Одат-коччамма притворяется, что не расслышала.

Концерт продолжался больше двух часов. И все это время Рэчел выкладывалась полностью, давая аудитории гораздо больше, чем та ожидала получить за свои деньги. А последние песни публика слушала стоя, хлопая в такт музыке, требуя еще и еще. Рэчел спела \"на бис\" три песни, и только после этого ей удалось вырваться со сцены, освободиться от своих экзальтированных обожателей.

Элси знает. Едва войдя в комнату, он понимает это по ее лицу. Прижимается щекой к ее щеке. Смотрит на их сына. И ноги ему отказывают.

В этот вечер прием в апартаментах Рэчел Мэррон удался на славу. Гости оживленно болтали и смеялись, хотя Рэчел еще не выходила. Фрэнк прикинул, что в этих комнатах собралось несколько сотен человек. И все они перемещались туда-сюда, пили, ели и разговаривали. Некоторые гости были известны ему — здесь, естественно, присутствовали знаменитости. Но остальные лица были совершенно незнакомы Фрэнку. Он чувствовал себя выбитым из колеи при таком скоплении народа в личных апартаментах примадонны.



Около двух баров, размещенных в разных концах гостиной столпилось довольно много гостей, и по всем комнатам сновали официанты, лавируя между приглашенными и разнося на подносах закуски.

Три часа спустя Малыш Нинан все еще пребывает в этом мире, пальчики у него уже не такие синие, а дыхание его, лежащего на груди Элси, ровное, хотя и частое. Мать пробует дать ему грудь, но кружок соска накрывает детское личико целиком, а сам сосок слишком велик и не помещается в крошечный ротик. Большая Аммачи помогает Элси сцедить в чашку молозиво, густое и золотистое.

Тони ухватил целую пригоршню креветок с подноса у проходившего мимо официанта в белом смокинге и разом запихнул их в рот.Он расположился у дверей спальни Рэчел, и его грозный вид и могучий торс могли отпугнуть любого, кто вдруг попытался бы проникнуть к ней.

— Это концентрированная суть тебя самой. Ему очень полезно.

Гостиная продолжала наполняться людьми. Эл Турингер расставил охранников в форме в холле около лифта. При выходе из лифта гостей проверяли по списку, а затем обследовали металлоискателем.

Элси опускает в чашку мизинец, потом подносит его к губам Нинана, капля падает в рот.

Время от времени включались прожекторы камер — это телеоператоры снимали прибывающих звезд или местных знаменитостей Майами, будь то правый полузащитник бейсбольной команды или ответственный за информацию о погоде на телевидении, камеры жужжали, запечатлевая их для вечерних новостей.

Большая Аммачи предлагает Элси снять малыша с груди, отдохнуть немного.

— Нет! — решительно возражает Элси. — Нет. Много месяцев он слышал стук моего сердца. Пускай и дальше его слышит.

Среди новой партии прибывших Фрэнк увидел человека, напомнившего ему о старых временах. Это был Грег Портман, высокий мускулистый мужчина, приблизительного роста с Фрэнком, но более упитанный. Казалось, напряги он посильнее мышцы, и его традиционный костюм лопнет по швам.

Держать совсем не тяжело, все равно что прижимать к груди плод манго. И мягкая повязка из муслина, обернутая вокруг Элси и поддерживающая ребенка, тоже помогает. Такой же кисеей Большая Аммачи покрывает голову младенца.

— Привет, Фармер.

— Привет,— кивнул ему Фрэнк.

Той ночью они втроем не смыкают глаз: Элси — на кровати, Большая Аммачи — рядом с ней, а Филипос — на циновке на полу. Элси не отрываясь смотрит на сына. «Мое тело согревает его так же, как когда он был внутри меня. Его температура — это моя температура. Он слышит мой голос, мое сердце, мое дыхание, как и раньше. Если он намерен победить, то у него есть все шансы». Масляная лампа освещает рождающуюся жизнь в этом чреве-вне-чрева.

— Хочешь выпить? Я плачу,— и он ловко подхватил бокал с шампанским с подноса пробегавшего официанта.

Следующие два месяца Элси избегает гостей. Она прогуливается только по веранде, Филипос тенью следует за ней. Она не читает и не хочет, чтобы читали ей, не рисует, она всецело сосредоточена на сохранении их хрупкого шедевра. Обычно новорожденный выталкивает отца на периферию семейной жизни, но этот младенец втянул Филипоса в самое сердце семьи.

Фрэнк приподнял свой стакан.

Однажды ночью, когда мама и бабушка кормят его трудоемким и кропотливым пальцевым методом, Нинан открывает глаза, веки растворяются вполне достаточно, чтобы он смог оглядеться, а они — впервые посмотреть ему в глаза. Какие же ясные, какие лучистые глаза у внука, думает Большая Аммачи.



— Я пью апельсиновый сок,— он подозрительно посмотрел на Портмана.— Давненько мы с тобой не виделись.

Через десять недель, энергично возясь и суча ножками, Малыш Нинан дает понять, что перерос свое гнездо; когда он не спит, глазки его чаще открыты, чем закрыты. Он даже может сосать грудь — правда, пока по чуть-чуть. А в один из дней Малыш Нинан впервые прижимается не к материнскому телу, а к отцовскому, к его уютной пушистой груди. В это время родные торопливо умащают маслом Элси, делают ей массаж и очищают кожу кокосовой шелухой, а потом она погружается в ручей, нежась в струящейся воде. И спешит обратно, восстановленная и обновленная, — какое наслаждение после нескольких недель лишь частичных омовений.

Большая Аммачи в первый раз купает Малыша Нинана, вытирает его, пеленает и впервые в его жизни укладывает на кровать. И он мирно спит. Отец и мать лежат по обе стороны от сына, привыкая к виду малыша, отделенного наконец от материнского тела. Младенец внезапно вытягивает руки, как будто ему снится, что он падает. А потом указательные пальчики остаются вытянутыми, благословляя родителей. Они счастливо улыбаются друг другу.

Фрэнк Фармер и Грег Портман одно время работали в службе безопасности. Между ними всегда существовало какое-то безотчетное соперничество, скрытая конкуренция, поскольку оба они имели репутацию лучших в своей непростой профессии.

Безудержная влюбленность в Малыша Нинана заново открывает его родителям их взаимную любовь. Филипоса будоражит и возбуждает тот особенный взгляд, которым Элси награждает отца своего ребенка всякий раз, когда он входит к ней. Их руки постоянно ищут друг друга, а если никого рядом нет, Филипос бесконечно целует жену. Когда-то прикосновение губ сводило обоих с ума, но теперь оно сообщает о новой близости и о терпении, позволяющем отложить иные радости.

Вспоминая о своей детской реакции на желание Элси навестить поместье отца, Филипос сжимается от стыда.

— Ты здесь по службе?— спросил Фармер.

— Это был не я, — ни с того ни с сего признается он однажды, когда Нинан на руках у бабушки, а они с женой остались наедине. И хлопает себя по голове. — Это был кто-то другой, Элси. Глупый напуганный ребенок, который овладел моим телом и чувствами. У меня есть единственное объяснение случившемуся.

Она снисходительно смотрит на него.

Портман кивнул.

И каждый раз, выглядывая в окно спальни, Филипос вспоминает о своем невыполненном обещании. Фотограф пришел и ушел, и колонку Обыкновенного Человека теперь украшает зернистая фотография Филипоса перед деревом; у Самуэля не было ни малейших возражений насчет того, чтобы срубить дерево. Но плаву по-прежнему стоит на месте. К счастью, Элси, кажется, позабыла о своей просьбе.

— Формально я не работаю, но сюда должен приехать губернатор, поэтому я подумал, неплохо бы проверить здесь ситуацию,— он криво усмехнулся.— Правда, его охраняют другие.



Губернатор был хорошо известен в службе безопасности своими пристрастиями.

Комочек голубой глины, так стремительно появившийся на свет, наверстывает упущенное время. Его неуемная подвижность и не по годам развитая природная любознательность малаяли убеждают всех: малыш наверняка сам организовал свое преждевременное появление — он, должно быть, вскарабкался на стены своей водяной тюрьмы в поисках выхода. И сейчас, оказавшись снаружи, возобновляет свои исследования. Жизненная миссия Малыша Нинана очень проста: ВВЕРХ! Оказавшись на руках у кого-нибудь, он норовит забраться на плечи или на шею, используя как опору уши, волосы, губы или нос. Он с готовностью прыгает в любые подвернувшиеся руки, но на самом деле ему нужны движение и высота. Грудь его матери — это родной дом, но даже сладостное утешение соска не перекрывает восторг от подпрыгивания, раскачивания и подбрасывания, и пускай при этом захватывает дух и дыхание замирает. Малыш смеется и требовательно сучит ножками: еще!

И наступает день, когда Элси без лишнего шума возвращается в свою студию и садится за мольберт, и делает это регулярно, если позволяет ребенок. Филипос видит, что последний из ее пейзажей имеет мало отношения к реальности: разве вода на рисовых полях бывает рыжего цвета, а небо — светло-зеленым? Игрушечные облака выстраиваются в ряд, как товарные вагоны. Но этот подчеркнуто примитивный стиль отчего-то удивительно располагает к себе. Кроме того, уступая мольбам Благочестивой Коччаммы и обещаниям принять все условия художника, Элси начинает ее портрет. Глядя, как сидит и позирует грозная дама, Филипос уверен, что та воображает себя эдаким Мар Грегориосом, только без посоха, облачения и святости.

— Да? И сколько же ей лет?— спросил Фрэнк.

Умение ходить совершенно не интересует Нинана, если оно не связано с лазанием. Зачем использовать две конечности, когда у нас есть четыре? — вот его философия. Четыре позволяют подняться вертикально. Вскоре звук глухого удара от приземления крошечного тела на неумолимый пол становится привычным. Следует короткая пауза, за ней непродолжительный жалобный вой — больше негодования, чем боли, — а затем ползун повторяет попытку.

— Восемнадцать или что-то около того,— пожал плечами Портман и улыбнулся.

— Он как его дед, немножко леопард, — улыбается Самуэль.

— А ты на работе?

Большая Аммачи знает, что малыш похож на своего деда и отца и в другом: вода, льющаяся на голову, приводит Нинана в замешательство, заставляет его скашивать в сторону глаза, затем сводить их к середке, в расфокусированном взгляде одна лишь растерянность. У него есть Недуг.

В этот момент по гостиной прокатился гул и зазвучали аплодисменты. Это гости приветствовали Рэчел, которая наконец-то соизволила выйти к ним.

— Спасибо,— сказала Рэчел и приняла наигранную позу, как бы позволяя восторженной публике получше разглядеть себя.— Спасибо всем! Я очень рада вас видеть.

Большая Аммачи зовет обоих родителей к себе в комнату и, копируя движения своего покойного мужа, достает и разворачивает перед ними «Водяное Древо» — так она называет родословие. Перед свадьбой Филипос рассказал Элси про Недуг. Тогда она не слишком обеспокоилась и, кроме того, уже кое-что слышала об этой истории раньше. «В каждой семье что-то такое бывает», — сказала тогда Элси. А как насчет ее собственной семьи? «Выпивка. Мой дед. Мой отец. Его брат. Даже мой брат».

— Моя клиентка,— кивнул Фармер в сторону Рэчел.

Большая Аммачи показывает Элси всю родословную.

Портман был потрясен.

— Вам просто нужно быть очень внимательными, когда Нинан подходит к воде. Не стоит учить его избегать воды. Он и сам не захочет туда лезть. Ну если только не пойдет в твоего мужа, который упорно старался научиться плавать, — слава богу, отказался-таки от этой идеи.

— Ты не шутишь? Я бы сказал, что это на ступеньку выше, чем президент. Да и поет она, вероятно, лучше.

Филипос молчит. Он никогда в жизни не боялся за себя так, как сейчас боится за сына.



— Я желаю всем хорошо повеселиться и выпить столько у Бена Шиллера, сколько кто пожелает,— с этими словами Рэчел двинулась сквозь толпу, улыбаясь и посылая воздушные поцелуи.

Около полуночи 14 августа 1947 года по радио раздается голос премьер-министра Джавахарлала Неру, и это самые важные слова, что звучали до сих пор из этого репродуктора. Чуть раньше в этот же день в мире появился Пакистан. «Много лет назад, — говорит Неру на превосходном английском настоящего англичанина, — мы назначили встречу с судьбой. Сегодня, когда часы пробьют полночь и весь мир будет спать, Индия пробудится к жизни и свободе».

Но пробуждение Индии оказалось кровавым. Двадцать миллионов индусов, мусульман и сикхов, вынуждены покинуть родные земли, где их семьи жили многие поколения. Мусульмане устремляются в новообразованный Пакистан, а индусы и сикхи, которые внезапно оказались вне Индии, направляются туда. На поезда, забитые беженцами, нападают бандиты иных религиозных взглядов. Кровожадные толпы крушат черепа младенцев, насилуют женщин и калечат мужчин, прежде чем убить их. Жизнь и смерть мужчины и его семьи зависит от наличия или отсутствия крайней плоти. Филипос вспоминает свое путешествие на поезде из Мадраса и Арджуна-Кумара-Железнодорожника, любителя нюхательного табака, восторгавшегося тем, как мирно уживаются в одном купе все религии и все касты. «Почему за пределами поезда все иначе? Почему нельзя просто дружно жить всем вместе?»

— Ты и половины проблем представить себе не можешь,— пробормотал Фрэнк.

В Южной Индии, в Траванкоре, Кочине, Малабаре, люди и в самом деле живут дружно и мирно. Насилие, творящееся на севере, воспринимается так, будто оно происходит на каком-то другом континенте. Мусульманам малаяли, чья родословная восходит к аравийским купцам, дау которых принесло течением на Берег Пряностей, нечего бояться своих соседей — немусульман. География — это судьба, а общая география Берега Пряностей и язык малаялам объединяют все веры. И вновь твердыня Западных Гхатов, которая веками сдерживала завоевателей и лжепророков, спасает их от безумия, ведущего к геноциду. Филипос пишет в своем дневнике: «Быть малаяли — это само по себе религия».



— Я слышал, тебе пришлось прикончить кое-кого в Нью-Йорке?

Прямо перед вторым днем рождения Малыша Нинана на имя Элси приходит запечатанный восковой печатью конверт, который переслали из резиденции Тетанатт. «Портрет Лиззи» принят для участия в выставке Национального фонда в Мадрасе. Глаза Элси сияют гордостью.

У телохранителей-профессионалов имелась своя система оповещения, видимо, как и у других профессионалов, и слухи поползли моментально после \"героического поступка\" Фрэнка.

— Я даже не знал, что ты подавала заявку! — удивляется Филипос.

— Так уж получилось,— сказал Фрэнк, едва разжав губы.

— Да смысла не было рассказывать. Я подавала заявки с тех пор, как мне исполнилось четырнадцать. Приятель моего отца, чайный брокер из Мадраса, отправлял за меня документы — ему нравятся мои работы. Но их всегда отвергали, вплоть до настоящего момента. — Она лукаво косится на мужа. — А в этом году я попросила его вместо «Т. Элсиамма» подписать заявку «Э. Тетанатт».

— Да, бывает. Я потерял тебя после этого случая с Рейганом.

— Да,— коротко бросил Фрэнк, явно не желая, чтобы ему напоминали о покушении на президента.

Последовала пауза, во время которой Фрэнк внимательно и напряженно изучал гостиную, словно ожидая неприятностей.

— Ты не виноват в том, что случилось с Рейганом, Фрэнк. Тебя ведь там не было.

— В этом никто не виноват, Портман.

Мужчины еще раз внимательно оглядели комнату — две пары профессиональных глаз изучали каждый сантиметр.

— Слушай, мне звонили из Нью-Йорка. Этот парень, которого ты охранял,— Клингман. Он хочет, чтобы я работал на него. Вместо тебя. Он сказал, что ты меня рекомендовал.

— А ты удивлен?— улыбнулся Фрэнк.

— Немного.

— Я никогда не сомневался в твоих способностях.

Портман добродушно рассмеялся.

— Надеюсь, что нет. Единственное, в чем ты мог сомневаться, гожусь ли я для роли священника. Ты всегда об этом говорил.

— Ну и что насчет Клингмана? Он хорошо заплатил?

— Мне пришлось отказаться. Возникли кое-какие препятствия… Но, тем не менее, я тебе благодарен. Приятно, когда о тебе помнят.

Портман обернулся, проследив за взглядом Фрэнка, и увидел, что к ним направляется Рэчел. Она вопросительно посмотрела на него и взяла стакан из рук Фармера, попробовала и сморщилась.

— Опять апельсиновый сок!— сказала она с отвращением и еще раз оглядела Грега Портмана. Казалось, увиденное ее впечатлило.

— Так, а ты кто такой?

— Грег Портман.

— Я так понимаю, ты знаком с моим телохранителем?

— Мы раньше работали вместе, несколько лет.

Рэчел заинтересовал этот факт:

— Ах так? Ну-ну… А что ты сейчас делаешь?

— То же, что и Фармер.

— Ах-ах, два самурая,— усмехнулась Рэчел. Фрэнк и Портман посмотрели друг на друга, как два ревнивых соперника в стремлении завоевать расположение одной дамы.

— Фрэнк всегда был большим самураем, чем я,— сказал Портман.— Он больше думает. Ну, лучше шевелит мозгами.

— Рассказывай…,— она ухмыльнулась.— А ты работаешь сейчас?

— Сейчас нет.

— А что, есть разница?

— Хорошо. Потому что в этом зале нужно охранять только меня,— она взяла Портмана под руку и потащила за собой, оглянувшись через плечо на Фрэнка.

— В жюри одни мужчины, — пожимает она плечами. — Они подумали, что я тоже мужчина. Короче, мне нужно отправить еще несколько работ в дополнение к «Портрету Лиззи». А у меня не так много времени.

— Это… Элси, это невероятно. Я так горжусь тобой, — сумел выдавить Филипос.

Фрэнк наблюдал, как она вывела Портмана на балкон, захватив по дороге бокал с шампанским у официанта. Рэчел не отрывала глаз от Портмана, прижимаясь к нему и нашептывая что-то интимное. Портман ответил ей, и она игриво рассмеялась. Затем оглянулась и пристально посмотрела на Фрэнка Фармера. В ее взгляде было нечто дерзкое и вызывающее.

Она обнимает его так крепко, что ему становится трудно дышать. И с опозданием он понимает, что должен был бы первым обнять жену.

Фрэнк отвернулся, не желая продолжать эту игру. В эту же секунду раздался громкий крик. Он бросился на балкон. Рэчел и Портман застыли, перевесившись через перила и балансируя в этой опасной позе. Фрэнк быстро протянул руку и схватил Рэчел за запястье, пытаясь удержать ее, но тут Портман, оттолкнувшись одной рукой, потянул Рэчел назад.

Он рад за Элси, но со стыдом должен признать, что новость выбила его из колеи. Это оттого что она воспользовалась девичьей фамилией? Пожалуй, нет. Филипос вспоминает обо всех отвергнутых рукописях, о чем он брюзгливо жаловался жене, и как он хандрил потом целыми днями. А вот Элси считала, что ее отказы даже не стоят упоминания.

— Что случилось?

Она все еще задумчиво смотрит на него, мысли ее далеко. Филипос безжалостно говорит себе, что сейчас жена, наверное, представляет, как ее работа получает первый приз. Но он ошибается.

— Кто-то поскользнулся,— сказал Портман.— Все в порядке.

Рэчел была напугана.

— Филипос, участникам выставки необязательно присутствовать лично. Но что, если мы вместе съездим в Мадрас на открытие. Побудем там немного, только вдвоем. Большая Аммачи может присмотреть за Нинаном. Представляешь, как здорово будет проехаться опять вместе на поезде, но в обратном направлении?

— Слава Богу, что со мной рядом оказался телохранитель,— она посмотрела вниз, на бассейн, с высоты двадцати этажей.— Да, долго лететь бы пришлось. Фрэнк, а ведь Портман спас мне жизнь.

Он заметно бледнеет, не в силах скрыть смятение. На бровях проступают капли пота. Она замечает. Он решается объяснить:

Ее платье было залито шампанским. Она провела Портмана мимо Фрэнка к своей спальне.

— Элси, я обещал поехать с тобой в поместье. В любое время. Или в любой другой город. Только скажи. Но Мадрас? У меня сердце выскакивает, когда я только слово это слышу. Он прямо физически угнетает меня. Это город, где я был побежден, унижен, изгнан.

— Кто-то должен приглядывать за мной, пока я буду переодеваться…

— И я тоже, Филипос. Потому и оказалась в том поезде. Но на этот раз мы будем вместе.

Взгляды Фрэнка и Портмана встретились. Портман пожал плечами и отвел глаза. Было очевидно, что он сочувствовал своему коллеге-телохранителю.

— Дорогая, — начинает Филипос. Он хотел бы порадовать ее, но горло как будто кто-то сжимает и пот градом катится по лицу. — Я так сильно горжусь тобой. Прошу, пойми, я поеду с тобой куда угодно. В Канпур, Джабалпур, в любой «пур». Но только не в Мадрас.

— Да я просто так предложила, — соглашается Элси. Но грустная нотка в родном хрипловатом голосе цепляет его, как рыболовный крючок.

Фрэнк ничего не мог поделать в этой ситуации. Он прошел через комнату к бару и взял еще один стакан апельсинового сока. За стойкой с бутылками было большое зеркало, и в него Фрэнк увидел, как Рэчел завела Портмана в спальню. Он понимал, что она знает, что он наблюдает за ней.

Противоядие стыду — негодование, праведный гнев. К счастью, на этот раз Филипос может его подавить — он понимает, что подобным чувствам нет оправданий. Он просто боится возвращения в Мадрас и не скрывает этого. Но еще больше боится потерять ее, боится, что Элси его перерастет.

В ту ночь Нинан вдруг ни с того ни с сего забирается на грудь матери, приникает и крепко засыпает там, поджав ножки, напомнив родителям о том времени, когда он жил, привязанный к этому месту.

Сквозь толпу к нему протиснулась женщина удивительной красоты. Она была высокая блондинка, ее кожа светилась, отражая дневную порцию солнца. На ней было надето платье с большим декольте, и она устроилась перед Фрэнком так, чтобы вырез хорошо просматривался. Стоя перед ним, она слегка покачивалась на высоких каблуках. Было ясно, что женщина уже успела изрядно выпить.

— Для него стало бы потрясением, — признается Элси, — если бы я пропала даже на одну ночь. Да и я скучала бы по нему. — И игриво обращается к Филипосу: — А ты скучал бы, если бы я уехала одна?

— Я наблюдаю за тобой весь вечер,— сказала она, слегка кося глазами.

— Ужасно! И терзался бы ревностью, представляя, как ты нюхаешь табак с незнакомцами. И, наверное, прыгнул бы в следующий поезд, вдогонку за тобой.

Она улыбается, ласково смотрит на Нинана.

— Серьезно?

— Да, уехав, мы скучали бы по нему вдвоем. И заменили бы одни болезненные воспоминания о том городе другими.

— Ах-ах,— ответила она игриво.

— Откуда же?

— Понимаю, — соглашается Филипос. — Но давай для начала съездим в какой-нибудь другой город. А Мадрас оставим до той поры, пока я не почувствую себя увереннее.



— А вон оттуда,— она отбросила с лица длинный белокурый локон и кивнула в сторону балкона.

Спустя шесть недель, когда он уже ложится в постель и выключает свет, Элси сообщает:

— Да? Ну, тогда вернись туда и продолжай наблюдать,— он повернулся на каблуках и зашагал прочь.

— Сегодня, пока тебя не было, папин шофер привез письмо. «Портрет Лиззи» завоевал золотую медаль на Мадрасской выставке. А портрет Благочестивой Коччаммы получил поощрительную премию.

Филипос рывком садится на кровати:

Рэчел и Портман застыли в долгом поцелуе. Он водил рукой по ее телу, скользя вверх по ноге под шелковым платьем.

— Что? И ты только сейчас мне об этом говоришь? Я должен разбудить Аммачи, должен…

Она прижимает палец к его губам. И убеждает подождать до завтра.

Вдруг Рэчел резко освободилась из его объятий, как бы придя в себя и осознав, что она делает.

А на следующий день новость появляется в «Индиан Экспресс». Репортер задается вопросом, почему же талант художника так долго оставался непризнанным. Под именем, которое не раскрывало ее пол, художница завоевала золотую награду. Но разве это не та же самая Элсиамма и не те же самые работы, которые в прежние годы были отвергнуты тем же самым жюри? (Источник информации репортера — друг Чанди и ярый сторонник Элси, глава чайной брокерской компании в Мадрасе, тот самый человек, который подавал заявку от ее имени.) Три из работ Элси были проданы в день открытия. «Портрет Лиззи» получил самую высокую цену на аукционе. На следующий день все газеты на малаялам цитируют статью из «Экспресс».



— Я не хотела…,— пробормотала она.

Когда Нинану исполняется три года, Мастер Прогресса предрекает, что мальчик — подающий надежды политик Партии Конгресса, потому что малыш регулярно наносит визиты в каждый из домов Парамбиля. Больше всего он любит нежные маринованные манго, но ест все, что ему предлагают, и аппетит у него настолько поразительный, что люди недоумевают, кормят ли ребенка дома вообще. По счастью, плавать он не стремится. Взор его устремлен ввысь — верх гардероба, верхушка стога сена, конек крыши. Высшая точка его достижений на нынешний момент — спина Дамодарана, куда он был поднят самим Дамодараном, прямо в руки дожидавшегося Унни. Святой Грааль восхождений, недосягаемый для принца, — плодоносящая верхушка пальмы, где сборщик урожая зарабатывает себе на жизнь. Подражая своим героям, малыш щеголяет матерчатым ремнем, за который заткнута иссохшая кость и ветка, изображающая нож. За ним хвостом ходит юная пулайи, ее единственная работа — держать мальчика как можно ближе к уровню моря. В один памятный вечер семья сидит на веранде и в изумлении наблюдает, как Нинан лезет вверх по столбу, его подошвы прижимаются к гладкой поверхности, как лапки ящерицы, а руки плотно обхватывают столб. Взрослые не успевают опомниться, как малыш уже улыбается им со стропил.

Портман снова прижал ее к себе.



Утром, вернувшись с почты, Филипос находит Элси в кровати — лицо испуганное, а кожа пылает. Он протирает жену влажной тканью, чтобы сбить температуру. Несколько дней жар не спадает, и семья предполагает, что у Элси тиф. Филипос, не считаясь с расходами, нанимает машину и привозит в Парамбиль доктора, тот подтверждает тиф. Специального лечения не существует, говорит врач и заверяет, что вскоре Элси полегчает.

— Думаю, что хотела.

Филипос ухаживает за женой в одиночку, отвергая любую помощь. Оказывается, его лучшие качества — их лучшие качества — проявляются полнее всего, когда жена зависит от него, вот как сейчас. Но ведь любовь и должна выглядеть именно так, как две ножки буквы А? Когда жена поглощена своей работой и ей не требуется опора в нем, Филипос чувствует себя неуравновешенным, неустойчивым.

Она стряхнула его руки и быстро отошла в сторону.

К третьей неделе болезни Элси становится лучше. Филипос помогает жене принять ванну, после которой она так слаба, что он на руках относит ее в кровать. Она сжимает его руку, не отпуская. Палец попадает в углубление на тыльной стороне ладони. Лицо расплывается в дурашливой усмешке.

— Только нюююхать, — припоминает она, поглаживая выемку этой «анатомической табакерки».

— Я сказала, что я признательна. Еще раз спасибо. Спокойной ночи!— она подошла к двери и холодно продолжила: — Пожалуйста, иди.

— Две понюшки туда точно поместятся, — говорит он. — Если не больше.

Она беззвучно смеется. Он целует ее в лоб. И ощущает невероятный прилив нежности и острое желание выразить в словах неоформленные пока эмоции. Но знает, что именно в такие моменты он особенно опасен сам для себя.

Портман схватил ее за руку, притянул к себе и хотел повести к огромной кровати, возвышавшейся в центре спальни.

Элси спрашивает, как там Нинан, которого из осторожности не подпускали к матери.

— Забрался на крышу сарая Благочестивой Коччаммы и обобрал ее манго, — докладывает Филипос. — Она не в восторге. Сказала, что выше пояса он коза, а ниже — обезьяна. Описание нелестное ни для тебя, ни для меня.

Рэчел увернулась и открыла дверь. Стоящий на посту Тони с удивлением посмотрел на распахнувшуюся дверь.

Элси весело смеется, но тут же морщится. Живот все еще дает о себе знать. Она открывает глаза, смотрит на мужа. Наклонившись, он прижимается лбом к ее лбу, и они смотрят в глаза друг другу, улыбаясь, как глупые ребятишки.

— Все в порядке, Рэчел?

Какое название дать волшебной силе, бурлящей в комнате, связывающей их воедино? Если бы можно было запечатать в бутылку этот эликсир, которому болезнь придала могучую силу. Возможно ли любить сильнее? Или чувствовать себя столь же значимым, как сейчас? Что это, если не любовь? Но вскоре на глаза Элси наворачиваются слезы. Наверное, вспомнила о матери, которую унесла та же самая болезнь, когда сама Элси была немногим старше, чем Нинан сейчас? В отчаянном желании немедленно утешить жену Филипос восклицает:

— Мистер Портман покидает нас, Тони.

— Что случилось? Что я могу сделать для тебя, Элсиамма? Только скажи. Все что угодно…

Портман задержался на секунду, глядя на Рэчел и ее огромного охранника. Потом чмокнул Рэчел в щеку, протиснулся мимо них и вышел в гостиную. Рэчел обежала взглядом толпу в поисках Фрэнка, но его не было в зале. Она вернулась в спальню и захлопнула дверь. На комоде стояла большая коллекция бутылок. Она схватила попавшуюся — это оказалась бутылка с виски — сделала большой глоток, второй, третий…

Идиот! Ты опять вляпался! Он смущенно умолкает и ждет ответа. Ликующая жизненная сила, наполнявшая комнату, испаряется, оставляя после себя печаль.

Она поворачивает голову к окну.

Фрэнк обрадовался, что на балконе никого не было. Он облокотился о перила и стал смотреть на океан. В водной глади отражался лунный свет. Где-то внизу монотонно шептал прибой. Здесь было тихо и уютно по сравнению с суматохой, царившей внутри.

— Ладно, — драматически вздыхает он. — Обещаю. Дерево уберут. Больше никаких оправданий.

Он думал, что он один здесь, но вдруг заметил чью-то фигуру в метрах ста, около другой двери. Это был Марк Кац, мальчишка, которого он с Элом Турингером видел сегодня в холле. Фрэнк улыбнулся ему:

Глаза ее прикрыты. Но ведь именно это означал ее взгляд в окно? В любом случае, он дал слово. Опять. И не может ее подвести.

— Иди спать.



Фармер снова повернулся к океану. Из окон лилась нежная музыка, слышались знакомые слова: \"… что бывает с людьми, у которых разбиты сердца…\" На мгновение все происходящее отодвинулось куда — то далеко. Остались лишь луна и океан. И на мгновение бдительность покинула его.

Первого июня того же 1949 года все домашние на взводе. Обнаженные, воспаленные нервы — предмуссонный симптом, от которого страдают все жители западного побережья Индии. Газетчики пишут вздорные брюзгливые статьи, которые лишь повторяют прежние брюзгливые статьи о характерной раздражительности, единственным лекарством от которой является дождь.

Глава 16

Муссон всегда приходит первого июня, а вот уже пятое.

Рэчел появилась на следующий день около двенадцати часов, измученная похмельем. Она была одета в свободную блузу, а покрасневшие глаза скрыла за темными очками. Ее мучила головная боль, усилившаяся от рева пылесоса, которым уборщица чистила ковер.

Крестьяне требуют, чтобы правительство приняло какие-то меры. Устраивают массовые молебны. В Мавеликаре женщина отрезает голову своему двадцатипятилетнему мужу. Объясняет, что жизнерадостность и болтливость супруга стали невыносимы и в ней что-то надломилось.

— Выключи это!— рявкнула она.

— Но…

— Я сказала \"выключи\"!

Именно в этот период, когда у пулайар мало работы, Филипос отдает распоряжение Самуэлю срубить дерево. Старик выслушивает инструкции и уходит, озадаченный.

Вой мотора затих, и уборщица поспешила удалиться в другую комнату от гнева звезды.

Рэчел медленно побрела по коридору на кухню, которая имелась в этих апартаментах, и обнаружила там Фармера. Он мирно сидел и завтракал. Стол был накрыт на двоих. Она плюхнулась на стул, словно путешествие на кухню потребовало от нее неимоверных усилий, с отвращением посмотрела на поджаренный хлеб и вареные яйца, потом налила себе кофе и выпила чашку залпом.

Вскоре Самуэль возвращается с подручными, включая и редко появляющегося Джоппана. Жену Джоппана, Аммини, работающую вместе с Сарой, Филипос видит часто, а вот Джоппана — нет. Он слышал, что Джоппан перестроил дом, заменил соломенные стены деревянными, положил цементный пол, переходящий дальше в крыльцо. Бизнес с баржами снова процветает. Аммини работает вместе со свекровью, плетет соломенные панели для хижин, а еще взяла на себя подметание муттама, за что получает плату.

Фрэнк взглянул на нее и снова сосредоточил все внимание на сэндвиче.



— Сначала снимите плоды. Все, до которых сможете дотянуться, — велит подручным Самуэль. И садится на корточки наблюдать.

— На что ты смотришь, черт возьми?— ее голос звучал глухо и раздраженно.— Ты, вероятно, ни разу за свою чертову дисциплинированную жизнь не мучался от похмелья.

Появляется Сара и пристраивается рядом. Мужчины опускают тяжелые колючие шары вниз.

Фрэнк продолжал жевать.

— Хорошо, что фрукты растут близко к стволу, — обращается к жене Самуэль. — Они же как валуны! Падающий кокос опасен, но упавший чакка может прибить человека насмерть. Глянь на мой палец, если думаешь, что я шучу! Ты же помнишь, да?

— Знаешь ты кто, Фармер? Самодовольный сукин сын, вот кто!

Сара делает вид, что не слышит мужа, и молча удаляется. Самуэль как-то встал за дерево помочиться, кругом были женщины, спрятаться негде. Вытащил пенис — Маленького Дружка — и опустил взгляд вниз. Но в возрасте Самуэля, чтобы вызвать струю, нужно покашлять, сплюнуть, представить водопад, опереться свободной рукой на что-нибудь или посмотреть вверх. Рассказ его всегда завершался одинаково:

Фрэнк невольно усмехнулся. Эта усмешка только подогрела Рэчел, и она со злости вскричала:

— Если б я пялился на своего Маленького Дружка, тут бы все и закончилось. Не взгляни я наверх, мы бы с вами сейчас не болтали!

— Не смейся надо мной! И кто ты такой, чтобы меня судить?

Он едва успел отдернуть голову, и джекфрут приземлился прямо на большой палец ноги.

Фрэнк отложил свой сэндвич.

Сара, уходя, думает: И зачем мужчины вечно смотрят на него? Он что, куда-то денется? Не сбежит же он. Да просто наведи и стреляй! И возвращается к Аммини закончить очередную соломенную панель.

— В этом мужчине — вся моя жизнь, — говорит она невестке. — Но если он сегодня еще раз повторит рассказ про чакка-упал-мне-на-ногу, я завершу то, что недоделал чакка.

— Слушай, отстань от меня. Я же не заставляю тебя трахаться со всеми жильцами в гостинице.



Когда фрукты убраны, Самуэль велит обрубить каждую ветку у основания. Парни недоумевают. Племянник, Йоханнан, спрашивает:

— Фармер!— Рэчел внезапно замолчала. На пороге стоял Тони.

— А почему нельзя срубить все дерево целиком?

— Эй, Фрэнк! Тебя к телефону.

— Эда Вайнокки! — возмущается Самуэль. Каждой бочке затычка! — Какое твое дело? Потому что тамб’ран так сказал. Недостаточно?

Тот кивнул и поднял трубку на кухне.

Да что такое с Йоханнаном? — раздраженно думает Самуэль. Он что, спросонья забыл, что значит быть одним из нас? Но дело в том, что он и сам не понимает, почему дерево нужно обрезать таким странным образом. И что с того? Сколько раз он делал что-то только потому, что так велел тамб’ран? Какие еще нужны причины?

— Фрэнк? Это Рэй Корт.

Острыми вакка́ти[193] парни обстругивают каждую ветвь с двух сторон, пока та не истончается и не падает, оставляя после себя заостренный шип торчащего вверх пенька. Из обрезков сочится сок, и парни торопливо собирают его в подставленные тыквы. Ребятишки используют клейкий сок для ловли птиц — жестокий способ, по мнению Самуэля. Но еще из сока выходит отличный клей, которым он законопатит свое старое каноэ. Кто бы мог подумать, что можно починить каноэ в июне? Капли белого сока усеивают кожу парней, налипают на ваккати. Лезвия и рукояти придется оттирать маслом и отскребать кокосовой кожурой.

— Как поживаешь, Рэй?— Фрэнк гадал, как агент службы безопасности узнал, где он находится. Вероятно, это было нетрудно: Рэй позвонил в офис Рэчел Мэррон в Лос-Анджелесе, и ему там сообщили, где искать Фрэнка. Плохо работает служба безопасности!

— Отличное дерево, — кричит Самуэль. — Сохраните для меня одну ветку, весло сделаю. Древесина непростая, но если все сделать правильно, она красиво блестит. Берите что захотите и делайте с ней что пожелаете. Продайте ашари, если сами ленитесь возиться, мне-то что за дело?

— Не жалуюсь,— сказал Корт.— Слушай, мы исследовали клей, которым этот сумасшедший приклеивал слова к бумаге. Это была партия, направленная в Лос-Анджелес. Так что этот псих — из местных.

Вскоре воздух густеет от тошнотворного приторного запаха спелого джекфрута. Когда все разошлись, Самуэль и Джоппан долго стоят и смотрят на то, что осталось от дерева, — толстый ствол, как туловище с торчащими руками-кинжалами и острыми пальцами. Злое божество.

— Ну, что ж, теперь круг сузился до двух миллионов \"шизиков\",— мрачно пошутил Фрэнк.

— Какая дурость, — горько бормочет Джоппан. — Людям, которые не знают, как обращаться с землей, нельзя позволять ею владеть.

— Не-ет. Не волнуйся. Мы доберемся до него. Мы прижмем эту сволочь.

Разворачивается и уходит, пока ошеломленный отец растерянно ищет ответные слова.

— Смотри, не затягивай это дело.



— Эй, Фрэнк,— хихикнул Рэй Корт.

Из своей спальни Филипос наблюдает за окончанием работ. Может, Элси подумает, что оставшееся похоже на скульптуру, на канделябр с дюжиной заостренных вверх конечностей. Но к чему обманывать себя. Осталось неприглядное пугало, царапающее небо. Компромиссное решение должно было обеспечить жене хорошо освещенную комнату, одновременно сохранив его талисман, но результат оказался уродлив и смущает, как нагота старика. Надо было свалить это дерево. Самуэль еще не ушел, и Филипос уже открыл рот, чтобы крикнуть: «Самуэль! Пускай они срубят уже до конца», когда заметил Джоппана рядом с отцом. И гордость не позволяет ему произнести эти слова. От чего он чувствует себя еще глупее.

— Что?

В спальне теперь действительно светлее, видно паутину в углу. Элси была права: дерево заслоняло вид. И что же теперь видно? Филипос присматривается. Небо изменилось? Облаков нет, но голубая ткань обретает иную структуру. И в воздухе новый аромат. Неужели?

— Хорошие деньги получаешь, а?

— Пока, Рэй,— сказал Фрэнк и, положив трубку, обернулся к Рэчел.— Хорошие новости. Оказывается,…

Филипос выходит из дома. Цезарь лает. Порыв ветра задувает мунду между ног. Над головой вьется стайка потревоженных птиц. Случись ему накануне оказаться на пляже в Каньякумари[194], Филипос увидел бы, как накатывался великий юго-западный муссон, повторяя путь, который некогда привел к этим берегам древних римлян, египтян и сирийцев.

— А мне наплевать,— зло отрезала она. Затем резко поднялась с места и бросилась в спальню. Дверь захлопнулась.

Обходя ампутированную плаву, Филипос отводит глаза. Он пересекает пастбище, добирается до высокой насыпи на краю рисовых полей, которая простирается вдаль, оттуда открывается беспрепятственный вид на небо и окаймленный пальмами горизонт. К Филипосу присоединяются обитатели окрестных хижин, лица их напряжены и полны предвкушения. Люди успели позабыть, что муссон на долгие недели заточит их в домах, затопит эти выжженные рисовые поля, просочится сквозь соломенные крыши и истощит запасы зерна, люди помнят только, что их тела, подобно пересохшей земле, ждут дождя; их шелушащаяся кожа жаждет этого. Как поля будут лежать под паром, так и тело должно отдохнуть, дабы обновиться, посвежеть, вновь стать гибким и податливым.

Фрэнк вздохнул и решил прогуляться по берегу.

Он вернулся в гостиницу часа два спустя. Когда он вышел из лифта, то к своему удивлению обнаружил, что охранник из штата гостиницы, который должен был дежурить у входа в апартаменты, исчез.

Высоко в небе недвижимо повисла на распростертых крыльях хищная птица, паря на восходящих потоках. Небо вдалеке краснеет и постепенно темнеет. Вспышки молний вызывают взволнованную рябь среди зрителей. Они смакуют эти минуты перед потопом, забыв, что скоро будут тосковать по сухой одежде, которая не рискует покрыться плесенью и не имеет прокисшего затхлого запаха древности; они будут проклинать двери и выдвижные ящики, от сырости застревающие, как младенцы в тазовом предлежании. Все дурные воспоминания глубоко похоронены до поры до времени. Налетает внезапный шквал, Филипос теряет равновесие. Растерянная птица пытается лететь против ветра, но порыв приподнимает кончик крыла, отправляя ее в штопор.

Фрэнк открыл дверь своим ключом и быстро осмотрел все комнаты. Ничего не изменилось в обстановке, но Рэчел и Тони не было на месте.

Самуэль стоит рядом, кожа его забрызгана белым соком, он улыбается, глядя в небо. Наконец передний край темной горы облаков подступает ближе, черный бог, — о, непостоянные верующие, отчего вы сомневались в его приходе? Кажется, что до него еще много миль, но вот он уже над головами — дождь, благословенный дождь, косой дождь, дождь снизу и со всех сторон, новый дождь, не тот, от которого можно убежать, и не тот, от которого можно защититься зонтом. Филипос стоит лицом вверх, а Самуэль наблюдает за ним, улыбаясь и бормоча: «Глаза открой!»

С балкона появился Билл Девейн.

Да, старик, да, мои глаза открыты для этой драгоценной земли и ее людей, для скрижалей воды; для воды, что смывает грехи мира, воды, что собирается в ручьи, озера и реки; реки, которые текут в моря; для воды, в которую я никогда не войду.

— Где она?— спросил Фрэнк.— Где Тони?



— Я не знаю,— ответил Девейн.— Я думал, она ушла с тобой.

Филипос спешит обратно домой, и Самуэль следом, потому что там их ждет гораздо более важный ритуал. И люди из других домов тоже спешат. Они успевают как раз вовремя.

— Ч-черт!— Фрэнк схватил телефонную трубку и начал сердито нажимать на кнопки.

— Турингер? Это Фармер. Где она, черт возьми? Что значит, ты не знаешь? И где твой охранник, который должен дежурить у дверей?

Малютка Мол, напоследок взглянув в зеркало, вперевалку ковыляет на веранду — маленький ребенок, плечи расправлены, несмотря на то что спина с каждым годом все больше сгибается, тело ее раскачивается из стороны в сторону, словно противовес ногам. Едва учуяв влажный аромат дождя, Большая Аммачи поспешно вплетает в волосы Малютки Мол свежие ленточки и цветы жасмина и втискивает ее в особое платье: блестящая голубая юбка с золотой оторочкой, а сверху шелковое полусари поверх золотистой блузки, заколотое на плече. Элси рисует в центре лба Малютки Мол большое красное потту, обводит глаза каджа́лом[195], и та сразу кажется старше.

Фрэнк слушал, что ему отвечал Турингер, потом потребовал:

Малютка Мол смущенно улыбается, видя, как собирается публика, ее родные и близкие, чтобы стать свидетелями танца муссона. Она ощущает груз ответственности, ведь от нее зависит, чтобы дожди не заканчивались. Эта традиция зародилась, когда Малютка Мол была ребенком, а поскольку она будет ребенком всегда, то и традиция сохранится. Она встает по центру муттама, зрители толкутся на веранде или, если они пулайар, прижимаются снаружи к стене веранды, прямо под скатом крыши.

Малютка Мол начинает раскачиваться, хлопая в ладоши, отбивая ритм и подстраиваясь под него шаркающими ногами. По мере того как она разогревается, случается чудо: неуклюжие мелкие шажки становятся плавными и текучими, а вскоре и прочие недостатки — кривая спина, приземистая фигура, короткие руки и ноги — растворяются без следа. Двадцать пар ладоней хлопают вместе с ней и подбадривают ее. Она воздевает руки к небу, манит к себе облака, кряхтя от натуги, а глаза мечутся из стороны в сторону. Это собственный мо́хинийатта́м[196] Малютки Мол, а сама она мо́хини — заклинательница и чародейка, — покачивающая бедрами, рассказывающая о самом главном глазами, выражением лица, жестами рук и положением тела. Ее мохинийаттам плотский, приземленный, необученный и подлинный. Пот смешивается с каплями дождя в драматургии танца. Смысл послания, заключенного в ее вращениях, каждый наблюдатель раскрывает сам для себя, но темы его — тяжкий труд, страдание, вознаграждение и благодарность. Счастливая жизнь, сообщает это послание Филипосу, пока дождь льет на землю. Счастливая, счастливая жизнь! Счастье, что ты можешь видеть себя в этой воде. Счастье, что можешь очиститься ею вновь и вновь… Завершив танец, Малютка Мол закрепила их завет, муссон поклялся в верности, семья в безопасности, и в мире все в порядке.

— Немедленно пришли сюда кого-нибудь!

глава 49

Фармер с грохотом опустил трубку на аппарат.

Вид из окна

— Он, видите ли, не знает, где она. Но сказал, что это она отпустила охранника.

1949, Парамбиль

Но на второй день сезона дождей Малютка Мол необъяснимо беспокойна и несчастна, она не сидит на своей скамеечке, а расхаживает взад-вперед, не наслаждается ливнем, как обычно. Все боятся, что она заболела, что ее беспокоят легкие или чрезмерно натруженное сердце. Она ложится к Элси, которая массирует ей ноги, а Большая Аммачи баюкает голову. Никто не может себе представить, что Малютке Мол уже сорок один год, она совсем не ребенок, хотя все же ребенок навсегда.

Девейн покачал головой.

— Скажи мне, что с тобой, — умоляет Большая Аммачи, но Малютка Мол лишь стонет и безутешно плачет, по временам резко огрызаясь в ответ призраку, который что-то нашептывает ей на ухо.

Ночью муж с женой лежат, прислушиваясь, как небеса обрушиваются на Парамбиль, Нинан спит рядом с Элси, а Филипос теснее прижимает к себе жену, и обоим тревожно — что же так терзает Малютку Мол.

— Фрэнк, мне очень жаль…



Фармер направился к двери.

С утра странное затишье, небо очистилось. Вышло солнце. Люди с опаской выбираются на улицу, не уверенные, как долго продлится такая погода. Мастер Прогресса мчится к Большой Аммачи получить подпись на налоговой жалобе. Джорджи и Ранджан решают, что сейчас подходящий момент потолковать с Филипосом об аренде земли с отсрочкой платежа. Самуэль и все остальные тоже кучкуются около кухни — получить плату и рис из амбара, как повелось в начале муссона. Из своей хижины появляется Джоппан. Одат-коччамма выносит белье — развесить на веревке, но сомневается, что оно успеет высохнуть. Как только она заканчивает, с неба тончайшими иголками сыплются мелкие струйки. Старушка ворчит на небо — мол, ему пора уже принять решение.

Тишину и покой разбивает крик, такой жуткий, что моросящий дождь прекращается. Сидевший за столом Филипос мгновенно понимает, что звук донесся из соседней комнаты, из уст Элси, хотя никогда прежде он не слышал такого истошного вопля ужаса, от которого холодеет кровь. Он первым успевает к жене.

— Куда ты идешь?

Элси вцепилась в решетки окна, продолжая кричать. Филипос думает, что ее ужалила змея, но нет. Он следит за взглядом жены, устремленным на голую плаву. И от того, что увидел, рот заливает желчью.

— Я должен найти ее.

Малыш Нинан. Он висит вниз головой, белое, без кровинки, лицо застыло в удивленном выражении, тело дико скрючено, так что описать невозможно.

Заостренная ампутированная ветка дерева растет прямо у него из груди, кровь причудливой бахромой запеклась вокруг раны.

Но искать не потребовалось. Из-за дверей послышался смех и звук поворачивающегося в замке ключа. Фрэнк распахнул дверь, на пороге стояли Рэчел и Тони с полными руками коробок и пакетов. Они были в чудесном настроении, все признаки похмелья у Рэчел исчезли.