– Если бы за этим стояли власти какой-нибудь страны, ваши «сотни тысяч» агентов уже разузнали бы об этом. Но такие операции не выгодны властям. Все, к чему они могут привести в политическом плане, это ужесточение существующих режимов. Коммунисты будут помогать нам, а не похитителям; и того же самого они ждут от нас, если что-нибудь подобное случится с их людьми. Потому что если государства начнут заниматься такими вещами, они развяжут целую вакханалию похищений и убийств. А тогда любая международная политика станет невозможной. Об этом писал еще Клаузевиц, вспомните хотя бы о том, что случилось после Сараево. – Лайм погасил окурок в пепельнице и захлопнул крышку. – Какие у них мотивы? Вы слышали их требования. Освободить семерых террористов. Это техника Маригеллы, вещь давно известная. Они арестовывают вас, вы похищаете их, потом производится обмен.

– В таком случае мы знаем, кто ведет это шоу, не так ли? – Саттертуэйт с высокомерным видом смотрел на Лайма.

– Возможно, – сдержанно ответил Лайм. – Но мы ищем Стурку и его людей уже больше недели. Быть может, он лег на дно, а мы имеем дело с совсем другой бандой.

– Вы ходите вокруг да около, – сказал Саттертуэйт; он наклонился вперед, и его голос снизился до сердитого шипения. – Как вы думаете, почему мы поручили это дело вам?

– Потому что вы решили, что я знаю, что это Стурка.

– А Стурка – ваш парень, Дэвид. Вы знаете его лучше, чем кто-либо другой; вы доказали, что умеете предугадывать ход его мыслей. Вы были с ним в одних и тех же местах.

– Я никогда его не видел.

– Но вы его знаете.

– Я допускаю, что за этим стоит Стурка. Но я не хочу класть все свои яйца в одну корзину. Логика указывает на Стурку, однако логика и истина – не всегда одно и то же. Если это не Стурка, а я начну разыгрывать эту карту, то в конце мы окажемся еще дальше от результата, чем были вначале. Я должен опираться только на факты. Неужели вы не понимаете?

– Предположим, что это Стурка, Дэвид. Что тогда?

– Мы уже сделали слишком много ошибочных предположений. Дайте мне факты, и я начну работать. – Он нащупал в мятой пачке еще одну сигарету. – Однако, я думаю, вы прилетели сюда не затем, чтобы снова говорить со мной о Стурке. Мы уже обсуждали этот вопрос. Вы что, просто носитесь взад и вперед через Атлантику, чтобы за мной присматривать?

– Не говорите глупостей.

– Я просто хочу внести ясность. Что вы мне привезли? Приказ, который нельзя было доверить шифровальщику?

– Допустим. Попробуйте догадаться сами, опираясь на то, что уже знаете.

– Вы хотите вернуть Фэрли до дня инаугурации.

– Да, но вам это уже известно. Осталось чуть больше шести дней.

– Это вряд ли возможно.

– Сделайте это более возможным.

– Не будьте такой задницей.

– Постараюсь. Ладно. Предположим, я скажу вам, что привез с собой «Команду А» из Лэнгли.

– Тогда я отвечу вам, что вы просто идиот. Должно быть, вы разослали их по всем испанским деревушкам, чтобы они следили через оптические прицелы за крестьянами и их домашним скотом.

– Ничего подобного. Сейчас они на борту «Эссекса». Когда они вам понадобятся, попросите Шестой флот прислать вам «Ранних пташек», и они тут же окажутся в вашем распоряжении.

Слишком мало сна, слишком много сигарет; у него болела голова, а во рту появился привкус меди. Ему совершенно не хотелось думать на эту тему. Лэнгли был филиалом штаб-квартиры ЦРУ в Вирджинии, сверхсекретным объектом, как писали в «Таймс». «Команда А» – эвфемизм для группы уничтожения.

– Это лучшие люди в Управлении. Двадцать восемь человек. Три вертолета.

– И целая тонна пушек, я полагаю.

– Личный приказ президента, Дэвид.

– В самом деле? Наверняка это была ваша бредовая идея, и вы сообщили ее Брюстеру, а он дал вам добро.

– Вовсе нет. Я занимаюсь лишь методологией.

– Можно гарантировать, что теперь Фэрли живым точно не вернется.

– Наоборот. Вы используете их только после того, как найдете Фэрли и его похитителей. Только в этом случае вы должны их использовать.

Лайм понимал, о чем идет речь. Все дело было в шаткости их предположений насчет того, где находятся террористы. Саттертуэйт исходил из предпосылки, что они могут оказаться на территории с враждебным режимом, который откажется им помогать в поимке похитителей и не позволит вывезти их в Соединенные Штаты, даже если их удастся схватить. Тогда придется послать туда людей, которые смогут забрать заложника, убить бандитов и вернуться обратно, не оставив никаких следов своего визита. Это была концепция грубой силы, которая вызывала у Лайма отвращение.

– Дэвид, если мы будем их судить, нам придется объяснять, каким образом они попали в наши руки. Это может поставить нас в затруднительное положение.

– В затруднительное положение. Господи Иисусе. – Лайм покачал головой. – А я думал, мы уже в него попали.

– И по-моему, вы зря тратите время в Испании, тогда как вам уже давно пора преследовать бандитов.

– Еще рано. Мне нужен какой-нибудь факт. А вдруг они сейчас на полпути в Албанию?

– Вы буксуете на месте. У вас достаточно информации, чтобы начать действовать.

– Тогда пошлите своих людей туда, где они, по вашему мнению, должны быть.

– Среди них очень мало таких, которые знают местность так же хорошо, как вы. И никого, кто мог бы сравниться с вами в знании Стурки.

– У нас есть две гипотезы – о месте и человеке, но ни одну из них я не могу считать доказанной.

– Почему?

– Из-за арабской одежды.

– Это фальшивка, – сказал Саттертуэйт. – Вы встречались с ними и раньше.

– А лодка на севере? Такая же фальшивка?

– Фальшивка, но другая.

Чувствуя, как в нем начинает подниматься раздражение, Лайм сказал:

– Стало быть, вы все понимаете. А я – нет. Мне нужен хотя бы один факт, и тогда я начну пользоваться их ошибками. Я хочу, чтобы они мне помогли.

– Черта с два они вам помогут.

– Посмотрим. Может быть, я смогу помочь им допустить ошибку.

Саттертуэйт минуту молчал. Потом он промолвил:

– Я даю вам свободу действий. Но помните, что вы обязаны использовать «Команду А», как только найдете похитителей.

– Это дешевка.

– Это политика. Нам не следует рассчитывать на чьи-то одолжения, если их можно избежать, потому что в конце концов нам придется расплачиваться. А когда речь идет об определенных людях или странах, мы вообще не можем брать на себя какие бы то ни было обязательства.

– Тогда используйте посредников. Русских, например.

– Русские или китайцы – все равно лучше обойтись без их услуг.

Саттертуэйт откинулся на спинку кресла и взялся за ручку двери, но не стал ее открывать.

– Да, насчет группы крови у Фэрли – мудрый вопрос. Группа АВ, резус отрицательный. Я оставил инструкции на «Эссексе», чтобы они держали наготове вертолет с соответствующим запасом. Довольны?

– Пока да.

Через час Саттертуэйт находился уже на обратном пути в Вашингтон, а Лайм скреб по подбородку безопасной бритвой в вонючей уборной офиса. Ему был нужен душ, хороший обед и двенадцать часов сна; вместо этого он наспех умылся под краном и проглотил скудный ленч, состоявший из хлеба с сыром и кувшина «Сангрии», который принесли из соседнего кафе.

Он заперся в маленьком квадратном кабинете и лег на пол, закинув руки за голову и глядя на потолок в ожидании, когда события уложатся у него в голове. Для этого надо было позволить своим мыслям течь свободно. Едва он это сделал, они немедленно устремились к Бев Роланд, и он не стал направлять их в другое русло.

Два дня назад по пути на авиабазу Эндрюс он выкроил немного времени, чтобы повидаться с ней: позвонил в офис спикера Люка и назначил встречу в кафе Рэйбурна. По дороге он притормозил у маленького магазинчика цветов, чтобы купить несколько роз, и появился в кафе с букетом. Бев была одета в очень пеструю, в желто-зеленых ромбах, лыжную куртку из искусственного материала, который на свету искрился, точно пластик; ее волосы были собраны на затылке в хвост и перевязаны тонкой лентой. Она с подозрением смотрела, как он шел к ней от дверей с цветами, и в ее взгляде нарастала настороженность.

– Что это значит?

– Небольшой знак внимания, если ты не против.

– Цветы на память? – Она отвернула зеленую обертку, чтобы взглянуть на бутоны. – Они очаровательны, – заметила она с удовлетворением.

Стояла середина дня, и в кафе было почти пусто; на другом конце зала еле слышно журчал чей-то разговор. Он сказал:

– Ничего особенного. Просто я ненадолго уеду.

Ответа не последовало. Она встала и направилась к прилавку; он смотрел, как она зашла за перегородку к кофейнику, остановилась у кассы и вернулась обратно, покачивая высокими бедрами и неся две чашки кофе. Она села на краешек стула, как будто боялась, что он вот-вот под ней взорвется.

– Как долго это продлится?

– Пока не знаю.

– Они посылают тебя за Фэрли.

Простая констатация факта; лишь по глазам было видно, как напряженно она ждет ответа.

– Я помню прежнюю Бев Роланд. Девушку, которая встречалась только с теми, кто умел ее развлекать.

– Перестань, Дэвид. Это не смешно.

Все изменилось гораздо больше, чем он хотел. Они никогда не задавали друг другу лишних вопросов. Она была девушкой с мягкой чувственной улыбкой и здоровыми инстинктами, и они нравились друг другу. Теперь она стала другой, потому что, если что-то происходило с Лаймом, это неизбежно отражалось и на ней. Блюдце с чашкой зазвенели в ее руках; она поставила их на стол.

– Ладно, – сказала она. – О чем мы должны поговорить?

– Ни о чем. Я вернусь. Если у тебя есть что сказать по этому поводу, то говори.

– Ведь ты не собирался больше там работать.

– Верно.

– Значит, они вскружили тебе голову. Представляю, как тебе должно было польстить, когда они сказали тебе, что ты самый лучший парень, – единственный, кому они могут поручить такую важную работу.

Ее губы задрожали, и она крепко сжала их.

– Я еще не умер, – сказал он как можно мягче.

Розы лежали между ними на столе; он сдвинул их в сторону и накрыл ладонью ее руку, но она резко вырвалась, и Лайм засмеялся.

– Это не смешно.

– Ты это уже говорила.

– Ну, теперь я хоть уверена, что ты меня слушаешь, – съязвила она. – Господи, ведь есть же миллионы людей. Почему это должен быть именно ты? Если ты не найдешь похитителей, тебя будут винить в этом всю оставшуюся жизнь; а если ты их найдешь, они могут тебя убить.

– Приятно, что ты в меня так веришь.

– О да, я знаю, ты великий шпион, ты лучший в мире – я достаточно наслушалась похвал от твоих почитателей. Только меня они не впечатляют. Послушай, Дэвид, они сделают из тебя козла отпущения.

– Я знаю.

– Так какого черта ты на это согласился? – Она сидела, нервно постукивая ногтем большого пальца о передний зуб. – Когда ты принимал свое решение, – сказала она, – ты совсем не думал обо мне.

– Верно.

– Ты свинья.

– Я знаю.

– Если бы ты меня хоть немного любил…

– Так оно и есть.

На мгновение она улыбнулась.

– Возможно, любить – это важнее, чем быть любимым. Но мне это не нравится – мы с тобой говорим, как персонажи из фильма Бергмана. А ты похож на Пола Хенрейда.

Она пыталась играть в его собственную игру, и это почему-то доставило ему большое удовольствие; он отодвинул стул и встал. Она открыла сумочку, вынула помаду, прошлась ею по губам и, пошамкав ими, чтобы лучше распределить краску, оценила результат в компактном зеркальце. Пожалуй, она была самым неэгоистичным человеком, какого он когда-либо знал; он стоял и ждал, задерживая самолет на базе Эндрюс, пока на ее сумочке не щелкнул замочек и она не поднялась с места и не обошла вокруг стола. Она взяла его под локоть.

– Ладно. Я буду ждать тебя, как верная подруга. Ты ведь это хотел от меня услышать?

– Да.

– Когда-нибудь ты научишься выражать свои чувства. По крайней мере, я заставила тебя признать, что они у тебя есть.

Она была права; и в этом заключалась еще одна причина, почему стоило ее любить.



Его рука еще помнила упругость ее крепких ягодиц; он открыл глаза и посмотрел на потолок, пытаясь сообразить, сколько времени проспал. Разбудивший его звук повторился снова – кто-то громко стучал в дверь. Он поднялся на ноги и открыл Чэду Хиллу.

– Мы его нашли.

В руках у Хилла была распечатка декодированного сообщения.


«ОТПРАВИТЕЛЬ: ШЭНКЛЕНД
ПОЛУЧАТЕЛЬ: ЛАЙМ
ТЕМА: ОТПЕЧАТКИ ПАЛЬЦЕВ ПАЛАМОС
СУБЪЕКТ ИДЕНТИФИЦИРОВАН, КАК МАРИО П. МЕЦЕТТИ X БЕЛЫЙ МУЖ АМЕРИКАНЕЦ X ВОЗРАСТ 24 X РОСТ 5-10 X ВЕС 170 X ВОЛОСЫ ЧЕРН X ГЛАЗА КАРИЕ X ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ НЕТ X ФОТО ПРИЛАГАЕТСЯ X ВЕДЕТСЯ ПОИСК X ШЭНКЛЕНД».


Лайм перечитал это дважды.

– Никогда о нем не слышал.

– Он не один из тех людей, которых вы на прошлой неделе идентифицировали, как членов группы Стурки?

– Нет. – Лайм перевел взгляд с шифровки на Хилла. – Корби. Ринальдо. Пегги Остин. Еще Джон Доу.

– Может быть, Мецетти – это Джон Доу.

– А может быть, это человек с Луны.

– Элвин Корби черный. Разве вы не подумали с самого начала, что именно он был пилотом вертолета?

– Есть тысячи черных революционеров, которые подходят под его описание. К тому же, пилот вертолета был фунтов на двадцать тяжелее Корби. Макнили видел его снимки и сказал, что это не он.

Он прошел в узкий отсек офиса, где стоял приемопередатчик и несколько техников занимались тем, что скармливали поступающие данные печатающим устройствам. Поток сведений все нарастал; при нормальной связи вскоре они должны были получить всю информацию целиком.

Она пришла отдельными фрагментами в течение следующего получаса. Мецетти был сыном крупного промышленника. Пять лет назад он связался с левым крылом социалистической партии, его арестовали, сняли отпечатки пальцев, допросили и выпустили. Никаких других компрометирующих фактов. Никакого досье в ФБР – Мецетти находился в списке тех людей, что не попали в списки.

Два сообщения из ЦРУ: три месяца назад Мецетти ездил в Сингапур, очевидно, в качестве туриста; в сингапурском аэропорту его задержали, потому что он выглядел, как наркоман, но следов наркотика в крови не обнаружили; рутинная проверка в паспортном бюро показала, что два года назад Мецетти четырнадцать раз за десять месяцев ездил из Калифорнийского университета в Акапулько; семь раз ему устраивали проверку, но наркотиков не нашли. Отдел по борьбе с наркотиками сделал запись, что Мецетти подозревался как наркокурьер, однако эти подозрения не подтвердились: зачем бы он ни ездил в Акапулько, это не было связано с наркоторговлей. Приложенное позже донесение местного агента сообщало, что в упомянутую зиму мать и сестра Мецетти отдыхали в Акапулько. Лайм скорчил гримасу.

Сведения, собранные ФБР в Комиссии по ценным бумагам и биржам, свидетельствовали, что Мецетти является владельцем тридцати пяти тысяч акций «Мецетти индастриз». Информационно-поисковая система сообщала дополнительно, что он числится также служащим этой корпорации, – возможно, это была финансовая уловка, с помощью которой его отец мог переводить активы на счета своего сына, не опасаясь, что в будущем тому придется платить налоги на наследство.

Далее следовали малоинтересные сведения о его знакомствах и круге общения. Телефонная проверка показала, что его нет дома; никто не знал, где он находится; его мать считала, что он улетел в Европу по делам компании; отцу об этом ничего не было известно.

Поверх подписи Шэнкленда была впечатана приписка ФБР: «Мецетти улетел рейсом „Эр-Франс“ из Нью-Йорка в Марсель в субботу, восьмого января».

Это случилось за тридцать шесть часов до похищения Фэрли.

– Господи, – сказал Хилл. – Да он расхаживал у нас перед самым носом.

– Наверно, они хотели убедиться, что он не сидит у нас на крючке.

– Он их внешний связной. Они проверили, может ли он передвигаться свободно.

– Под благовидным предлогом – по словам матери, он сказал ей, что отправляется в Европу по делам.

Лайм прикинул, что из этого можно извлечь.

– Итак, вот что мы имеем. В субботу он еще был чист, об отпечатках пальцев они не знают, поэтому все еще считают, что он может двигаться открыто. Значит, они будут по-прежнему его использовать. – Внезапно выражение его лица изменилось. – «Мецетти индастриз». Солидная компания. Стало быть, мальчишка у них банкир.

Отсюда сам собой напрашивался вывод, что в финансовом отношении эта операция ни от кого не зависела и в ней не было людей, нанятых другой организацией. Это обстоятельство сильно затрудняло работу Лайма, поскольку теперь он должен был искать замкнутую группу, не имевшую никаких внешних контактов. Трудно тянуть за ниточки, которые никуда не ведут.

Хилл задумчиво сказал:

– Надо решить – оставлять это дело в кругу семьи или допустить к нему конкурентов.

На самом деле конкуренты не нуждались в особом приглашении – не пройдет и двадцати четырех часов, как вся огромная машина КГБ будет в курсе, что объявлена охота на Марио П. Мецетти. Чуть позже об этом узнает Пекин.

Лайм принял решение за тот краткий отрезок времени, который потребовался ему для того, чтобы сформулировать фразу.

– Если к полуночи мы ничего не найдем, придется подключать Бизенкова.

– Мы пригласим его официально или сделаем вид, что все произошло само собой?

– Официально. Если вести дело открыто, на глазах мировой прессы, у Советов будет меньше возможностей для двойной игры.

– То же самое с китайцами, я полагаю, – сказал Хилл.

Лайм кивнул:

– Но после полуночи. С этого времени мы объявим Мецетти в розыск.

– А что будем делать до тех пор?

– Попробуем установить, какие дела ведет «Мецетти индастриз» в этой части света. Возможно, у них здесь есть свои филиалы. Надо выяснить, не обращался ли к ним Марио. Будем действовать конфиденциально, в своем кругу. Только Гуардиа должна знать, кого мы ищем.

– А Танжер?

– Пока нет. Там много болтают языком.

– Вы думаете, они плывут на лодке?

Замечание Хилла не было таким уж проницательным, он просто прикинул время: если похитители использовали лодку, то они еще не могли доплыть до Танжера.

Хилл спросил:

– Как насчет французов?

– Пожалуй, их тоже надо взять в дело.

– Согласен. Но могу побиться об заклад, что русские узнают обо всем еще до полуночи. Если не проболтаются французы, это сделает Гуардиа.

Что чертовски лестно звучит для ЦРУ, подумал Лайм, но не стал выражать свои мысли вслух.



В половине пятого из Мадрида сообщили, что в субботу восьмого января Мецетти пересек франко-испанскую границу на четырехдверном «рено», который взял напрокат. Обратно машина пока не вернулась. Ее описание и номера передали в испанскую полицию.

Это означало, что Мецетти мог оказаться в Барселоне незадолго до похищения. Правда, новый факт мало что прибавлял к тому, что уже знал Лайм, но лишнее подтверждение никогда не повредит.

В пять десять раздался звонок.

Хилл ответил и, положив трубку, повернулся к Лайму:

– Агент из Гибралтара. Он только что вернулся из филиала «Мецетти индастриз». Наш парень снял номер в местном отеле.

Лайм глубоко вздохнул.

Хилл все еще держал руку на телефоне:

– Арестовать его?

– Нет. Я хочу установить за ним слежку.

– Мы сможем на него надавить и развязать ему язык.

– Я сказал – слежку.

– Господи, если он сорвется, нам всем конец.

– И Фэрли тоже. Думаете, я этого не знаю? Крепко посадите его на крючок, но самого не трогайте. – Лайм повернулся к двери. – У вас нет на примете свободного самолета? Я хочу туда слетать.



15.30, восточное стандартное время.

Рива изображал из себя пуэрториканского туриста. У него были соответствующие документы на тот случай, если бы кто-нибудь вздумал ими поинтересоваться, но желающих пока не нашлось. Единственным средством маскировки, которое он позаботился использовать, были накладные волосы, скрывшие его заплешины и превратившие его в седовласого джентльмена с низким лбом. Большего не требовалось: внешность у Ривы была исключительно неброской, и люди могли видеть его по восемь-десять раз в день, так и не запомнив, как он выглядит.

Он приехал из Нью-Йорка на автобусе и нашел на автостанции таксиста, который согласился повозить его по Вашингтону, устроив нечто вроде туристического тура. Рива сказал водителю, что особенно хотел бы посмотреть на дома конгрессменов, сенаторов и членов кабинета.

Он и Стурка еще месяц назад подробно обследовали объекты, изучая план местности и расположение охраны; целью нынешней поездки было установить, какие были приняты дополнительные меры безопасности. В том случае, если они вообще были приняты. Рива был очень невысокого мнения о том, что американцы называли безопасностью.

Как Рива и ожидал, рядом с домом сенатора Этриджа на обочине стоял большой трейлер; внутри трейлера сидела команда из Секретной службы. Его это нисколько не смутило – пока они могли обойтись и без Этриджа. Такси поехало дальше.

Апартаменты Милтона Люка находились в многоэтажном Доме на Висконсин-авеню. Автомобиль проехал мимо, и Рива не заметил вооруженной охраны ни на тротуаре, ни в открытой взгляду части холла. Большого значения это не имело; позже он собирался поближе ознакомиться с этим домом.

На Массачусетс-авеню, сразу за площадью Шеридана, стояло массивное здание, в котором, помимо других конгрессменов, обитали Вуд и Джетро, министр финансов Джонатан Чейни, сенатор Фицрой Грант и политический обозреватель Дж. Р. Илфилд. Концентрация нескольких целей в одном месте делала этот дом важным объектом для Ривы, и он внимательно рассмотрел его из окна такси. Никакого наблюдения или охраны он здесь также не заметил.

Дом сенатора Холландера находился в том же районе, но тремя кварталами дальше; это было тяжеловесное строение безвкусной георгианской архитектуры, окруженное большими деревьями, стоявшими в это время года совсем без листьев. Холландер, временный глава сената, был третьим в списке преемников власти после Этриджа и Милтона Люка, и его дом наверняка должны были охранять люди из Секретной службы.

Но трейлера на улице не было. Рива слегка улыбнулся, и такси поехало дальше к дому сенатора Форестера на Аризона-стрит.

Пятница, 14 января

04.10, восточное стандартное время.

Декстер Этридж лежал в кровати без сна, в очередной раз обозревая свой нелегкий путь к президентству. Он был весь окурен пахучими сигарами Брюстера. Члены кабинета и генералы бесконечной чередой проходили перед ним, нагружая его все новыми проблемами и фактами; неизменным оставался только президент Говард Брюстер, исполинский силуэт которого неизбежно вырисовывался где-то на заднем плане. Его вездесущее присутствие значило нечто большее, чем авторитет облеченного властью человека, о достоинствах которого Этридж имел не слишком лестное мнение.

Все знали, что его неправильное «народное» произношение было только уловкой, призванной создать хороший имидж для высокой политической фигуры. Подделка была очевидна и никого не могла обмануть. Но со временем Этридж обнаружил, что дело с Брюстером обстояло даже хуже, чем он думал раньше.

Раньше, когда Брюстер говорил: «Хотел бы я знать, что вы об этом думаете, Декс», это звучало так искренне, что Декстер почти не сомневался, будто его мнение действительно представляет для Говарда Брюстера огромный интерес. Как и прежде, он видел, что Брюстер страстно жаждет общественного внимания, но за этим внешним фактом легко было упустить из виду нечто гораздо более важное: страсть к публичности скрывала феноменальную самоуверенность этого человека. Когда Брюстер спрашивал чьего-то мнения, это означало, что он хотел поддержки, но поддержки чисто политической, а не интеллектуальной. Если Брюстер принимал какое-то решение, он был твердо уверен в свой правоте и не искал никаких соглашений или компромиссов. Он излучал невозмутимую, сокрушительную и монументальную уверенность, вызывавшую у окружающих нечто похожее на благоговение.

Все это пугало Этриджа, которого каждый новый день консультаций в Белом доме укреплял в мысли, что величественная и безапелляционная манера Брюстера вести дела является чем-то существенно важным для человека, занимающего пост президента. Глава государства должен выглядеть, как герой из трагедии Софокла – Этриджу это было недоступно.

Его успокаивали, говоря, что все придет со временем: положение обязывает, посмотрите, как быстро вырос Гарри Трумэн. Но Этриджа это не убеждало. Он всегда считал себя человеком широких взглядов, который, прежде чем прийти к какому-то решению, внимательно выслушивает обе стороны. Однако то, что раньше выглядело как достоинство, теперь сильно смахивало на недостаток. Этридж стал казаться себе слишком нерешительным. Нередко обстановка требует от президента принятия интуитивных решений, когда информации недостаточно и нет времени для совещаний и консультаций.

Этридж опасался, что никогда не сможет этому научиться. Он знал о своем вялом послужном списке в сенате и, оглядываясь назад, приходил к выводу, что в немалой степени обязан этим своему желанию примирить все стороны – желанию, которое вело его скорее к компромиссу, чем к реальному решению проблемы. Разумеется, компромисс – важное оружие в арсенале любого политика, но бывают моменты, когда пользоваться им невозможно. Сможет ли Этридж понять, когда наступит такой момент? Будет ли он готов действовать соответственно?

Беспокойство не давало ему спать, заставляя ворочаться на измятой постели. Он пытался утешить себя мыслями о других – о тех, кто смог измениться, вырасти и окрепнуть. Он вспомнил, как вчера днем на лужайке перед Белым домом приземлился вертолет с Биллом Саттертуэйтом, который вернулся после своей изматывающей поездки в Испанию. Саттертуэйт вошел в Овальный зал на тоненьких коротких ножках и доложил о своей встрече с Дэвидом Лаймом со спокойной уверенностью прирожденного администратора. Этридж полагал, что политический цинизм увеличивал человеческий масштаб Саттертуэйта: он как бы прививал культурную ветвь гибкой практической смекалки к жесткому дичку отвлеченного мыслителя.

Он помнил, каким был Саттертуэйт в те давние времена, когда впервые приехал в Вашингтон. Молодой интеллектуал, провинциальный педант, несдержанный, громкий, прямолинейный и бестактный. У него был свой политический конек – склонность к недалекому и глуповато-воинственному либерализму. Девять лет назад на голосование был поставлен законопроект о превращении в национальный парк дикой природы нескольких сотен квадратных миль болот в Кентукки, на которых прежде находился федеральный полигон для испытаний химического оружия. Ключом к прохождению этого законопроекта была его поддержка твердолобым сенатором Уэнделлом Холландером, и президент так рьяно взялся за дело, что вскоре Холландер уже готов был согласиться, несмотря на те издержки, которые содержание такого парка возложило бы на администрацию Кентукки. Потом на одном из званых обедов у жены министра внутренних дел – Этридж это отлично помнил – Саттертуэйт прицепился к сенатору Холландеру с совершенно неуместной обвинительной речью, направленной против новых представителей элиты власти, которые возрождают на Юге белый колониализм. Холландер был сначала изумлен, потом оскорблен. Саттертуэйт же продолжал говорить как заведенный, пока не достиг пика своего обличительного пафоса, после чего издал триумфальный вопль и гордо удалился, преисполненный чувства собственного достоинства. Сенатор Холландер холодно со всеми попрощался, и национальный парк Кентукки стал таким же достоянием истории, как Лига Наций.

С тех пор Саттертуэйт сумел заметно вырасти. Он и теперь частенько бывал высокомерным, но с годами научился проявлять дипломатическую мягкость, когда этого требовало дело.

Зато Уэнди Холландер ничему не научился. Главенство в сенате прибавило ему власти, но его ум застыл где-то на уровне сороковых годов. Он обитал на Холме словно допотопный троглодит, самодовольный и упрямый, окаменевший в своей старой ненависти к давним врагам: коммунистам, неграм и иждивенцам из бедноты, которые пользовались льготами государственных программ для неимущих. Сварливый патриот и консерватор, вздыхавший по старым добрым временам со всеми их анахроничными предрассудками.

Одной из сторон президентской власти, которая приводила в ужас Этриджа, была необходимость по каждому вопросу получать одобрение лидера сенатского большинства. Но как иметь дело с человеком, который до сих пор считает возможным использовать такие фразы, как «международный заговор коммунистов»? Холландер был несгибаемым фундаменталистом, оставаясь при этом демократом; он смотрел на мировые конфликты, как на простую игру в ковбоев и индейцев, и всякий, кто придерживался более сложных взглядов, в его глазах был коммунистом, который нарочно пытается сбить с толку «хороших парней», чтобы усыпить их бдительность.

Холландер сурово осуждал своих коллег-землевладельцев, получавших огромные субсидии от государства, но при этом сам имел большой доход от своей фермы в Кентукки, на которой не вырастил ни одного растения. Вороватый, сильно одряхлевший, он свел свое политическое кредо к нескольким простым лозунгам: уничтожить коммунистов; предоставить беднякам самим выбираться из своей бедности, используя предприимчивость и инициативу; восстановить Конституцию в ее девственной чистоте; вернуться к закону и порядку.

Система старшинства насквозь прогнила из-за таких людей, как Холландер. Вот почему Клифф Фэрли собирался проводить реформы. Без Фэрли реформаторская инициатива должны была угаснуть, потому что одному Этриджу она была не по плечу. Он это понимал, и это приводило его в отчаяние.

И все-таки через шесть дней он должен будет принимать присягу.

Обыкновенный человек, силой обстоятельств столкнувшийся с необыкновенным вызовом. Так Этридж охарактеризовал себя на вчерашнем брифинге; именно так он себя и чувствовал.

Он говорил спокойно и открыто. Ему нравилось общаться с журналистами – человек, который обожает говорить, не может не любить людей, чья профессия заключается как раз в том, чтобы слушать. В течение часа он непринужденно беседовал с пресс-корпусом Белого дома. В самом конце, неторопливо и тщательно выбирая слова, он сказал то, что нарочно приберег напоследок, дабы оставить это без комментариев.

– А теперь запишите вот что, и сразу опубликуйте. Как вы знаете, правительства всего мира делают все возможное, чтобы освободить Клиффорда Фэрли. Но мы должны учитывать вероятность того, что новоизбранный президент не будет освобожден ко дню своей инаугурации. В таком случае до тех пор, пока не вернется Клиффорд Фэрли, мне придется временно возложить на себя обязанности президента. В этот период я должен буду предпринять все необходимые шаги, предусмотренные Конституцией. Второй раздел Двадцать пятой поправки к Конституции гласит, что президент обязан предложить кандидатов на все вакантные места в службе вице-президента.

Он чувствовал, что привлек общее внимание; репортеры ждали, что последует дальше. Выдержав небольшую паузу, он продолжал:

– Мы все надеемся, что в этом не появится необходимости; мы надеемся, что Клиффорд Фэрли благополучно вернется домой и займет свой пост в требуемое время. Но на тот случай, если наши надежды не оправдаются, я попросил одного достойного американца принять мое предложение о выдвижении его кандидатуры на пост вице-президента. Он согласился, и я буду просить конгресс утвердить его на эту должность сразу после моей инаугурации. Вероятно, большинство из вас уже знают, что этим кандидатом является конгрессмен из штата Калифорния Эндрю Би.

Для журналистов это заявление не было сенсацией, однако оно являлось официальным уведомлением. Этридж уже известил о своем решении лидеров обеих палат; новость неизбежно стала циркулировать в политических кругах, и публичное заявление Этриджа предупредило возможные упреки оппозиции, что он пытается протащить кандидатуру вице-президента за закрытыми дверями.

Для успешного прохождения кандидатуры требовалась поддержка лидеров обеих палат. Оба они были демократами, а Этридж и Би – республиканцами. Разумеется, никто не ждал, что республиканский президент возьмет в вице-президенты демократа. Но все-таки, если Этридж собирался работать с оппозиционным конгрессом, он должен был тщательно продумать свой первый шаг. В деле назначения вице-президента следовало строго придерживаться правил.

Публике все это могло не понравиться, показаться слишком поспешным и неуважительным по отношению к Клиффу Фэрли. Но конгрессу требовалось время, чтобы рассмотреть кандидатуру вице-президента, и, что еще более важно, дело не должно было выглядеть так, что конгрессмены в силу обстоятельств вынуждены одобрить первого же человека, предложенного им президентом.

После согласия Би первым шагом Этриджа было заручиться поддержкой Брюстера. Это не была простая вежливость – если бы Брюстер одобрил кандидата, он помог бы провести его через конгресс. Спикер палаты представителей Милтон Люк был его человеком; оба лидера парламента были демократами; вполне вероятно, что они последуют рекомендациям Брюстера. И Брюстер, похоже, одобрял выбор Этриджа.

Заявление Этриджа получило должное освещение в прессе, но не вызвало никакого отклика в обществе; как и следовало ожидать, публика была занята только похищением Фэрли. Количество приходивших в Вашингтон телеграмм не поддавалось исчислению, и все они резко делились на две части в отношении того, следует ли Соединенным Штатам соглашаться с требованиями террористов. Левые хотели благополучного возвращения Фэрли; правые требовали образцово-показательного истребления радикальных экстремистов.

Фицрой Грант, лидер республиканцев в сенате, заявлял, что достоинство нации не позволяет ей отступить перед наглым шантажом преступников. Грант призывал администрацию дать понять похитителям, что все огромные ресурсы мировой охранительной системы, включая полиции и армии, будут брошены на поимку террористов, поэтому они должны освободить Фэрли немедленно и безоговорочно, в качестве единственного шага, который может смягчить их вину, предупредить неизбежное возмездие и помешать мировому сообществу окончательно искоренить все левое движение.

Уэнди Холландер, демократ, представлявший ультраправое крыло партии, неустанно требовал от Вашингтона арестовать всех находящихся в стране радикалов и ежедневно казнить их целыми партиями, пока Фэрли не будет освобожден.

Эндрю Би и умеренные либералы из обеих партий выражали озабоченность по поводу воинственных кличей Холландера и его сторонников. Предложения Холландера напоминали им о массовых репрессиях нацистов. Даже разумные консерваторы вроде Фица Гранта осуждали кровожадные воззвания Холландера, зато они получали пугающую поддержку у таких людей, как глава национальной гвардии Уебб Брекениер и директор ФБР Клайд Шэнкленд, бывший протеже Гувера.

Би и либералы напоминали общественности, что институт президентства гораздо важнее, чем чувство гнева и желание возмездия. На карте стоит жизнь новоизбранного президента. Если тщательно взвесить все обстоятельства, чаша весов должна склониться в пользу Клиффорда Фэрли; что делать потом – с семью фанатиками в Вашингтоне, с похитителями и со всем леворадикальным движением в стране – можно будет решить позднее.

И левое, и правое крыло использовали логику и соображения целесообразности для поддержки мнений, основанных на эмоциях. У либералов это было сострадание, у правых – гнев и возмущение. Как обычно, Этридж видел сразу обе стороны проблемы: он сам испытывал и сострадание, и жажду справедливого возмездия. В конце концов решающим фактором осталось то, о чем он подумал с самого начала: какие возможности будет иметь Фэрли, если вернется в Вашингтон живым, для проведения государственных реформ, способных создать стабильное демократическое общество и исключить в будущем повторение печальных событий, с которыми они сталкивались сегодня.

Но консервативная оппозиция не собиралась отступать. Призывы к репрессиям раздавались в полный голос; Говарду Брюстеру приходилось к ним прислушиваться. Пентагон, большинство членов Совета национальной безопасности, главы силовых ведомств и все правое политическое крыло говорили о необходимости суровых мер против радикальных активистов. Нация бурлила. Мало кто поддерживал идею Холландера о показательных казнях, но многие хотели пересажать всех радикалов за решетку.

В этом мнении была своя логика, и она имела право на существование. Но если начать репрессии, они неизбежно приведут к общенациональному конфликту, к борьбе не на жизнь, а на смерть между истеблишментом и радикалами. Это как раз то, чего хотят наиболее воинственные представители с обеих сторон. А между ними стоит хрупкий центр, пытаясь удержать противников на расстоянии вытянутой руки – или, лучше сказать, на расстоянии удара.



В висках стучал пульс, боль то усиливалась, то затихала, угнездившись за его правым глазом. Она не беспокоила его, но вызывала раздражение. Обезболивающие средства, прописанные ему Диком Кермодом, притупляли ум, и Этридж их не принимал. Он уже прошел через бесконечные обследования в кабинете Кермода и в Уолтер-Рид: пробы спинномозговой жидкости, рентгеновские снимки черепа, электроэнцефалограмма, глубокое изучение глазного дна, тесты на сгибание конечностей и чувствительность подошвы вместе с десятком других анализов, которых он уже не помнил. Никаких результатов. Он знал, что они ничего не найдут. Это был всего лишь стресс; чего еще можно было ожидать? Люди должны как-то реагировать на стрессовые обстоятельства. У одних развивается язва, у других – сердечные болезни, у третьих – астма или подагра; а вот у Этриджа – пазушные головные боли.

Он взглянул на стоявший возле кровати будильник с зелеными индикаторами. Почти пять часов утра.

Пройдя босиком по ковру в сторону ванной, он почувствовал слабость и головокружение и, ухватившись за ручку двери, немного постоял, чтобы восстановить силы. Возможно, он поднялся с кровати слишком быстро, и кровь резко отхлынула от головы.

Он посмотрел через плечо на покинутую постель. Свет от уличного фонаря падал в комнату сквозь кружевные занавески и ложился на двуспальную кровать, где спала Джудит.

Он вошел в ванную и, прежде чем потянуться к выключателю, плотно закрыл дверь: ему не хотелось, чтобы свет разбудил жену. Рука нащупывала выключатель, но внезапно он понял, что его пальцы ничего не чувствуют.

Он попробовал сделать то же самое левой рукой. Лампочка включилась.

Свет был слишком ярким для его глаз. Он стоял перед раковиной, покрываясь потом, и смотрел на свою правую руку. Он попытался согнуть пальцы – рука ответила как сквозь вату, откуда-то издалека.

Ему стало не по себе. Волосы поднялись дыбом, он провел левой рукой по лицу, чувствуя, что его начинает колотить дрожь.

Когда он взглянул на себя в зеркало, его лицо было искажено от боли – неестественно бледное, в каких-то страшных серых пятнах.

Резкий красный взрыв – ослепительная вспышка боли в голове.

Глаза в зеркале еще успели отразить панический страх.

Где-то вдалеке он услышал стук своего тела, рухнувшего на край ванны.



10.30, континентальное европейское время.

Лайм сидел за рулем синей «кортины» и следил за фасадом банка на другой стороне улицы, ожидая, когда оттуда появится Марио Мецетти.

Пустить за ним «хвост» было лучшее, что он мог придумать. Сегодня четырнадцатое января; инаугурация Фэрли назначена на двадцатое; значит, осталось шесть дней, включая время, которое понадобится для перевозки Фэрли в Вашингтон из того места, где он будет обнаружен. Достаточно большой срок, чтобы выделить для слежки за Мецетти несколько часов, а может быть, один или даже пару дней. Если это ни к чему не приведет, Лайм попробует другие варианты.

Оставив Мецетти на свободе, они быстро получили массу полезного материала. Мецетти снял номер в отеле «Куинз» на Гранд-Парад, но, кажется, сегодня собирался из него выписаться, поскольку не продлил срок пребывания в гостинице и договорился с «Мецетти индастриз» о самолете и летчике, который должен был доставить его в Каир. Группа слежения в Каире была немедленно предупреждена, и все возможные пункты промежуточной посадки взяты под контроль. В распоряжении Лайма находился реактивный самолет с британскими опознавательными знаками, чтобы можно было следить за Мецетти прямо в воздухе – на случай, если он захочет изменить маршрут.

Тем временем Мецетти каждые два часа делал телефонные звонки. Поскольку связь была международной – из Гибралтара в Испанию, – не составляло особого труда проследить принимающий телефонный номер: он находился в Альмерии. Каждый звонок начиная с восьми часов прошлого вечера отслеживался британскими и американскими агентами, однако ничего интересного они не услышали, поскольку на звонки Мецетти никто не отвечал. Мецетти ждал на протяжении четырех сигналов, а потом вешал трубку.

Лайм сообразил, что это условный знак. Каждый четный час кто-то должен был находиться недалеко от принимающего телефона и ждать сигнального звонка. Если телефон не зазвонит, значит, Мецетти арестован. Лайм распорядился установить наблюдение за домом в Альмерии. Оно началось вчера вечером с десяти часов; с тех пор Мецетти звонил семь раз, но возле дома никто не появлялся. Испанская полиция обыскала здание и нашла его пустым. Все соседние дома были тщательно обследованы, а их жители задержаны и подвергнуты проверке, но никто из них не оказался связан с похитителями. Линию связи проследили от дома до центральной телефонной станции в Альмерии, чтобы проверить, не установили ли похитители где-нибудь жучка, но ничего подозрительного не нашли. Допросили даже операторов междугородной связи.

Ситуация выглядела непонятной, и в голове у Лайма теснились смутные подозрения на этот счет. Но если это был только отвлекающий маневр, заниматься им не имело смысла, потому что его анализ отнял бы слишком много времени. Мецетти был у них в руках, Лайм держал его на привязи и собирался следить за ним до тех пор, пока он куда-нибудь их не приведет.

Поэтому Лайм сидел сейчас в машине и ждал появления Марио Мецетти, которого раньше никогда не видел. У него была только коллекция его фотографий и полученная от агентов информация, что с утра Марио был одет в коричневое кожаное пальто с поясом, коричневые брюки и замшевые ботинки. С такими сведениями упустить его было трудно; к тому же перед банком Мецетти ждал серый «роллс», нагруженный багажом, а люди Лайма перекрыли все запасные выходы.

С прошлой ночи Лайм лично вел слежку, хотя рутинная часть работы по-прежнему ложилась на плечи его подчиненных. Если бы Марио стал сталкиваться с ним слишком часто, он мог бы запомнить его лицо. Всегда лучше использовать много разных людей, которые часто меняются, передавая с рук на руки объект наблюдения, так что их лица не успевают примелькаться.

«Сессна цитэйшн» Мецетти имела крейсерскую скорость четыреста миль в час и дальность полета тысячу двести миль. Лайм начертил на карте круг с таким радиусом и распорядился об установлении плотного воздушного надзора по всему району. В его распоряжении была авиация Шестого флота; кроме того, Лайм организовал вторую летную группу на гражданских самолетах, поскольку «фантомы» слишком бросались в глаза и должны были соблюдать дистанцию, чтобы не спугнуть Мецетти, и вести слежку в основном с помощью радаров. Но если Мецетти решит лететь близко к земле, где рельеф местности скроет его от радаров, военные его потеряют; необходимо сохранять постоянный визуальный контакт. Для этой цели ЦРУ разместила на земле станции воздушного наблюдения, а Лайм держал наготове дюжину самолетов, которые перекрывали Мецетти все возможные направления: испанские истребители отвечали за Малагу, Севилью и мыс Сен-Винсент, самолеты нефтяной компании в Марокко – за мыс Негро, португальская гражданская авиация – за Лиссабон и Мадейру, пара гидропланов – за Майорку и Мерс-эль-Кебир.



В десять сорок три молодой человек, за которым следили полиции и секретные службы четырнадцати государств, вышел из главного подъезда банка с большим чемоданом в руках и скрылся в недрах солидного «роллс-ройса».

Лайм нажал на газ и вырулил на дорогу перед машиной Марио. Второй автомобиль должен был следовать сзади. Лайм не спеша проехал мимо старого мавританского замка и миновал открытые ворота, которые закрывали всякий раз, когда по взлетно-посадочной полосе взлетал самолет гибралтарских авиалиний. Лайм припарковал машину возле терминала, взглянул в зеркало заднего обзора и увидел, что «роллс» остановился перед дверями пассажирского зала.

Лайм прошел через служебную дверь, быстро переговорил с Чэдом Хиллом в кабинете главного администратора аэропорта, беспрепятственно миновал таможню и занял место в кабине реактивного самолета рядом с военным пилотом за минуту до того, как на аэродром выехала машина. Марио Мецетти вылез возле своей «сессны», которая стояла метров на пятьдесят дальше.

Когда самолет Лайма выруливал на взлетно-посадочную полосу, он повернул голову и увидел сквозь толстое стекло «сессну», которая уже начинала разбег.

Через несколько минут он был в небе, вжатый в кресло возникшей при взлете перегрузкой и чуть опережая «сессну». Летчик поднял машину выше воздушного коридора и стал делать круг в сторону Танжера, пока впереди не появился самолет Мецетти, который, сонно повиснув в воздухе, медленно двигался на северо-восток.

– Держитесь на этом расстоянии, – сказал Лайм. – Для наблюдения его достаточно.

Пилот выровнял курс и занял положение строго позади и чуть ниже «сессны». Для «сессны» это была мертвая зона: пилот Мецетти не мог видеть из кабины их самолет, если бы не вздумал вдруг сделать резкий разворот или воздушную петлю.

«Сессна» уверенно следовала курсом на северо-восток. Она не поднималась выше трех тысяч футов. Лайм, летевший на несколько миль сзади и на пятьсот футов ниже, расстелил на коленях крупномасштабную карту и потянулся к приборной доске:

– Эта штука работает?

– Свободный канал, – сказал пилот и щелкнул тумблером. Лайм водрузил на голову наушники.

– А где кнопка посылки вызова?

– Ее нет. Связь двусторонняя. Просто говорите и слушайте.

Это упрощало переговоры, избавляя от необходимости говорить «прием» в конце каждой фразы. Лайм произнес в закрепленный у губ микрофон:

– Хилл, это Лайм.

– Хилл слушает.

Голос в наушниках был четким, но немного отдавал металлом.

– Вы установили их курс?

– Да, сэр. Я предупредил Майорку.

– Похоже, они изменили планы.

– Да, сэр. Мы к этому готовы.

Еще четверть часа «сессна» летела прямо и на одной высоте, а потом летчик толкнул Лайма коленом.

– Они снижаются.

Лайм вовремя поднял голову от карты, чтобы успеть заметить, как «сессна» легла на левое крыло и опустила нос, плавно опускаясь вниз. Правей самолета лежало море, прямо под ним – береговая линия Испании, слева – вершины холмов; пики Сьерры высотой в несколько тысяч футов сияли на севере. Стало ясно, что «сессна» собирается приземлиться где-то здесь, в горах.

– Хилл, это Лайм.

– Да, сэр. Мы все еще видим его на радаре – постойте, нет, уже исчез.

– Я его вижу. Он сбавляет скорость.

Самолет впереди него по-прежнему делал медленный поворот. Лайм кивнул пилоту, и тот пристроился в хвост «сессны».

– Вы хотите, чтобы мы сбавили скорость, мистер Лайм?

– Нет.

В этой части страны не было коммерческих аэродромов. Если Мецетти планирует сесть на каком-нибудь пастбище, будет трудно приземлиться следом.

– Спуститесь немного ниже, – сказал Лайм. – Когда он сядет, мы заметим место и полетим дальше.

– Хорошо, сэр.

В наушниках раздался голос Хилла:

– Сэр, он получил свой заказ.

– Спасибо.

Вчера Мецетти позвонил в банк и попросил доставить ему назавтра сто тысяч долларов наличными. Хилл подтвердил, что заказ получен. Значит, теперь он должен был выполнить роль курьера и отправился на встречу с остальными, чтобы передать им деньги.

Все это выглядело слишком просто; но Лайм напомнил себе, что они не смогли бы «сесть на хвост» Мецетти, если бы не один-единственный случайный отпечаток пальца, оставленный на выключателе в гараже Паламоса.

«Сессна» скользила над самыми холмами, отклоняясь то вправо, то влево и, похоже, что-то высматривая на земле. Лайм сказал: