— Вы его не примете, ваше преподобие?

— Приму, приму, — рассеянно произнес Горанфло. — Этот человек меня развлекает.

Брат Борроме еще раз поклонился и вышел.

Через пять минут дверь опять отворилась, и появился Шико.

— Вовсе нет.

— Почему же ты теперь живой?

— Так он же меня потом выплюнул.

Мишутка задумался. Ему хотелось переврать Стасика. Он думал, думал, наконец говорит:

XX. Два друга

— Один раз я шёл по улице. Кругом трамваи, автомобили, грузовики…

Дон Модест продолжал сидеть в той же блаженно расслабленной позе.

— Знаю, знаю! — закричал Стасик. — Сейчас расскажешь, как тебя трамвай переехал. Ты уже врал про это.

Шико прошел через всю комнату и приблизился к нему.

— Ничего подобного. Я не про это.

Дон Модест лишь соблаговолил слегка наклонить голову.

— Ну ладно. Ври дальше.

Шико, очевидно, ни в малейшей степени не удивило безразличие аббата.

— Вот я иду, никого не трогаю. Вдруг навстречу автобус. Я его не заметил, наступил ногой — рраз! — и раздавил в лепёшку.

— Здравствуйте, господин настоятель, — сказал он.

— Ха-ха-ха! Вот это враки!

— Ах, это вы! — произнес Горанфло. — Видимо, воскресли?

— А вот и не враки!

— А вы считали меня умершим, господин аббат?

— Как же ты мог раздавить автобус?

— Да ведь вас совсем не было видно.

— Так он же совсем маленький был, игрушечный. Его мальчишка на верёвочке тащил.

— Я был занят.

— Ну, это не удивительно, — сказал Стасик. — А я раз на Луну летал.

— А!

— Эва, куда махнул! — засмеялся Мишутка.

Шико знал, что Горанфло скуп на слова, пока его не разогреют две-три бутылки старого бургундского. Так как час был ранний и Горанфло, по всей вероятности, еще не закусывал, Шико подвинул к очагу глубокое кресло и молча устроился в нем, положив ноги на каминную решетку и откинувшись на мягкую спинку.

— Не веришь? Честное слово!

— Вы позавтракаете со мной, господин Брике? — спросил дон Модест.

— На чём же ты летал?

— Может быть, сеньор аббат.

— На ракете. На чём ещё на Луну летают? Будто не знаешь сам!

— Не взыщите, господин Брике, если я не смогу уделить вам столько времени, сколько хотел бы.

— Что же ты там, на Луне, видел?

— Человек, стоящий, подобно вам, выше многих, может поступать, как ему заблагорассудится, господин аббат, — ответил Шико, улыбнувшись, как умел улыбаться он один.

— Ну что… — замялся Стасик. — Что я там видел? Ничего и не видел.

Дон Модест, прищурившись, взглянул на Шико.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Мишутка. — А говорит, на Луну летал!

Насмехался ли Шико или говорил серьезно, разобрать было невозможно. Шико встал.

— Конечно, летал.

— Куда вы, господин Брике? — спросил Горанфло.

— Почему же ничего не видел?

— Собираюсь уходить.

— А темно было. Я ведь ночью летал. Во сне. Сел на ракету и как полечу в космическое пространство. У-у-у! А потом как полечу обратно… Летел, летел, а потом бряк о землю… ну и проснулся…

— Вы же сказали, что позавтракаете со мной?

— А-а? — протянул Мишутка. — Так бы сразу и говорил. Я ведь не знал, что ты — во сне.

Тут пришёл соседский Игорь и сел рядом на скамеечке. Он слушал, слушал Мишутку и Стасика, потом говорит:

— Я этого не говорил.

— Вот врут-то! И вам не стыдно?

— А чего стыдно? Мы же никого не обманываем, — сказал Стасик. — Просто выдумываем, будто сказки рассказываем.

— Простите, но я вас пригласил.

— Сказки! — презрительно фыркнул Игорь. — Нашли занятие!

— А я ответил: может быть. «Может быть» не значит «да».

— А ты думаешь, легко выдумывать?

— Вы сердитесь?

— Чего проще!

Шико рассмеялся.

— Ну выдумай что-нибудь.

— Сержусь? — переспросил он. — А на что мне сердиться? На то, что вы наглец и невежда? О, дорогой сеньор настоятель, я вас слишком давно знаю, чтобы сердиться на ваши мелкие недостатки.

— Сейчас… — сказал Игорь, — Пожалуйста.

Как громом пораженный этим выпадом, Горанфло застыл с открытым ртом.

Мишутка и Стасик обрадовались и приготовились слушать.

— Прощайте, господин настоятель.

— Сейчас, — повторил Игорь. — Э-э-э… гм… кхм… э-э-э…

— О, не уходите!

— Ну, что ты всё «э» да «э»!

— Я не могу откладывать поездки.

— Сейчас! Дайте подумать.

— Вы уезжаете?

— Ну, думай, думай!

— Мне дано поручение.

— Э-э-э, — снова сказал Игорь и посмотрел на небо. — Сейчас, сейчас… э-э-э…

— Кем?

— Ну, чего же ты не выдумываешь? Говорил — чего проще!

— Королем.

— Сейчас… Вот! Один раз я дразнил собаку, а она меня цап за ногу — и укусила. Вот даже шрам остался.

У Горанфло голова пошла кругом.

— Ну и что же ты тут выдумал? — спросил Стасик.

— Поручение, — вымолвил он, — поручение от короля… Вы, значит, снова с ним виделись?

— Ничего. Как было, так и рассказал.

— Конечно.

— А говорил — выдумывать мастер!

— Как же он вас встретил?

— Я мастер, да не такой, как вы. Вот вы всё врёте, да без толку, а я вчера соврал, мне от этого польза.

— Восторженно. Он-то помнит друзей, хоть и король.

— Какая польза?

— Поручение от короля, — пролепетал Горанфло, — а я-то наглец, невежда, грубиян…

— А вот. Вчера вечером мама и папа ушли, а мы с Ирой остались дома. Ира легла спать, а я залез в буфет и съел полбанки варенья. Потом думаю: как бы мне не попало. Взял Ирке губы вареньем намазал. Мама пришла: «Кто варенье съел?» Я говорю: «Ира». Мама посмотрела, а у неё все губы в варенье. Сегодня утром ей от мамы досталось, а мне мама ещё варенья дала. Вот и польза.

— Прощайте, — повторил Шико.

— Значит, из-за тебя другому досталось, а ты и рад! — сказал Мишутка.

Горанфло даже привстал с кресла и своей широкой дланью задержал уходящего, который, надо признаться, довольно охотно подчинился насилию.

— А тебе что?

— Послушайте, признаюсь — я неправ. Заботы…

— Мне ничего. А вот ты этот… как это называется… Брехун! Вот!

— Вот как!

— Сами вы брехуны!

— Будьте же снисходительны к человеку, занятому столь трудными делами! Ведь это аббатство — целое государство! Подумайте, под моим началом двести душ; я эконом, архитектор, управитель, и ко всему у меня имеются еще духовные обязанности.

— Уходи! Не желаем с тобой на лавочке сидеть.

— Да, правда, это слишком тяжкое бремя для недостойного служителя божия!

— Я и сам не стану с вами сидеть.

— Ну вот, теперь вы иронизируете, — сказал Горанфло. — Господин Брике, неужто вы утратили христианское милосердие?

Игорь встал и ушёл. Мишутка и Стасик тоже пошли домой. По дороге им попалась палатка с мороженым. Они остановились, стали рыться в карманах и считать, сколько у них денег. У обоих набралось только на одну порцию мороженого.

Продавщица дала им мороженое на палочке.

— А разве оно у меня было?

— Пойдём домой, — говорит Мишутка, — разрежем ножом, чтоб было точно.

— Сдается мне, что тут и не без зависти с вашей стороны; остерегайтесь: зависть — великий грех.

— Пойдём.

На лестнице они встретили Иру. Глаза у неё были заплаканные.

— Зависть с моей стороны? А кому мне завидовать, скажите на милость?

— Ты чего ревела? — спрашивает Мишутка.

— Гм, вы думаете: «Настоятель дон Модест Горанфло все время идет вверх, движется по восходящей лестнице…»

— Меня мама гулять не пускала.

— За что?

— А я движусь по нисходящей, не так ли? — насмешливо спросил Шико.

— За варенье. А я его и не ела. Это Игорь на меня наговорил. Наверное, сам съел, а на меня свалил.

— Это из-за вашего ложного положения, господин Брике.

Конечно, Игорь съел. Он сам нам хвастался. Ты не плачь. Пойдём, я тебе свою полпорцию мороженого дам, — сказал Мишутка.

— Господин настоятель, а вы помните евангельское изречение?

— И я тебе свою полпорцию отдам, вот только попробую разочек и отдам, — пообещал Стасик.

— Какое?

— А вы разве не хотите сами?

— «Низведу гордых и вознесу смиренных».

— Не хотим. Мы уже по десять порций съели сегодня, — сказал Стасик.

— Подумаешь! — сказал Горанфло.

Давайте лучше это мороженое на троих разделим, — предложила Ира.

— Вот тебе на! Он берет под сомнение слово божие, еретик! — воскликнул Шико, всплескивая руками.

— Правильно! — сказал Стасик. — А то у тебя заболит горло, если ты одна всю порцию съешь.

— Еретик?! — повторил Горанфло. — Это гугеноты — еретики.

Пошли они домой, разделили мороженое на три части.

— Ну, значит, схизматик![31]

— Вкусная штука! — сказал Мишутка, — Я очень люблю мороженое. Один раз я съел целое ведро мороженого.

— Что вы хотите сказать, господин Брике? Право, не понимаю.

— Ну, ты выдумываешь всё! — засмеялась Ира. — Кто тебе поверит, что ты ведро мороженого съел!

— Ничего не хочу сказать. Я уезжаю и пришел с вами проститься. Посему прощайте, сеньор дон Модест.

— Так оно ведь совсем маленькое было, вёдрышко! Такое бумажное, не больше стакана…

— Вы не покинете меня таким образом?

— Покину, черт побери!

Про тигра

— Вы?

— Да, я.

Сейчас я расскажу про Вовку, про Ваську, про тигра и про другие разные интересные вещи. Вовка — это простой мальчишка, с которым я познакомился в пионерлагере. Хотя, если сказать по правде, Вовка не такой уж простой. Он был очень храбрый. А Васька — обыкновенный осёл. Он тоже жил с нами в лагере, то есть он не то чтобы жил в лагере, в лагере жили мы, а Васька у нас вместо лошади был. На нём наш завхоз Сидор Иванович возил продукты со станции. Запряжёт его утром в тележку и едет на станцию. Привезёт бидон молока и других разных продуктов, а потом Васька целый день бродит по лагерю, а на ночь уходит в лес и пасётся там до утра. Я любил этого осла. Соберу, бывало, все кусочки хлеба, которые от обеда останутся, и даю ему по кусочку. В конце концов Васька приучился бегать за мной как собачонка. Он знал, что у меня всегда для него что-нибудь припасено в кармане.

— Мой друг?

— В величии друзей забывают.

— Шико!

Так вот… О чём же это я хотел рассказать? Да! Про тигра. Это со мной всегда так бывает: начнёшь про одно, а свернёшь совсем на другое. Ну вот: Вовка был очень храбрый и всегда нам рассказывал про свою храбрость. А мы только уши развесим да слушаем. Мы даже думали, что он просто хвастает, а потом мы забили в колодец футбольный мяч и не знали, как его оттуда достать. Ни у кого не хватало храбрости опуститься в колодец. Только один Вовка не побоялся. Мы его опустили на верёвке в колодец и вытащили обратно с мячом. Фёдор Петрович узнал про это и сказал, что если Вовка ещё хоть раз полезет в колодец, то он его сейчас же отправит домой, потому что не хочет отвечать за него перед родителями. Кроме того, он велел сделать к колодцу деревянную крышку и запирать её на замок. Всё из-за Вовкиной храбрости. Вовка даже гордился, что из-за него сделали на колодце крышку, и сказал, что он, если захочет, пойдёт ночью в лес. Но никто этому не поверил, и все сказали — сказки, а я сказал, что вовсе не сказки и я тоже пойду с Вовкой в лес. Не знаю, как это меня дёрнуло за язык сказать такую вещь. Я ни разу не бывал ночью в лесу, только по книжкам знал, что в лесу ночью страшно. Просто я давно мечтал сделаться таким же храбрым, как Вовка. Я, конечно, тут же пожалел, что вызвался идти в лес, но слово, как говорится, что воробей: вылетит — не поймаешь. А ребята ухватились за это и придумали такую вещь. В лесу было дерево с дуплом, в которое мы клали секретные донесения, когда играли в военные игры. Вот Ваня Самсонов и предложил, чтоб мы взяли листочек от календаря и положили ночью в это дупло. А они утром проверят. Если листочек окажется в дупле, значит, мы были ночью в лесу.

— Я теперь не Шико, вы же сами меня этим попрекнули.

Тут как раз со станции вернулись Толя и Женя. Их послал Сидор Иванович привезти со станции на осле молоко. Ребята рассказали им про нашу затею. Толя и Женя задумались, стали о чём-то шептаться, потом говорят:

— Я? Когда же?

— Не надо ходить в лес. Мы только что были на станции и узнали, что вчера по железной дороге перевозили тигров для зоопарка и вот один тигр вырвался из клетки и убежал. Теперь его повсюду разыскивают, и, может быть, он в нашем лесу скрывается.

— Когда упомянули о моем ложном положении.

Я обрадовался, потому что теперь нам можно было не идти в лес, поскольку там тигр. Но Вовка сказал, что это враки, он ни в какого тигра не верит и всё равно пойдёт в лес. Я говорю:

— «Попрекнул»! Как вы сегодня выражаетесь! — И настоятель опустил свою большую голову, так что все три его подбородка слились воедино.

— А вдруг там на самом деле есть тигр?

Шико искоса наблюдал за ним: Горанфло даже слегка побледнел.

— Что ты, тигра боишься? — говорит Вовка. — Залезем на дерево. Тигры по деревьям не лазят.

— Прощайте и не взыщите за сказанную вам в лицо правду.

И он направился к выходу.

Весь день ребята посмеивались над нами и о чём-то шептались. Наверно, знали, что никакого тигра нет. Вечером все стали ложиться спать, а Вовка сунул под одеяло куртку, чтоб казалось, будто у него на кровати под одеялом человек лежит. Я тоже подложил под своё одеяло куртку. Мы выскользнули из лагеря и пошли в лес. Сначала мы шли через поле. Вовка ничего не боялся, и мне с ним не было страшно. Луна ярко светила. Всё было видно, и я надеялся, что если встретится тигр, то мы увидим его издали и успеем залезть на дерево. Но в лесу оказалось гораздо темнее. Перед нами на дороге сверкали яркие пятна лунного света, а по сторонам между деревьями был мрак — тьма кромешная. Вовка шёл

впереди. Он неслышно ступал, как кошка, а у меня под ногами то и дело трещали сучья.

— Говорите все, что пожелаете, господин Шико, но не смотрите на меня таким взглядом!.. И, во всяком случае, нельзя уйти не позавтракав, черт побери! Это вредно!

Шико решил сразу завоевать все позиции.

— Тише ты! — шипел Вовка. — Топочет, как слон!

— Нет, не хочу! — сказал он. — Здесь очень плохо кормят.

Я увидел, что он боится, и мне тоже стало страшно.

Все прочие нападки Горанфло сносил мужественно. Эти слова его доконали.

— У меня плохо кормят? — пробормотал он в полной растерянности.

Мы дошли до поворота дороги. Перед нами была полянка, а за ней виднелось наше дерево с дуплом. Я облегчённо вздохнул. Наконец-то мы доберёмся до дерева и отправимся в обратный путь. Тут Вовка остановился и стал всматриваться в даль. Я тоже присмотрелся и увидел, что возле дерева кто-то стоит, не то зверь, не то ещё кто-то. Вовка схватил меня рукой за локоть и прохрипел:

— На мой вкус, во всяком случае, — сказал Шико.

— Видишь?

— Последний раз, когда вы завтракали, еда была плохая?

— Кто это?

— Да, — решительно сказал Шико.

— Тигр!

— Но чем, скажите на милость!

У меня душа ушла в пятки. Я хотел бежать, но Вовка крепко держал меня за локоть.

— Свиные котлеты гнуснейшим образом подгорели.

— Тише! Если мы побежим, он за нами погонится.

— О!

Мы осторожно стали подбираться к ближайшему дереву, чтоб вскарабкаться на него. Тигр спокойно стоял на месте. Он насторожил уши, одна передняя лапа была поднята, а хвост закорючкой торчал кверху.

— Фаршированные свиные ушки не хрустели на зубах.

— Ишь ты, как статуя! — прошептал Вовка. — Наверно, подстерегает добычу.

— О!

Мы остановились под деревом, чтобы в случае чего сейчас же залезть на него, и стали смотреть. Тигр стоял как истукан в прежней позе и даже не опустил лапу. Прошло полчаса.

— Каплун с рисом не имел никакого вкуса.

— А может быть, это не тигр? — говорит Вовка.

— Боже праведный!

— Что же это?

— Раковый суп был чересчур жирен!

— Коряга какая-нибудь.

— Шико! Шико! — промолвил дон Модест тоном, каким умирающий Цезарь воззвал к своему убийце: «Брут! Брут!..»

Мы подождали. Тигр не двигался. Вовка поднял палку и запустил в тигра. Тигр даже не пошевелился. Мы осмелели и стали швырять в него палками. Тигр не уходил. Тогда мы подкрались ближе и увидели, что это вовсе не тигр, а вывороченный из-под земли пень. То, что мы приняли за уши, были просто сучья, а хвост был не хвост, а просто корень. Недаром говорится: у страха глаза велики. Мы подошли к дереву, положили в дупло листочек от календаря и пошли обратно. Вовка развеселился и стал смеяться надо мной:

— Да к тому же у вас нет для меня времени.

— Ну что, напугался тигра?

— У меня?

— А ты, — говорю, — не напугался?

— Вы мне сказали, что заняты. Говорили вы это, да или нет? Не хватает еще, чтобы вы стали лгуном.

Луна зашла за тучи. В лесу стало совсем темно, но мы шли по дороге и не боялись заблудиться. Вдруг впереди послышался треск, будто кто-то наступил на сухую ветку. Мы остановились и стали прислушиваться. Впереди опять затрещало что-то.

— Дело можно отложить. Ко мне должна прийти одна просительница.

— Лезем на дерево! — зашептал Вовка.

— Ну так и принимайте ее.

Я моментально очутился под деревом и полез по стволу вверх. Вовка лез следом за мной и хватал меня руками за пятки, а мне казалось, что это меня уже тигр за ноги хватает. В одну секунду мы очутились на самой верхушке дерева и затаили дыхание. Сначала всё было тихо, потом снова затрещали сучья.

— Я не приму ее, хотя это, видимо, очень важная дама. Я буду принимать только вас, дорогой господин Шико. Эта знатная особа хочет у меня исповедаться и прислала мне сто бутылок сицилийского вина. Так вот, если вы потребуете, я откажу ей, велю передать, чтобы она искала другого духовника.

— Слышишь? — прохрипел Вовка.

— Вы это сделаете?

— Может быть, это просто заяц? — говорю я.

— Ради того, чтобы вы со мной позавтракали, господин Шико, и я мог загладить свою вину перед вами.

— Нет, большой зверь, тяжёлый, толстые сучья ломает. Наверно, тигр или какой-нибудь другой хищный зверь.

— Вина эта проистекает от вашей чудовищной гордости, дон Модест.

Я пристально всматривался в темноту, но ничего разглядеть не мог. Треск на минуту утих. Потом послышались осторожные, крадущиеся шаги. Зверь остановился под нашим деревом и принялся что-то жевать.

— Я смирюсь духом, друг мой.

— Кого-то поймал и жрёт… — прошептал Вовка. Зверь долго жевал. — Что-то большое поймал, никак съесть не может.

— От вашей беспечности и лени.

Потом зверь фыркнул и зашагал в сторону. Шаги стихли в глубине леса. Мы ещё долго-сидели на дереве. У меня онемели руки, и я думал, что свалюсь с дерева, если ещё посижу немного.

— Шико, Шико, с завтрашнего же дня я начну умерщвлять плоть, командуя упражнениями монахов.

— Что же мы, будем до утра здесь торчать? — говорит Вовка. — Бежим домой.

— Какими упражнениями? — спросил Шико, вытаращив глаза.

Мы потихоньку слезли с дерева. Тут позади снова послышались шаги. Мы как побежим! Сзади что-то затопало и побежало за нами. Мы выбежали из леса и помчались по полю, так что ветер свистел в ушах, а за нами, не отставая ни на шаг, мчался зверь и стучал ногами так, что земля дрожала. В одну минуту мы очутились в лагере, вскочили в дверь и закрыли её на крючок. Тут мы остановились, чтоб перевести дух. За дверью слышалось громкое сопение зверя. Но теперь нам уже не было страшно. Вовка нагнулся и стал смотреть в замочную скважину. Он долго смотрел.

— Боевыми.

— Ну, что ты там видишь? — спросил наконец я.

— Вы будете обучать монахов военному делу?

— Знаешь, мы, кажется, от осла удрали! — сказал Вовка.

— Да.

— Как от осла? — удивился я.

— А кому пришла в голову эта мысль?

— Вот посмотри.

— Кажется, мне самому, — сказал Горанфло.

Я приложил глаз к замочной скважине и увидел перед собой глупую ослиную морду. Луна выглянула из-за туч, и всё было хорошо видно. Осёл стоял на крыльце перед дверью, шевелил своими длинными ушами и раздувал ноздри. Видно, он очень устал, пока бежал за нами.

— Вам? Быть этого не может!

— Это всё ты виноват! — сказал Вовка. — Ты его приучил за собой бегать, вот он и погнался за нами.

Мы с досадой плюнули и пошли спать. Ребята в нашей комнате ещё не спали. Они уже начали беспокоиться о нас. Вовка рассказал, что с нами в лесу случилось. Все смеялись, когда узнали, что мы испугались осла.

— Но это так, и я уже отдал распоряжение брату Борроме.

А наутро ребята нашли в дупле листочек от календаря. Слава про нас разнеслась по всему лагерю и дошла даже до Фёдора Петровича. Фёдор Петрович вызвал нас к себе и полчаса распекал за то, что мы ушли ночью из лагеря. Вовка оправдывался.

— Кто это брат Борроме?

— Мы же должны развивать в себе храбрость, — говорил он.

— Казначей.

— Дисциплину вы должны развивать в себе! — сказал Фёдор Петрович. — Это вам нужнее всего. А храбрости у вас, я вижу, и так хоть отбавляй.

— У тебя появился казначей, которого я не знаю, ничтожество ты этакое?

Фёдор Петрович велел нам собирать свои вещи и сказал, что после обеда придёт машина и увезёт нас обратно в город. Мы со слезами просили оставить нас в лагере и обещали не развивать в себе больше храбрость, а развивать только дисциплину. Фёдор Петрович сжалился над нами и оставил нас в лагере.

— Он попал сюда после вашего последнего посещения.

С тех пор мы с Вовкой развивали в себе дисциплину.

— А откуда он взялся?

Вот и всё про тигра, то есть не про тигра, а про осла, потому что никакого тигра-то не было. Это Женя и Толя нарочно выдумали, чтоб попугать нас.

— Мне рекомендовал его монсеньер кардинал де Гиз.

— Лично?

— Письмом, дорогой господин Шико, письмом.

— Не тот ли это, похожий на коршуна монах, который доложил о моем приходе?

Мишкина каша

— Он самый.

Один раз, когда я жил с мамой на даче, ко мне в гости приехал Мишка. Я так обрадовался, что и сказать нельзя! Я очень по Мишке соскучился. Мама тоже была рада его приезду.

— Ого! — вырвалось у Шико. — Какими же качествами обладает этот казначей, получивший столь горячую рекомендацию кардинала де Гиза?

— Это очень хорошо, что ты приехал, — сказала она, — Вам вдвоём здесь веселей будет. Мне, кстати, завтра надо в город поехать. Я, может быть, задержусь. Проживёте тут без меня два дня?

— Он считает, как сам Пифагор.

— Конечно, проживём, — говорю я. — Мы не маленькие!

— С ним-то вы и порешили заняться военным обучением монахов?

— Только вам тут придётся самим обед готовить. Сумеете?

— Да, друг мой.

— Сумеем, — говорит Мишка. — Чего там не суметь!

— А для чего?

— Ну, сварите суп и кашу. Кашу ведь просто варить.

— Чтобы вооружить их.

— Сварим и кашу. Чего там её варить! — говорит Мишка.

— Долой гордыню, нераскаявшийся грешник! Гордыня — смертный грех: не вам пришла в голову эта мысль.

Я говорю:

— Мне или ему, я уж, право, не помню. Нет, нет, определенно мне; кажется, я даже произнес весьма подходящее латинское изречение.

— Ты смотри, Мишка, а вдруг не сумеем! Ты ведь не варил раньше.

Шико подошел поближе к настоятелю.