Лили без труда ставила на него рюмку и стряхивала пепел с сигареты в пепельницу; он ухаживал за нею, щеголяя галантностью. Он не был возбужден. Он работал. Лили для него — лишь профессиональная проблема. Гримстер сел в кресло поближе к девушке, не позволив себе закурить.

— А теперь рассказывайте.

Она глубоко затянулась, откинулась на спинку кресла, так что округлые груди уперлись в шелк пижамы, между ними обозначилась едва заметная ложбинка. Лили с шумом выдохнула дым и начала:

— Так вот. Гарри… это было как раз в его вкусе. Он любил экспериментировать. Вечно увлекался всем новым. Просто так, чтобы развлечься. Попросил разрешения испытать гипноз на мне. Говорил, я как раз подхожу по типу…

Лили и впрямь подходила, Гримстер узнал это из книги Вольгиези. Она была психопассивной. Впервые взяв девушку за руку, Гримстер заметил, какая у нее теплая и влажная ладонь. Лили легко краснела, не была излишне горделива или упряма. Ей нравилось, когда за ней присматривали, ухаживали. Абзац из книги подходил к ней как нельзя лучше: «Личность с психопассивной конституцией приспосабливается к самым неблагоприятным обстоятельствам и полностью подчиняется индивидууму, имеющему влияние на нее… окрашивает реальность во все цвета иллюзий».

Лили любила Диллинга, была ему благодарна, поэтому хотела — пусть наперекор какому-то суеверному страху в самой себе — услужить ему, исполнить его желание.

Диллинг объяснил ей простейшую суть гипноза, его принципы и начал с обычных методов. Сперва ничего не получалось. Гарри заставлял Лили смотреть на что-нибудь, внушая, что ее веки становятся все тяжелее, приказывал следовать взглядом, не поднимая головы, за его пальцем, который он держал сначала у ее переносицы, а потом медленно поднимал, так что ей приходилось закатывать глаза… И в конце концов Диллинг добился успеха. Не сразу, постепенно. Он вращал на веревочке маленькое зеркало, направив через него луч света прямо в глаза Лили.

— Тогда я впервые что-то ощутила, — произнесла она. Какую-то сладостную дремоту, словно поплыла, но, едва он заговорил, сознание вернулось. Разгадка оказалась совсем простой. Он, знаете ли, уже собирался сдаться. И очень злился. Я это сразу заметила — он, когда сердился, начинал кусать уголок рта. Словно разговаривал сам с собой, но неслышно.

Наконец Диллинг привязал к веревочке свой перстень, стал раскачивать его перед ней чуть выше уровня глаз и приказал следить за ним одним взглядом, не поворачивая головы.

Вспомнив об этом, Лили рассмеялась и потянулась к виски:

— Просто не верится! Я тут же, раз — и отключилась. Узнала об этом только потом, от него. Сама ничего не помнила. Он чуть не запрыгал от радости. И началось. Никогда не забуду наш первый удачный опыт. Гарри отключил меня, и, пока я была, как бы это сказать, в трансе, что ли… прочитал вслух три страницы из книги, и поставил ее на место. Он сказал мне, где она стоит, попросил после пробуждения прочитать наизусть эти три страницы — я, понятно, не знала, из какой они книги, — а потом встать и найти ее на полке. И, знаете, я все сделала. Точно, как он приказал! Так вот, хотя и приятно было доставить ему радость, сам гипноз пришелся мне не по душе. По-моему, проделывать такие эксперименты над человеком нельзя. Но Гарри убеждал не беспокоиться; врачи, говорил, лечат гипнозом всякие там фобии: если, например, у меня мигрень, можно избавиться от нее в два счета. И все равно мне это не нравилось… даже тогда, когда я привыкла. В конце концов, стоило ему подержать перстень у меня перед глазами и сказать: «Спи, Лили, спи», как я тотчас засыпала.

— Он гипнотизировал вас на людях? — тихо осведомился Гримстер.

— Зачем вы спрашиваете? — заволновалась Лили.

— Это может оказаться важно.

Лили колебалась. Гримстер увидел, как краска начинает заливать ее щеки, — девушка даже отвернулась, скрывая неловкость.

— Да, гипнотизировал.

— Перед кем?

— Только перед Билли.

— Вам это не нравилось?

Лили вновь повернулась к Гримстеру и решительно сказала:

— Нет, не нравилось. Один на один — другое дело. А посторонние тут ни к чему. Ведь потом, когда мы оставались одни, Гарри хвастался фокусами, которые заставлял меня проделывать К примеру, я должна была взять книгу в одну руку, линейку в другую и изображать игру на скрипке, издавая звук ртом. Потом я ничего не помнила. А взбунтовалась только раз. Он дал мне выпить два стакана воды, сказал, что это виски и что я должна опьянеть. Узнав об этом, я по-настоящему разозлилась. Видите ли, если мы занимались гипнозом одни, я была спокойна, он никогда не заставил бы меня сделать что-то… непристойное. Но Билли я не доверяла. Гарри любил пускать ему пыль в глаза, а это могло привести невесть к чему.

«Да только ли — могло? — подумал Гримстер. — Может быть, и впрямь приводило». Образ Диллинга прояснился вполне. Его истинный характер, который Лили так по-настоящему и не поняла, лежал у Гримстера на ладони. Гарри сделал из Лили игрушку, укротил и выдрессировал ее и, видимо, был поистине счастлив, когда гипнозом превращал девушку в безвольную куклу. Будучи в трансе, она не отказывала Диллингу ни в чем, — она любила его и полностью на него полагалась. Лишь в нормальном, бодрствующем состоянии Лили решилась наложить запрет на гипноз при Билли. И, чувствовал Гримстер, правильно сделала.

— Что это был за перстень? — спросил он. — Среди вещей на чердаке он есть?

— Да, расписанный красным, зеленым и голубым… Гарри всегда его носил.

— А теперь предположим, что в ту пятницу вы все-таки уехали с Гарри. Вели машину. Вы отправились куда-то и что-то спрятали. Тогда вы, возможно, даже знали, что. Но после возвращения Гарри мог вас загипнотизировать, так?

— Да.

— И заставить забыть весь тот день. В том числе забыть и то, что он вас гипнотизировал?

К его удивлению, Лили задумчиво произнесла:

— Думаю, вы правы. Так он, видимо, и сделал. Но только чтобы обезопасить и себя, и меня.

— Знаю. И он мог внушить вам, что это был обыкновенный день, как любой другой, придумать все до мелочей: что вы делали, ели, смотрели по телевизору, а потом приказать вам забыть об истинных событиях?

Лили кивнула.

Гримстер мог представить себе, как это сделал Диллинг. Он готовился не один день, продумал все. Расписал пятницу по минутам: не упустил еду, разговоры, щучил телепрограмму, ввел даже пикантный интимный штрих. Играя ва-банк, Диллинг не доверял никому, даже судьбе. Если ему суждено умереть, тайна должна превратиться в головоломку. Но он ни за что не хотел похоронить ее навсегда. Это не в его характере. Пусть кто-нибудь попотеет, складывая разгадку по крупицам. Здесь вновь проявилось его высокомерие, так прекрасно сочетавшееся с садистским спокойствием, с которым он повелевал Лили. Диллинг выставлял ее напоказ перед Билли до тех пор, пока она не взбунтовалась, — в этом Гримстер был уверен так же твердо, как в том, что пьет сейчас виски… Наверное, какие-то смутные, неясные, но унизительные воспоминания у Лили все же остались, — не потому ли она скрывала правду об опытах Диллинга? Гримстер представил, как Диллинг гипнотизирует девушку при Билли, и образы, возникшие в его воображении, заставили судорожно сжать рюмку в кулаке.

Лили решила прервать его молчание и спросила:

— Что нам теперь делать?

Гримстер встал и подошел к ней. Наперекор самому себе он вдруг испытал к девушке прилив нежности, ему захотелось ее защитить. Проведя ладонью по ее щеке, он сказал:

— Сейчас — ничего. Утро вечера мудренее.

Лили поднялась. Ласковые руки Гримстера поставили все на свои места. «Смешной он, — подумала она. — Суровый, замкнутый, но только на первый взгляд. Он славный, очень славный». Лили понимала, что сразу же должна была все рассказать Джону. Но как это можно, если ты не знаешь человека, не уверена, что он поймет? Нельзя откровенничать с кем попало. А теперь Джонни уже не «кто попало», ведь они сидят друг перед другом в пижамах! Они подружились… А в будущем между ними возможно нечто большее, чем дружба.

Гримстер не успел опомниться, как Лили обняла его, прижалась к нему на миг и отошла, чувствуя, как лицо покрывается краской.

— Спасибо, Джонни. Вы так добры ко мне.

Глава седьмая

На другое утро Гримстер отыскал на чердаке перстень Диллинга. Он был сделан из золота, с печаткой, покрытой разноцветной эмалью. Лили утверждала, будто рисунок состоит лишь из красных, желтых и голубых точек, но Гримстер с удивлением обнаружил, что ее описание неточно. Разноцветные пятнышки, сливаясь, превращались в птичку на голубом фоне. Поначалу Гримстер принял ее за обычного королька — птицу отряда воробьиных. Однако тут же поправил себя, вспомнив книги о пернатых, которые они с Гаррисоном покупали в складчину, зачитывали до дыр, над которыми спорили в Веллингтоне. Автор картинки попытался, насколько позволила техника, изобразить, без сомнения, красноголового королька, осеннего гостя Великобритании, — птичка имела характерные белые полоски вокруг глаз, черную полосу на спине, а у самца еще ярко-красный гребешок. Гримстер поднес перстень к свету, и роспись заиграла теплыми красными, оливковыми и желтыми тонами. Он надел перстень и пошел к Лили.

Она завтракала за маленьким столиком у окна. Небо прояснилось, стоял теплый сентябрьский день, солнечные лучи, проникавшие через крайнее окно гостиной, окрасили волосы Лили в бледно-золотистый цвет. Девушка была в халате и пижаме, но без туфель, и Гримстер заметил, что она покрасила ногти на ногах в тот же цвет, что и на руках, — новым, купленным в Барнстепле лаком. Увидев Джона, Лили откинулась на спинку кресла и поздоровалась, улыбаясь обольстительно и беззаботно, с немалой толикой интимности, сохранившейся после спокойного, безмятежного сна в теплой постели. На миг Гримстеру вспомнилась ее кожа под шелком пижамы.

— Я только что нашел перстень Гарри, — сообщил он.

Гримстер вытянул руку с перстнем и держал ее в полуметре от глаз девушки, на утреннем солнце, чтобы краски заиграли. Лили смотрела на перстень, а Гримстер наблюдал за нею самой, следил за выражением ее лица, ждал, не вызовет ли перстень хотя бы намека на то, чего добивался Гарри. Но Лили просто взглянула на него, кивнула головой и, вернувшись к мармеладу с кусочком жареного хлеба, подтвердила:

— Это он, Джонни.

Гримстер сел напротив и спросил:

— Вы знаете, откуда у него перстень?

— Нет. — Ее крупные белые зубы вонзились в тост с мармеладом, и она принялась за еду — здоровая, простодушная женщина, освещенная утренним солнцем и от всей души наслаждающаяся завтраком.

— Перстень у Гарри был всегда?

— Сколько я его знала — всегда.

— Вы знали, что на нем изображена птица?

— Неужели? Никогда не присматривалась. То есть никогда, если не считать… ну, опытов Гарри. А тогда роспись казалась мне просто разноцветным пятном.

— Там нарисован королек.

— Что?

— Птица королек. Красноголовый королек.

По выражению лица девушки, по ее внезапному оцепенению Гримстер догадался, что слово ей знакомо, оно пробудило что-то в ее памяти. Но через секунду Лили пришла в себя и как ни в чем не бывало потянулась к кофейнику.

— У меня нет второй чашки, а то я бы и вам налила, Джонни. — Она вдруг рассмеялась. — Знаете, что на вашем месте сделал бы Гарри? Он бы опорожнил сахарницу и стал пить кофе из нее.

— Я бы сделал то же, — улыбнулся Гримстер, — если бы захотел кофе. Но я редко пью его по утрам. Предпочитаю чай. Слово «королек» вам что-нибудь говорит?

Лили повернулась к нему с легким удивлением:

— Ничего. Разве я должна его знать?

— Может быть. Но мне только что показалось, будто оно вам знакомо. Вас выдало лицо.

— Боже мой, — засмеялась девушка, — от вас ничего не скроешь. Не хотела бы я совершить что-нибудь ужасное, а потом оказаться у вас на допросе. Впрочем, это наша работа. Вас этому учили.

Гримстер тихо спросил:

— Что говорит вам это слово? Ваш ответ может многое прояснить.

Подчеркивая, что вопрос важный, Гримстер рассчитывал заинтриговать Лили. Так и случилось.

— Оно меня заворожило, но только на миг. Я, кажется, что-то вспомнила. Что-то о Гарри… Но, даже если бы вы пообещали немедленно сделать меня герцогиней, я все равно ничего бы не смогла сказать. Мысль уже вертелась на языке, но ушла. Честно. Я бы рассказала вам все. Вы же знаете, Джонни.

— Уверен в этом.

Гримстер подошел к окну. У реки высоко над деревьями в восходящих потоках кружили два канюка. На дальнем зеленом поле стояли ярко-рыжие коровы, отчего пейзаж напоминал детский рисунок. Бирюзовые стрекозы порхали над прудом в саду, через полуоткрытое окно донесся гудок проходящего по долине поезда в Эксетер. Сейчас где-то в Йоркшире мать Гримстера, наверное, положила на стол раскрытую Библию и ищет очки, готовясь к утренней молитве. Грех, приведший к рождению Гримстера, до сих пор не дает ей покоя, хотя ощущение вины притупилось. Мать смирилась с ним и в глубине души была ему рада: было за что просить у Бога прощения. Неожиданно пришедшая мысль о том, как много человеческих жизней, в том числе и его жизнь, разбито и искалечено, наполнила Гримстера стремлением к чему-то неосознанному, скоротечному и неразвившемуся, похожему на смутный отклик Лили на слово «королек».

Не глядя на нее, он произнес:

— Как бы там ни было, мы сделали большой шаг вперед. Установили, что в ту пятницу вы с Гарри куда-то все-таки ездили. А ответ на вопрос куда и зачем, спрятан в вашей памяти. Как его найти?

— Не знаю, удастся ли это вам. Такое было под силу только Гарри. А он уже кормит червей.

Гримстер отвернулся от окна, изумленный последними словами. Лили закуривала: щелкнула зажигалкой, поднесла пламя к сигарете.

— Не ожидал услышать от вас такое, — сказал Гримстер.

— Что? А, про червей?

— Да.

— Можете возмутиться. — Лили рассмеялась. — Впрочем, не стоит. Гарри умер. Поменяйся мы местами, он бы сказал то же самое обо мне. Но его нет, а я молода. Прошлым не проживешь. Он мне нравился, да, я любила его, но нужно пересилить все это и без ханжества подумать о себе. Он кормит червей, а я еще способна ловить на них рыбу. Гарри бы, конечно, со мной согласился. — Лили глубоко затянулась и продолжила тем же тоном: — Он был моим первым мужчиной в смысле секса и прочего. Мне все это нравилось, как нравился и он сам. Теперь его нет, но это совсем не значит, что я не хочу испытать то же самое вновь. Это было бы неестественно и лицемерно, правда?

— Да, пожалуй. — Услышав такое откровение, Гримстер понял, что его отношения с Лили изменились, превратились из деловых в личные. И хотя как мужчина Гримстер не желал их перемены, с профессиональной точки зрения он не был против, коль скоро все это могло помочь в работе.

— Никаких «пожалуй». Но это не значит…

— Вернемся к пятнице, Лили. У вас в сознании что-то накрепко заперто, но вы не вправе считать, что Гарри унес ключ в могилу. Нужно только снова ввести вас в состояние гипнотического транса и тогда спросить, что вы делали в тот день.

— Так просто?

— Не скажу, что просто, но вполне возможно. Это по силам врачу-психиатру. Никакого волшебства здесь нет. Гипноз прекрасно изучен.

— Может быть, только не очень приятно… с посторонним, с незнакомцем. Впрочем, я не думаю, чтобы ему удалось меня загипнотизировать. И, конечно, врач, или как там вы его называете, здесь вообще не подходит.

— Почему?

— Со мной это получилось только у Гарри, да и то далеко не сразу. Он как-то сказал мне, что главное тут — полное доверие, желание отдать себя воле другого. И еще: то, что я должна рассказать, наверное, большая важная тайма. Не в наших интересах, чтобы я выболтала ее кому попало.

Она права. Эта мысль занимала Гримстера со вчерашней ночи. Ведомство могло пригласить профессионального гипнотизера, но Гримстер понимал: сэру Джону станет от этого не по себе. Ведомство нанимало людей со стороны только тогда, когда было совершенно уверено, что они не разузнают о главной линии расследования. А Лили может открыть нечто важное, что в целях безопасности положено знать не доктору, а лишь сотруднику Ведомства. К тому же память о Диллинге все еще глубоко сидит в ней. Доверие и желание отдать себя воле другого… Лили должна испытывать это чувство к гипнотизеру.

— Мне вы доверяете? — спросил он. — На меня можете положиться?

— Что за вопрос? Конечно! Вы притворяетесь скрытным и бесстрастным, хотя в глубине души вы славный. Вы и мухи не обидите.

«Как глубоко можно заблуждаться», — подумал Гримстер. Однако слова Лили на миг согрели его сердце.

— Вы не против, если попробую я сам?

— Вы? — Лили положила сигарету на блюдечко из-под кофейной чашки.

— Возможно, у меня и не получится. А если получится, мы никому не скажем.

— Но Джонни… вы же ничего не смыслите в гипнозе.

— Как когда-то не смыслил и Гарри. Он читал и экспериментировал. Так вот, у меня есть его книга, я ее уже изучил. Кроме того, мы знаем, что главное — здесь. — Он поднял руку с перстнем. — Это большое преимущество. Может получиться. А если получится, я знаю, что спросить. Вы понимаете, что я на вашей стороне и защищаю ваши интересы? Я хочу найти то, что спрятал Гарри, и выкупить это у вас. Мы оба заинтересованы в успехе — так в чем же дело? Если Гарри мог ввести вас в транс, почему бы и мне…

Она прервала его и затараторила под воздействием слова «транс»:



В трансах дни мои проходят,
Мои сны в полночный час
По твоим следам уходят
К взгляду твоих серых глаз.



— Лили, — укоризненно произнес Джон.

— Это Эдгар По. — Она смаковала победу над Гримстером. — Хотя глаза у вас не серые, верно? Скорее, серо-голубые.

Не обращая внимания на ее фривольный тон, Джон упрямо повторил:

— Отчего у меня может не получиться?

Лили посмотрела на него нарочито глубокомысленным взглядом и, затаив в уголках губ кокетливую улыбку, сказала:

— Может, и получиться… со временем. Но неужели вы хотите начать прямо сейчас? Дайте хоть переодеться.

— Торопиться некуда, — ответил Гримстер. — Обдумайте все пока. Свыкнитесь с этой мыслью. А вечером попробуем. Хорошо?

— С одним условием, Джонни. — Она кокетливо улыбнулась.

— С каким?

— Я здесь задыхаюсь. Сводите меня сегодня в кино. Все равно, в какое. Я просто хочу посидеть в зале с коробкой конфет на коленях и — если вам заблагорассудится — позволить подержать меня за руку.

Он рассмеялся, поднял руки в притворном отчаянии:

— Сдаюсь, раз без взятки не обойтись.