— Вообще-то, — произнесла Иоланда, — у меня их было семеро. Один умер.

У Джулии перехватило дыхание.

— Прости…

— Именно поэтому я здесь. Рассказать о случившемся. Еще один меня бы точно прикончил. Для других уже и так ничего не осталось. Поэтому она умерла во благо, отдала свою жизнь, чтобы остальные могли жить. Правда, Регина?

Иоланда потянулась и похлопала высокую девушку по руке, а затем погладила по огромному животу. Медный взгляд Регины, плоский, как монеты на глазах у трупа, проследил за рукой матери; губы слегка растянулись, обнажив зубы, словно она не могла управлять мышцами лица. Девушка ничего не ответила.

Отдаленные раскаты грома ритмично, как пульс, сотрясали дом. Дождь заливал окна. Осторожно покачивая Меган, чтобы не поддаться порыву бросить ее на пол, Джулия неловко поднялась на ноги и прошла сквозь анфиладу комнат к окну. Каскадилла-стрит была заполнена водой и людьми; Джулия видела, что толпа полностью состоит из матерей и детей. Некоторые из них были одеты по погоде, но в основном шли с непокрытыми головами и открытыми лицами. Одежда прилипала к телам, очерчивая их контуры, и казалось, что они растворялись под дождем.

Благодаря странной игре света между серым небом и блестящей, все прибывающей водой создавалось впечатление, что матери и дети вгрызались друг в друга — то ли в плоть, то ли в отражения. Сквозь тонкое холодное стекло, влажное даже изнутри, как поняла Джулия, положив на него не занятую младенцем руку, она слышала (и не сомневалась, что Меган тоже слышит), как там, на ветру, матери и дети молча вопят друг на друга, постепенно приближаясь. Ее передернуло. Она нащупала шнур, задернула тяжелые шторы и отвернулась от окна.

Джулия по очереди посмотрела на каждую мать в комнате, стараясь понять, известно ли им всем о принесенном в жертву ребенке Иоланды. Наверное, известно, — товарищество существует уже довольно давно, и вроде бы ни одна из них не удивилась.

Собственно, никто не сказал ни слова. Скромное признание Иоланды оставалось с ними в комнате, как непогребенный труп ее ребенка. Матери ели. В этом непродолжительном компанейском молчании Джулию вдруг окружили влажные звуки — матери жевали и глотали; в животе у Линды урчало так громко, словно это происходило с самой Джулией, а ровный гул дождя сливался с шумом собирающейся на улице толпы и играющих внизу детей.

— Наверное, потерять ребенка — это ужасно, — вслух произнесла она. Ее согнутая ладонь парила над крохотной головой дочери, как раз над тем местом, где можно нащупать дыру, открывающуюся, как нимб, прямо в мозг.

— Иногда, — сказала Кати, — это значит потерять ребенка или потерять… себя. Я имею в виду, я… люблю своих детей, но они меня убивали.

— Не думаю, что я бы смогла такое выдержать, — призналась Джулия.

Линда посмотрела на нее, и по спине у Джулии пробежал холодок еще до того, как она услышала ее слова:

— У нас у всех умерло по ребенку. Каждая в этой комнате потеряла ребенка.

— И наши матери тоже, — добавила Анетт.

— И наши дочери потеряют, — закончила Иоланда. Она обняла Регину. Та слабо попыталась отодвинуться, но быстро сдалась и, как могла, пристроила свое громадное раздувшееся тело рядом с костлявым материнским. — Наверное, можно сказать, что это наследственное.

— Это одна из причин, по которой образовалась наша группа, — сказала Линда. — То, что нас объединяет. Если находишься рядом с другими матерями, которые понимают твои переживания, становится немного легче.

— Как… как вы смогли это пережить?

Члены товарищества быстро переглянулись, обменявшись сестринскими улыбками. Линда произнесла:

— Мы не смогли, Джулия. Не смогли!

Джулия хохотнула пробным смешком, ожидая, что Линда и остальные к ней присоединятся и объяснят свою скверную зловещую шутку. Но никто и не попытался. Наконец она с трудом выдавила:

— Иногда я сама чувствую нечто в этом роде. Растить детей тяжело.

Кати кивнула:

— Когда младенец кричит всю… ночь, а ты не знаешь, в чем дело, и… чувствуешь себя ужасной матерью.

— Когда ты ее только искупала, — добавила Иоланда, — и она тут же снова вся обосралась, а тебе нужно собираться и куда-то идти.

— Когда ей два года, и нельзя отвлечься ни на секунду, чтобы она не поранилась и не разгромила дом, — сказала Линда. — Когда ей шесть, а драчун из третьего класса постоянно ее избивает. Или она в третьем классе и сама задирает шестилеток…

— Когда ей двенадцать, и она провалила экзамен по алгебре за седьмой класс, и тебе приходится снова идти к учителю и разговаривать о ее поведении. — Анетт понимающе покачала головой.

— Когда ей восемнадцать, — многозначительно произнесла Иоланда, — и она беременна.

— Начать с того, что мне не нравилось быть беременной, — сказала Джулия, чувствуя, как в ней, откликаясь, тоже поднимается негодование. Она посмотрела на младенца у себя на коленях и попыталась думать о нем как о незнакомце, чужаке, незваном госте. Но ее ребенок — это часть ее самой. И огромная жаркая любовь к нему была такой же сильной, как и негодование. — И роды — это кошмар. Говорят, боль забывается, но это не так. — Она увидела испуганный взгляд Регины и мгновенно пожалела о своих словах, но не знала, как их смягчить. — Не знаю, зачем нам дети, — заключила она.

— О, — беззаботно отозвалась Кати, — я знаю. Я… люблю своих детей. Просто нужно… научиться справляться, вот и все.

— Я не знаю как. — Глаза Джулии переполняли слезы. Она испугалась, что сейчас уронит ребенка, и положила Меган на диван. Протестующих воплей не последовало.

Снова заговорила Иоланда. Голос у нее был грубый, словно болело горло. Слушать ее было мучительно, а говорила она много.

— Я уже ходила беременной, когда моя мама умерла. После этого ей почти нечего было мне сказать, хотя говорила она постоянно. Когда родилась Регина, я была чуть старше, чем она сейчас. Едва исполнилось восемнадцать. А теперь полюбуйтесь-ка на нее, идет по маминым стопам, но совершенно маму не слушает. Полюбуйтесь! Все время уставшая, постоянно тошнит. Ребенок съедает ее заживо!

Джулия посмотрела на Регину, и ее поразило, насколько они с Иоландой похожи — мать и дочь; как сильно напоминают свою мать и бабушку, заживо погребенных из-за жадных ртов детей.

Диана устало поднялась по лестнице из подвала и с грохотом захлопнула за собой дверь. Защелка не держала, и дверь распахнулась; Диана навалилась на нее всем своим весом. Почти мгновенно внизу снова началась какофония громких голосов. Джулия с беспокойством подумала о запертых в загоне животных и о закипающей в кастрюле воде.

Кати встала и, спотыкаясь, пошла через все комнаты, чтобы опять раздернуть шторы. Джулия ничего не сказала и не стала пытаться ее остановить, хотя это был ее дом.

Толпа снаружи стояла у подножия лестницы, там, где холм, на котором был построен дом, переходил в тротуар. Джулия поднесла Меган к окну, чтобы та посмотрела, но малышка лишь кривила свое красное личико и страстно кряхтела. Джулия почувствовала что-то теплое на руке и поняла, что подгузник протек, но ничего не предприняла. Это вдруг стало не важно. Какая разница? Она может вымыть девочку и привести в порядок себя, поменять подгузник и выстирать одежду, пропылесосить ковер и вымыть окна, выгнать всех этих матерей из дома и прогнать от крыльца толпу, а ребенок тут же снова все перепачкает.

Все еще прижимаясь спиной к двери подвала (над дверью была большая щель), Диана тяжело вздохнула.

— Как по-вашему, сколько раз за все годы я это делала? И толку?

— Если не делать, будет хуже, — безмятежно отозвалась Анетт, глядя вниз на свои аккуратно сложенные руки, будто сверялась с записями. — Когда вырастут, они нас поблагодарят.

— Вот уж не думаю! — сказала Иоланда. — Моя девочка до сих пор не понимает, чем я ради нее пожертвовала, а ведь скоро сама станет мамой.

Диана подошла к заставленному угощеньем столу и наполнила едой вторую тарелку. Бумажная тарелка почти мгновенно промокла и выгнулась по краям. Джулия увидела, как на пол упал комочек творога, как Диана наступила на него и размазала по желто-розовому линолеуму.

Остальные матери о чем-то болтали. Линда негромко сказала Джулии:

— Я рада, что ты решила присоединиться к нашему товариществу. Думаю, тебе есть что добавить, и еще думаю, что ты созрела для нас.

Регина ахнула и выгнула спину, вцепилась в подлокотники кресла, широко раскинула ноги и уперлась ступнями в пол. Все глаза повернулись к ней, даже Меган, а мать окликнула ее по имени:

— Регина? Милая? Что, уже пора?

— Нужно отвезти ее в больницу! — воскликнула Джулия, но увидела в окно, что Каскадилла-стрит полностью залита водой, и по ней не проехать. Вода доходила до бордюров и переливалась на тротуары, а дождь хлестал с такой силой, что походил на вязкую простыню, сшитую из сплошного куска. Матери и дети столпились и были настолько безликими, что Джулия не могла отличить одного от другого. За исключением Кати, присоединившейся к ним, — ее пропитанные лаком белокурые волосы стали под дождем еще жестче, тонкая кожа расползлась, обнажив бледную плоть, а ее светловолосый бледный сын, почти взрослый, стоял рядом. Их было не отличить друг от друга.

Регина закричала. Иоланда стояла над ней, повторяя ее имя. Остальные матери собрались вокруг, что-то бормоча, а из подвала начали подниматься дети.

Ребенок Регины родился на полу кухни, среди растоптанной еды и бесчисленных следов ног матерей и детей. Джулия наблюдала за происходящим, стиснув в объятиях своего ребенка, и не знала, что делать. Роды были долгими и тяжелыми. Много крови. Дождь все лил, голоса сгущались. Дети и матери толпились у окон, изнутри и снаружи, царапали стекла и соседей, издавали немые мяукающие звуки. Дочь Джулии не переставая кричала у нее на руках.

Когда ребенок Регины родился, он вырвал часть ее тела, а крупицу себя оставил внутри нее. Джулия увидела куски плоти и кровь. Регина пронзительно завопила. Иоланда позвала ее по имени. Джулия сунула в рот крохотную когтистую ручку собственной дочери и с силой впилась в нее зубами.

НИКОЛАС РОЙЛ

Негативы

(Пер. Е. Черниковой)


Николас Ройл продал в общей сложности около сорока пяти рассказов в самые разные антологии и журналы, в том числе «Interzone», «Fear», «Fantasy Tales», «BBR», «Reader\'s Digest», «New Socialist», «Dark Fantasies», «Year\'s Best Horror Stories», «Cutting Edge», «Book of the Dead», «Obsessions» и «Final Shadows».
Он родился в Сейле, графство Чешир, а сейчас живет в Северном Лондоне. Два романа, «Двойники» («Counterparts») и «Мечты саксофона» («Saxophone Dreams»), а также антология новых британских рассказов в жанре хоррор сейчас ждут своего издателя, а Николас работает над третьим романом под названием «Аппетит» («The Appetite»).
Нам думается, что с рассказами уровня «Негативы» и регулярным появлением в антологиях «Лучшее за год» («Year\'s Best») его работы очень скоро начнут пользоваться большим спросом.


Если бы ровный гул моторов на ночной автостраде не оказывал такого убаюкивающего действия на сознание и чувства, ему бы не пришлось просыпаться от того, что машина газанула по крайней левой полосе, и обошлось бы без неприятностей.

Пробки на выезде из Лондона начали рассасываться только у Лутона и окончательно исчезли после Милтон-Кинса. На дорогах по-прежнему было полно машин, но теперь они все ехали с нормальной скоростью.

Он держался стабильных семидесяти в крайнем левом ряду, понимая, что на длинной дистанции для его машины это немного слишком и что ему, вероятно, придется доливать воду и масло в Ротерсторпе или Уотфорд-Гэпе.

Дорога была прямой, расстояние до следующей машины — неизменным. Он пытался слушать музыку, но рев двигателя перекрывал все звуки. Время от времени он поворачивался к пассажирскому сиденью и улыбался, глядя на Мелани: несмотря на шум и громко объявленное нежелание спать, она все-таки уснула.

В какой-то миг он посмотрел на себя будто со стороны: сидит на небольшом кресле и мчится сквозь тьму, заключенный в странный небольшой каркас под названием «автомобиль». Все равно что сидеть дома в кресле и одновременно куда-то перемещаться. Ему казалось, что можно сейчас встать и пойти сварить себе кофе. Руль и педали управления отошли на задний план. Затем толчок, и он опять сидит на водительском месте.

Автомобиль пожирал идеально ровную дорогу от моста к мосту. Он открыл глаза. Как долго они были закрыты — долю секунды или две-три? Достаточно отключиться на пару мгновений, бессознательно нажать на газ, и сразу въедешь в багажник впереди идущей машины. Он понимал, что должен остановиться, и в то же время знал, что этого делать нельзя. Где можно остановиться, если он все же решится? Понятно, что на обочине, но где? Через милю, полмили, сто ярдов? Пока съезжать было некуда.

Он поерзал на сиденье и выпрямился. Мягко нажал на педаль газа. Машину впереди стало видно гораздо лучше. Это была «фиеста», новая модель. Он еще сильнее вдавил педаль, посмотрел в зеркало и увидел красные огоньки; должно быть, отражаются со встречной. Наверное, зеркало перекосилось от вибрации; он его поправил.

И внезапно догнал «фиесту».

Резко крутанув руль, он сумел избежать столкновения с едущей перед ним машиной и свернул на среднюю полосу. Загудел гудок, завизжали шины — все-таки сзади были машины. Он полностью вдавил в пол педаль газа и проскочил на пустой участок впереди. Мимо пронесся большой «BMW», лица всех его пассажиров обернулись в его сторону. Не обращая на них внимания, он сосредоточился на движении по средней полосе. Сонливость как рукой сняло, будто кто-то сдернул покрывало с дерзко вылепленной скульптуры. Он склонился над рулевым колесом, краем глаза заметив, что стрелка спидометра скакнула вправо и указывает на цифры, которых он раньше не замечал.

Стрелка показывала на девяносто восемь. Автомобиль внезапно рвануло в сторону, он завилял.

Его первой мыслью было: как хорошо, что с ним нет Мелани! Она работает на западе и должна приехать на своей машине. Там они и встретятся.



Хотя он терпеть не мог ходить на работу, все же обрадовался переезду из старого офиса в новый. На поиски подходящего помещения ушло два месяца, и кончилось все тем, что им пришлось покинуть Сохо (к большому сожалению Эгертона) и отправиться далеко на север, к «Ангелу».

Линдена это устраивало, потому что теперь он сможет ездить на работу на машине и всегда найдет место для парковки. В Сохо такое было просто невозможно.

Разумеется, придется торчать в пробках на Холлоуэй-роуд и там, где Эссекс-роуд пересекается с Аппер-стрит, но разве сидеть в собственной машине не приятнее, чем задыхаться в туннеле метро, в окружении чуть живых людей, воняющих неубранными постелями?

Он переключился на первую скорость и чуть-чуть продвинулся вперед, но оказалось, что «ситроен» впереди никуда не едет, а просто втиснулся в пустое пространство между ним и следующей машиной. Пробка стояла насмерть.

Он сообразил, что все еще несильно давит на педаль акселератора, отпустил ее, и обороты двигателя упали до нормальных, даже ниже, чем следует. Мотор мог легко заглохнуть, пока стоишь в такой пробке. Впрочем, механик в гараже (он настраивал авто на прошлой неделе) сказал, что лучше низкие обороты, чем высокие — меньше расход топлива. А ведь раньше это было настоящей проблемой. Для двенадцатилетнего его «мини» еще в очень даже неплохом состоянии.

В зеркале заднего вида он увидел, как кто-то проходит позади его машины. Поняв, что откатывается назад, он отжал сцепление и нажал на газ. Тут пробка сдвинулась с места.

Припарковался он на частной парковке во дворе нового комплекса. Начало недели… Подумав о пяти днях в обществе Эгертона, он выругался. Еще пять дней пялиться в чертов монитор! Он не знал, что ненавидит больше — Эгертона или компьютер. Впрочем, нет. Компьютер — создание, не наделенное разумом, ему не нужны оправдания. (Хотя если подумать, Эгертона тоже трудно назвать разумным существом.)

Эгертон медленно поднимался по лестнице, когда Линден распахнул дверь на первый этаж. Дело не в том, что Эгертон, как и Линден, только что пришел — он всегда приходил в девять, на час раньше, чем следует. Нет, он спускался вниз, чтобы забрать почту и просмотреть ее раньше остальных. Вот почему он поднимался по лестнице так медленно — поглощал всю информацию, которую можно было почерпнуть из утренней почты. Линдена почта не интересовала, как и фирма, которая его наняла. Его страшно раздражал жадный восторг Эгертона по поводу работы.

— Доброе утро, Брайан! Как дела? Хорошо провел выходные?

«Пожалуйста, объясните мне кто-нибудь, почему непременно нужно быть таким чертовски веселым каждое утро понедельника?» — подумал Линден. Выходные… ах да, выходные… Драгоценный островок времени, куда позволительно сбежать. Он знал, что Эгертон часто работает по субботам, но больше не спрашивал почему.

Дожидаясь ответа, Эгертон ему улыбался, но он не мог заставить себя заговорить.

Компьютер уже ждал. Он сел, включил его, но ничего не произошло.

— Доброе утро, Брайан! — В комнату вошел Уайтхед. — Он сломался. Вам придется воспользоваться другим. Ведь вы работали с дискетами, так? Просто вставьте их в другой компьютер.

Линден кивнул. Уайтхед был его боссом и притворялся ровней всем остальным. До тех пор, пока дело не доходило до чеков на зарплату.

Линден проработал все утро без перерывов. Зеленый фон «рабочего стола» на новом компьютере был для него непривычен. К тому времени, как он все сохранил и мог идти на ланч, глаза устали. В рвении коллеги имелось одно светлое пятно — Линдену никогда не приходилось беспокоиться, что тот навяжет ему свое общество во время ланча. Эгертон работал без передышки, лишь иногда наведываясь в «Макдоналдс» или закусочную либо съедая на ходу что-нибудь такое же эгертоновское.

В ожидании заказанной еды Линден попытался читать газету, но понял, что не может сосредоточиться. Вся страница была усеяна красными точками. Везде, где черное окружало белое, как в буквах «б», «о», «р» или «а», крошечное белое пространство сделалось красным, поэтому вся страница, заполненная мелким газетным шрифтом, казалась красной.

После обеда он снова работал за компьютером. Эгертон страшно раздражал его своей излишней манерностью — он то хватался за подбородок, то всплескивал руками, то прищелкивал пальцами, а когда не болтался по офису, разговаривал по телефону. В основном с должниками компании. Если кто-нибудь задерживал оплату счетов, это становилось для него личной трагедией. Произнося название компании, Эгертон просто раздувался от гордости.

Линден оторвался от монитора и поморщился, глядя на крутые белые кучеряшки на голове Эгертона.

По дороге домой Линден чувствовал сильное напряжение. Время от времени он случайно заезжал за красную разделительную линию посреди дороги. Какой-то «триумф витессе» громко ему погудел.

Эффект красного не исчез, что позволило Линдену читать книгу, не напрягая глаз, пока он не почувствовал себя слишком уставшим для чтения.



— Видите ли, он — зеленый, — объяснил Уайтхед. — Если долго смотреть на зеленый экран, потом при взгляде на что-нибудь белое оно кажется красным. Зеленое и красное — противоположности, негативы или что-то в этом роде. Эти цвета как-то связаны. Возьмите фотографию человека в красном свитере, и на негативе свитер будет зеленым.

Поскольку срок договора на обслуживание старого компьютера истек, а денег, чтобы пригласить инженера, Уайтхед жалел, Линдену всю неделю пришлось работать на мониторе с зеленым фоном. Это действует только на некоторых людей, сказал Уайтхед, не опасно и длится совсем недолго.

Он понимал, что не следует слишком долго сидеть перед машиной, нужны перерывы, но попробуй докажи это Уайтхеду. У них было много работы… Поправка: у Линдена было много работы. Он редактировал справочник в четыреста страниц и должен был закончить к концу недели. Одна страница напоминала другую; три статьи на странице, все — с идентичным перечнем избыточной информации. Проверять приходилось каждую точку в десятичной дроби. Ну и орфография, как обычно, кошмарная.

Он распечатал сделанную работу, но страницы казались ярко-красными и просто ослепляли. Прежде чем отправлять материал, нужно бы дать его проверить кому-нибудь другому, но Эгертон и Уайтхед едва умели написать собственные имена без ошибок.

Пересекая Хайбери-корнер, Линден чуть не задавил пешехода. Ему показалось, что он видит того старика в зеркале заднего вида, но когда «мини» рванул вперед, шок, разгладивший морщины на старом лице, заставил Линдена вдавить педаль тормоза в пол. Машина затряслась и замерла. Линден опустил голову на рулевое колесо, дожидаясь, пока старик и несколько зевак перестанут на него орать.

Добравшись до дома, он кинулся к холодильнику, чтобы выпить холодного молока, открыл дверцу и отпрянул — на полке стояли две бутылки крови.

Он умылся и побрился, надеясь, что это поможет снять напряжение. Его отражение в зеркале выглядело ужасно — глаза налились кровью.

Линден включил телевизор, но глаза дикторов тоже были кровавыми, а красные зубы выглядели так, словно они только что наелись сырого фарша вместе с Эгертоном.

Он проголодался, но не сумел заставить себя прикоснуться к яйцам, а ничего другого не было. Он пошел в ресторан, заказал салат и наорал на официантку — как она посмела добавить в салат томатный кетчуп? Привлекая к себе сердитые взгляды чужих красных глаз, он выскочил из ресторана, перешел дорогу и зашел в лавку, торгующую жареной картошкой и рыбой, но когда с волос продавщицы на картошку посыпалась кровавая перхоть, с омерзением убрался оттуда.

Утром в холодильнике снова стояло молоко, и он с удовольствием съел нормальный завтрак перед тем, как отправиться на работу.

— Вы здоровы, Брайан? — пожелал узнать Уайтхед.

— Да. А в чем дело? — рявкнул он.

— Просто у вас немного утомленный вид, вот и все. — Обороняется. — Но ведь вы закончите редактирование?

На дорогах было больше красных машин, чем обычно. Дни становились короче; когда он ехал вверх по Холлоуэй-роуд, ранний закат окрашивал облака киноварью.

Он закончил работать за компьютером в пятницу утром и провел остаток дня, вычитывая распечатанные материалы, несмотря на усталость глаз. Все равно больше никто в офисе этого не сделает. И хотя он считал, что ему недоплачивают за работу, все же хотел убедиться, что все сделано как следует — на тот маловероятный случай, если кто-нибудь где-нибудь оценит его нелегкий труд над этим справочником.

Он отъехал от «Ангела», направившись в сторону круговой развязки. Огромное чувство облегчения боролось с ним за место в «мини». Еще одна неделя в офисе позади. Никакого Эгертона и свобода от ненавистного зеленого монитора на целых два дня. Он расстался с компьютером еще до ланча, поэтому эффект красноты уже понемногу исчезал.

Нужно только заехать домой, чтобы собрать сумку и проверить, нет ли сообщений, и можно отправляться вверх по автостраде AI — к Ml и свободе. Мелани работала на выезде, в Кенсингтоне, и должна была приехать на своей машине. Может, она сумеет освободиться чуть раньше и доберется до коттеджа первой. И к тому времени, как приедет он, уже создаст для него уют.

Ведущие на север полосы на Холлоуэй-роуд были забиты машинами. Впрочем, Линден не сомневался, что автострада тоже стоит. Он с восхищением любовался закатом через лобовое стекло: небо над Хайгейтом окрасилось странным лиловым цветом. Вроде бы вчера он смотрел на закат в зеркало заднего вида, а не через лобовое стекло? Маленькая деталь…

Он доехал до поворота на Суссекс-вэй, в направлении своего дома. Движение было все таким же ужасным, и Линден порадовался тому, что кинул сумку в машину еще утром — теперь ему не придется делать крюк, чтобы ее забрать.

Он смотрел, как «жук» прокладывает себе путь между двумя «эскортами», выбираясь с боковой улицы. Если это называется «транспортным потоком», то это просто поток грязи. Он снова поискал взглядом «жука» — был ли это старый автомобильчик с крохотным задним стеклом и разноцветными указателями поворота или более современная модель с большими задними габаритами и надежными амортизаторами? Но он его больше не видел и не смог вспомнить, где тот появился — в зеркале заднего вида или перед ним?

На противоположной стороне дороги от бильярдного центра высунулся красный «эскорт». Два «фольксвагена» позволили ему проехать между ними. Водитель «эскорта» благодарно им помахал. За машиной Линдена послышались нетерпеливые гудки, и он невольно подскочил — пробка немного продвинулась вперед.

Траффик не улучшался; когда Ml пересекла М25 и слилась с М10, он стал даже хуже.

Линден попросил Мелани поставить кассету. Она выбрала органную симфонию — при скорости десять миль в час он был в состоянии ее слушать.

— Почему бы тебе не вздремнуть? — спросил он.

— У тебя в машине слишком шумно, — ответила она. — Я не засну.

Каждые несколько сотен ярдов пробка понемногу рассасывалась, и Линден мог прибавить скорость до тридцати и даже сорока миль. Но всякий раз это было временное облегчение, потому что трафик тут же снова необъяснимо сгущался. В конце концов благодаря притяжению семейных очагов в таких городишках, как Лутон, Лейтон-Баззард, Милтон-Кинс, Ньюпорт-Пэгнелл и Бедфорд, машин стало меньше, и все могли ехать на шестидесяти пяти. Впрочем, новизна скорости быстро рассеялась и сменилась скукой от езды по автостраде, усугубившейся темнотой.

Пленка щелкнула и замолчала, но поскольку в последние полчаса он ее не слушал, то не стал утруждаться и ставить новую. Жаль, что с ним нет Мелани — она не дала бы ему уснуть. Интересно, она уже добралась до коттеджа? Линден попытался угадать, кто сидит за рулем «фиесты» впереди. Что за человек? Он прибавил газу, чтобы подъехать поближе.

«Женщина, — решил он, — но не такая, как Мелани. Скорее, помешанная на карьере, которая считает крайне важным быть частью компании. Девушка компании. Эгертон женского рода. — Он снова нажал на педаль газа. — Ее волосы наверняка уложены в стиле „стремление вперед“. Подобие окаменелого птичьего гнезда, которое давно покинули яйца-мозги, оставив корпоративный блеск черепной пустоты в глазах».

Внезапно он догнал «фиесту».



Когда автомобиль резко рвануло в сторону и он завилял, Линден понятия не имел, что произошло.

Он покосился на пассажирское сиденье, вцепившись в руль, как в поводья понесшей лошади. Всегда говорят: правь в занос. Но что это значит? Ехать в него или против него? Линден крутанул руль налево, пытаясь направить машину на обочину, и нажал на тормоза как можно мягче, чтобы его снова не занесло.

Он даже не догадывался, насколько был близок к тому, чтобы его сбили проносившиеся мимо автомобили. Содрогаясь, он остановился на обочине. Не требовалось смотреть на руки, чтобы понять, как сильно они трясутся: он все еще крепко держался за руль и весь дрожал. Вовсе не из-за работы двигателя, который уже заглушил. Линден перебрался на пустое пассажирское сиденье, выбрался из машины и нетвердым шагом обошел ее, чтобы выяснить, что случилось. Прокол — задняя шина со стороны водителя напоминала лохмотья. Он буквально прочитал на ней слова: НОВАЯ ПОКРЫШКА.

Вернувшись в машину, он рассказал Мелани о произошедшем. Она уже немного успокоилась; шок оказался для нее особенно сильным, потому что, когда все случилось, она спала.

Линден вытащил из багажника гаечный ключ и домкрат и начал снимать колесо. Первая гайка никак ему не давалась, поэтому он занялся остальными тремя. Все они после некоторого усилия открутились. Но первая даже не шевелилась; ключ начал скользить.

— Черт!

Он прислонился к «мини», глядя на проезжающие мимо авто.

Линден попробовал снова, но теперь гаечный ключ оказался слишком большим и стесывал края. Если он продолжит, скоро гайку будет вообще невозможно открутить.

Линден остановился, чтобы передохнуть, и оглянулся назад, на обочину, — видно ли еще «мини». Сам автомобиль был уже невидимым, но аварийка продолжала мигать. Она оказалась намного ярче, чем он предполагал, и Линден почувствовал к ней благодарность. Он пошел дальше.

Мимо пролетали машины, лица пассажиров оборачивались к нему пустыми белыми пятнами, но он больше не чувствовал одиночества. Небо почернело и затянулось тучами; во тьме за автострадой не было ни огонька. Здесь даже фермеры не живут, люди просто проезжают насквозь. Он застегнул все три пуговицы на куртке и поднял воротник. Где, черт возьми, их аварийный телефон? Тот, что находился в нескольких ярдах от его машины, оказался неисправным. И тот, что напротив, тоже — Линден добрался до него, незаконно перейдя все шесть полос автострады.

В конце концов он отыскал работающий аппарат и смог позвонить в техподдержку. Казалось почти невероятным, что там кто-то будет ждать у телефона, чтобы ответить на его звонок и послать на помощь фургон. И все-таки он платит за эту систему. Разумеется, теперь он радовался, что подписался на нее.

Линден пошел обратно. Холод проник под тонкую куртку. Машины пролетали всего в нескольких футах, и он чувствовал себя очень уязвимым. Он уже потерял счет мостам, под которыми проходил. На горизонте все никак не показывались оранжевые вспышки его аварийки, и он начал беспокоиться, что случайно сбился с пути. Перебежав шоссе в поисках телефона, обратно он не возвращался.

— Не будь болваном! — произнес он вслух, но звук собственного голоса, такого жалкого и едва слышного, испугал его. Линден решил, что на следующем же мосту повернет назад, но едва показался следующий мост, он увидел огни аварийки.

Однако они принадлежали «форду-кортине». Сидевшая на пассажирском сиденье женщина с плохими зубами кинула на него тревожный взгляд и отвернулась.

«Мини» стояла на двести ярдов дальше. Когда он подошел к ней сзади, игра теней, возникавшая из-за фар пролетавших мимо машин, заставила думать, что на передних сиденьях уже сидят двое.

Линден забрался в автомобиль и стал ждать фургон.

Каждая проезжавшая машина заставляла крошку «мини» сотрясаться. Он включил музыку, но тут же решил, что из-за нее не услышит, если кто-то посторонний подкрадется к ним, и нажал кнопку «извлечь кассету». Мелани сказала:

— Они скоро приедут.

Начался дождь. На лобовом стекле взрывались жирные капли. Он представлял себе Мелани в коттедже: она наливает себе вина, готовит ванну, смотрит телевизор. Очень хотелось оказаться там вместе с ней. Сколько времени ей потребуется, чтобы начать волноваться? Дождь барабанил по крыше машины, как по палатке. Внезапно яркая вспышка превратила ночь в день. А следом загрохотал гром, похожий на соло пьяного литавриста.

Когда прибыл механик, Линден вышел к нему под проливной дождь, но и тот не сумел справиться с гайкой.

— Тут всего миля до сервисного центра, — прокричал механик, перекрывая грозу. — Я вас туда отбуксирую. Там будет проще. Я смогу открутить гайку. Больше места, больше света.

Линден кивнул и снова сел в машину.

— Это недалеко, — сказал механик, прикрепив «мини» тросом к своему пикапу. Они тронулись с места, не съезжая с обочины. Через десять — пятнадцать минут сквозь дождь показались огни гаража. Линден, оставив механика менять колесо, пошел по скользкому от дождя асфальту к сервисному комплексу.

В ресторане самообслуживания он с чашкой горячего чая сел на красный пластмассовый стул. Кроме него в ресторане была только хорошо одетая пара. Они с несчастным видом смотрели друг другу на плечи через засыпанный крошками стол.

Линден поднялся и посмотрел на телефоны. Напрасно они побоялись хлопот и пожалели денег на установку телефона в коттедже.

Шагая по крытому пешеходному мосту, он остановился посредине, глядя на машины, несущиеся внизу в обоих направлениях. Он чувствовал себя осью между двумя половинами шоссе, словно мог мысленно их переключать. Вспышка молнии оставила на сетчатке цветной негатив; по спине пробежала дрожь, а в желудке возник тяжелый холод. Со смутным предчувствием чего-то плохого он дошел до конца моста и спустился вниз по ступенькам. В холле вокруг видеоигры столпилось несколько человек. Он подошел к ним сзади; зрители вполголоса подбадривали игрока. Кто-то немного отодвинулся, чтобы Линдену было лучше видно. Он стоял за спиной у мужчины с крутыми белыми кучеряшками; его руки двигали джойстиком и нажимали кнопку «огонь».

С верхней части экрана вниз падали корабли и какие-то существа. У игрока имелся свой объект, который он оборонял и откуда мог атаковать корабли и существ; если бы они вошли в контакт с его объектом, просто уничтожили бы его. Вероятно, это была старая игра, но кучерявый мужчина играл исключительно хорошо, раз привлек столько зрителей.

Экран был ярко-зеленым.

Линден стоял, словно загипнотизированный. Он едва замечал, как игрок щелкает пальцами, отдыхая между атаками.

Экран, похоже, разгорался все ярче, как телевизор в темной комнате.

Линден придвинулся ближе и медленно стал поворачивать голову, чтобы увидеть лицо игрока. Но на полуобороте резко передумал, растолкал толпу и побежал к двери.

Чувствуя, как в голове пульсирует боль, Линден пошел на поиски своей машины. В дальнем конце парковочной площадки он увидел пикап механика, на котором все еще вращалась оранжевая мигалка. Механик склонился над его «мини» слева сзади, закрепляя на колесе последнюю гайку.

— Быстро, — прохрипел Линден. — Я должен ехать.

— Хорошо, хорошо, — ответил механик, пинком устанавливая на место колпак. — Только подпишите формуляры.

Он неторопливо подошел к кабине своего пикапа и перелистнул на планшете несколько бумаг. Линден нависал над его плечом.

— Вот тут. — Механик ткнул толстым коротким пальцем.

Линден наклонился. Бумага была красной. Он посмотрел на механика. Тот снова показал на бумагу и потер другой рукой уставший красный глаз. Линден нацарапал свою подпись.

— И здесь.

Линден снова вздохнул и бросил ручку на пол кабины, торопясь скорее отсюда уехать.

Он прыгнул в «мини», переключился на первую передачу, ткнул ключ в замок зажигания, завел двигатель, отпустил ручной тормоз и повернул руль. Нажал на газ, но тут же вдавил педаль тормоза — ему показалось, что сейчас он переедет механика. Однако тот находился сзади и был виден в зеркало заднего вида, размахивая руками и что-то крича. Линден не расслышал его слов. Он рванул прочь, набирая скорость и стремясь выехать на скользкую дорогу и дальше, на автостраду. Он проигнорировал незнакомый дорожный знак — плотный красный круг — и промчался между двумя столбиками ограждения. Встревоженное лицо механика мелькнуло в зеркале и превратилось в точку.

Шоссе было почти пустым, так что Линден, прибавив газу, выехал прямо на среднюю полосу и втопил педаль в пол. Скоро он догнал красные огоньки впереди. Собственно, слишком скоро. Внезапно на всех трех полосах появилось множество красных огоньков, несущихся в его сторону, будто они мчались задним ходом по шоссе со скоростью семьдесят миль в час.

Ошеломленный и испуганный, он повернулся к Мелани.

Но ее не было.

А через несколько секунд не стало и его.

ТОМАС ЛИГОТТИ

Последний пир Арлекина

(Пер. Е. Черниковой)


После долгих лет упорного тяжелого труда в малой прессе Томас Лиготти наконец-то создает себе имя своими уникальными причудливыми рассказами в таких антологиях, как «The Best Horror from Fantasy Tales», «Prime Evil», «Fine Frights», «The Year\'s Best Fantasy and Horror» и, разумеется, «Best New Horror».
Он родился в Детройте, а сейчас живет неподалеку от Мичигана. Ему довелось поработать продавцом бакалейного магазина, в отделе распространения местной газеты, телефонным интервьюером для фирмы, занимающейся маркетинговыми исследованиями, помощником учителя и на различных редакторских должностях, связанных с изданием книг.
Выход в издательстве «Robinson and Carroll & Graf» его сборника коротких рассказов «Песни мертвого мечтателя» («Songs of a Dead Dreamer») был с большим интересом встречен по обеим сторонам Атлантики, а следом за ним появилась не менее замечательная книга «Гримскрайб: его жизнь и творчество» («Grimscribe: His Lives and Works»).
«The Washington Post» охарактеризовала Лиготти как «наиболее поразительное и неожиданное литературное открытие после Клайва Баркера». Когда вы прочтете этот рассказ, поймете почему…


Памяти Г. П. Лавкрафта


I

Интерес к городу Мирокав появился, когда я услышал, что там проводится ежегодный фестиваль, в котором, помимо прочих, должны участвовать клоуны. Бывший коллега, сейчас работающий на факультете антропологии одного из далеких университетов, прочитал мою недавнюю статью «Фигура клоуна в американских средствах массовой информации», опубликованную на страницах «Журнала популярной культуры», и написал мне, что то ли читал, то ли слышал о городе, где каждый год проводится своеобразный «Пир дураков». Он решил, что меня это заинтересует. Информация оказалась намного актуальнее, чем он мог предположить. Причем как для моих академических, так и для личных целей.

Кроме преподавательской деятельности, я уже несколько лет принимал участие в различных антропологических проектах с честолюбивым намерением подчеркнуть важность фигуры клоуна в различных культурных контекстах. Последние двадцать лет я регулярно посещал фестивали и праздники, которые устраивали в южных штатах Америки перед началом поста. И каждый год узнавал что-нибудь новое о секретах празднеств. В своих исследованиях я был весьма активен — не только выполнял работу антрополога, но и надевал клоунскую маску. Я наслаждался этой ролью, как ничем другим в жизни. Звание клоуна всегда казалось мне благородным. Как ни странно, я был прекрасным шутом и гордился своим мастерством, которое усердно оттачивал.

Я написал в государственный департамент отдыха и развлечений, объяснив, в какой информации нуждаюсь, и продемонстрировав восторженное нетерпение, которое естественным образом возникало у меня в связи с этой темой. Много недель спустя я получил коричневый конверт с государственной символикой. В конверте лежал буклет с перечислением всех сезонных празднеств, о которых было известно правительству. Для себя я отметил, что поздней осенью и зимой представлений не меньше, чем в более теплое время года. В сопроводительном письме пояснялось, что согласно имеющимся сведениям в городе Мирокаве никакие фестивали официально не зарегистрированы. Однако, если в рамках какого-то проекта я пожелаю провести собственное расследование этого или других подобных вопросов, мне готовы предоставить необходимые документы. К тому времени, как ко мне поступило это предложение, я буквально изнемогал под грузом профессиональных и личных проблем, поэтому сунул конверт в ящик стола и напрочь о нем забыл.

Но несколько месяцев спустя я сделал импульсивный рывок в сторону от своих привычных обязанностей и все-таки взялся за проект в Мирокаве. Это произошло в конце лета, когда я поехал на север с намерением просмотреть кое-какие журналы в библиотеке тамошнего университета.

Стоило выехать из города, и пейзаж изменился. Кругом — залитые солнцем поля и фермы. Это отвлекало от дорожных знаков, но живущий в моем подсознании ученый все же внимательно за ними следил, поэтому название городка бросилось в глаза. Внутреннее ученое «я» мгновенно извлекло из памяти обрывки информации, и мне пришлось торопливо сделать кое-какие подсчеты, чтобы понять, хватит ли сил, времени и желания на непродолжительную исследовательскую экспедицию. Но указатель поворота возник еще быстрее, и очень скоро я обнаружил, что уже покинул автостраду и вспоминаю дорожный знак, обещавший город на расстоянии не более семи миль на восток.

Эти семь миль состояли из нескольких сбивающих с толку поворотов и вынужденного съезда на временную трассу. Пункт назначения не был виден до тех пор, пока я не поднялся на самую вершину крутого холма. На спуске еще один полезный знак сообщил о том, что я нахожусь в городской черте Мирокава. Сначала показалось несколько отдельно стоящих домов; за ними шоссе плавно перетекло в Таунсхенд-стрит — главную улицу города.

Мирокава впечатлил. Он оказался гораздо больше по размеру, чем я предполагал. Холмистость окрестностей была внутренней особенностью города, но внутри него эффект получался другим. Казалось, районы не очень хорошо соединены друг с другом. Должно быть, винить в этом следовало неравномерную топографию города.

Позади старых магазинов в деловых кварталах под каким-то странным углом возвели дома с крутыми крышами; их пики неожиданно вздымались над более низкими строениями. Из-за того что фундаменты этих зданий были не видны, они казались парящими в воздухе и близкими к обрушению. Встречались и неестественно высокие по отношению к массе и ширине «архитектурные шедевры», что создавало впечатление причудливого нарушения перспективы. Два уровня строений накладывались один на другой, не давая ощущения глубины, поэтому дома (из-за высоты и близости к зданиям на переднем плане) словно не уменьшались в размерах, как полагается стоящим на заднем плане объектам. Соответственно все здесь казалось плоским, как на фотографиях. Мирокав можно было сравнить с альбомом старых снимков, таких, где фотоаппарат во время съемок дернулся, из-за чего на снимке возник угол: башенка с конической крышей, похожая на остроконечную, кокетливо сбитую набок шляпу, выглядывала из-за домов на соседней улице; рекламный щит с изображенными на нем ухмыляющимися овощами чуть накренился на запад; автомобили, притулившиеся к крутым бордюрам, словно взлетали в небо, отражаясь в перекошенных витринах магазина «Все за пять и десять центов»; неторопливые пешеходы на тротуарах апатично клонились набок…

В тот солнечный денек башня с часами, которую я поначалу принял за церковный шпиль, отбрасывала немыслимо длинную тень и сопровождала меня во время прогулки по городу в самых невероятных местах. Следует сказать, что дисгармония Мирокава гораздо больше действует на мое воображение сейчас, когда я оглядываюсь назад, нежели в тот первый день, когда меня больше интересовало, где находится мэрия или какой-нибудь центр информации.

Я завернул за угол и припарковался. Передвинувшись на пассажирское сиденье, открыл окно и окликнул прохожего:

— Извините, сэр!

Очень старый мужчина в потрепанной одежде остановился, не приближаясь к машине. Вроде бы он отреагировал на мое обращение, но выражение его лица оставалось безучастным, словно он меня вообще не замечает. На мгновение я подумал, что он случайно остановился у обочины в тот самый миг, как прозвучало мое обращение. Его усталый, туповатый взгляд сосредоточился на чем-то у меня за спиной. Через несколько секунд он двинулся дальше. Я не стал его окликать, хотя в какой-то момент его лицо показалось мне знакомым. К счастью, вскоре появился другой прохожий, и удалось выяснить, как добраться до мэрии Мирокава и общинного центра.

Мэрией оказалось то самое здание с часовой башней. Я вошел внутрь и остановился у перегородки. Там стояли письменные столы, за которыми сидели и работали люди, иногда удалявшиеся в коридор и возвращавшиеся оттуда. На стене висел постер, рекламирующий государственную лотерею: чертик-из-коробки обеими лапками сжимал зеленые билеты.

Через несколько секунд к конторке подошла высокая женщина средних лет.

— Могу я вам чем-то помочь? — спросила она сухим, бюрократическим тоном.

Я объяснил, что слышал про их фестиваль (не упоминая свою профессию), и поспросил снабдить меня нужной информацией или направить к тому, кто ею обладает.

— Вы имеете в виду тот, что проводится здесь зимой? — спросила она.

— А сколько их здесь проводится?

— Только один.

— В таком случае, полагаю, это он и есть. — Я улыбнулся, словно мы только что обменялись шуткой.

Не сказав больше ни слова, женщина исчезла в дальнем конце коридора. Дожидаясь ее, я обменялся взглядами с некоторыми служащими за перегородкой, время от времени отрывавшимися от работы, чтобы посмотреть на меня.

— Вот, пожалуйста, — произнесла она, вернувшись, и протянула мне листок бумаги, напоминавший копию, сделанную на дешевом ксероксе.

«Пожалуйста, приходите повеселиться». — Заголовок был написан большими буквами. «Парады, — продолжался текст, — уличные маскарады, оркестры, зимняя лотерея» и «Коронация Королевы Зимы». Перечислялись и другие развлечения. Я снова перечитал написанное: слово «пожалуйста» в самом начале листовки придавало мероприятию оттенок благотворительности.

— И когда фестиваль проводится? Тут ничего не сказано о времени.

— Как правило, люди это знают. — Женщина резко выхватила листок у меня из рук и написала что-то в самом низу зеленовато-синими чернилами. Получив бумагу обратно, я прочел: «19–21 дек.». Меня удивили даты. Тот факт, что фестиваль проводится во время зимнего солнцестояния, является серьезным антропологическим и историческим прецедентом, и все-таки непрактично устраивать подобное именно в эти дни.

— Позвольте поинтересоваться, а разве эта дата не вступает в некоторое противоречие с привычными зимними праздниками? Я имею в виду — у большинства людей в это время и так хлопот хватает.

— Такова традиция, — ответила она, и за ее словами мне почудилось некое древнее наследие.

— Весьма интересно, — сказал я скорее себе, чем ей.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

— Да. Не могли бы вы сказать, имеет ли данный фестиваль какое-нибудь отношение к клоунам? Здесь упоминается маскарад.

— Да, разумеется, там бывают люди в… костюмах. Я-то сама никогда этого не делала… В общем, да, там есть своего рода клоуны.

Мой интерес возрос, но пока я не знал, насколько сильно стоит его проявлять. Поблагодарив служащую за помощь, я спросил, как мне лучше выехать на автостраду, чтобы не возвращаться на ту, похожую на лабиринт, дорогу, по которой въезжал в город, и направился обратно к машине. В голове вертелось множество плохо сформулированных вопросов и столько же расплывчатых и противоречивых ответов.

Следуя указаниям служащей мэрии, я проехал через южную часть Мирокава. В том районе города на улицах было не много людей. Те, кого я видел, вяло брели по кварталу, застроенному обветшалыми магазинами; на их лицах было такое же выражение безысходности, как у того старика, с которым я пытался поговорить в самом начале пути. Вероятно, я ехал по центральной магистрали города. По обеим сторонам длинной улицы квартал за кварталом стояли покосившиеся от времени и равнодушия дома, окруженные плохо ухоженными дворами. Когда я остановился на перекрестке, перед моей машиной прошел один из обитателей трущоб. Тощее, угрюмое, бесполое существо обернулось в мою сторону и негодующе фыркнуло что-то сквозь плотно сжатые губы, хотя вроде бы ни на кого конкретно не смотрело. Миновав еще несколько улиц, я выехал на дорогу, ведущую к автостраде. Снова оказавшись на шоссе, бегущем среди обширных и залитых солнцем полей, я почувствовал себя значительно лучше.

До библиотеки я добрался, имея запас времени более чем достаточный для своих изысканий, поэтому решил поискать материалы, проливающие свет на зимний фестиваль в Мирокаве. В одной из старейших библиотек штата имелась полная подшивка «Курьера Мирокава». С него я и начал. Однако вскоре обнаружил, что никакого справочного аппарата (указателя и т. п.) в газете нет, а высматривать статьи о фестивале во всех номерах подряд не хотелось.

Тогда я обратился к газетам более крупных городов, расположенных в том же округе, кстати носящем аналогичное имя Мирокава. О городе информации почти не было, о фестивале — тоже. Только одна статья с обзором ежегодных событий округа, ошибочно ссылавшаяся на Мирокав как на «крупную средневосточную общину», каждую весну устраивающую что-то вроде этнического слета. Из доступных источников удалось выяснить, что его жители относятся к среднезападным американцам и вероятным потомкам предприимчивых жителей Новой Англии прошлого столетия, причем по прямой линии. Встретилась короткая заметка, посвященная мероприятию в Мирокаве. Однако она оказалась некрологом: некая старая женщина спокойно почила в бозе перед самым Рождеством. В общем, я вернулся домой с пустыми руками.

Прошло совсем немного времени, и я получил еще одно письмо от своего бывшего коллеги — того самого, что в свое время подтолкнул меня заняться Мирокавом и тамошним фестивалем. Он разыскал статью в неприметном сборнике антропологических исследований, изданном в Амстердаме двадцать лет назад. Большинство публикаций были на голландском языке, несколько — на немецком и лишь одна — на английском: «Последний пир Арлекина: предварительные заметки о местном фестивале». Разумеется, возможность прочитать эту статью меня порадовала, но еще больше взволновало имя автора — доктор Реймонд Тосс.

II

Прежде чем продолжить свой рассказ, я должен сказать несколько слов о Тоссе и, неизбежно, — о самом себе. Больше двадцати лет назад в моей alma mater в Кембридже, штат Массачусетс, Тосс был моим профессором. Задолго до того, как он сыграл свою роль в событиях, которые я хочу описать, Тосс уже был одной из самых важных фигур в моей жизни. Выдающаяся личность, он неизменно оказывал влияние на любого человека, вступившего с ним в контакт. Я помню его лекции по социальной антропологии и то, как он превращал тусклое помещение в яркий и впечатляющий цирк знаний. Он передвигался в сверхъестественно энергичной манере. Когда Тосс взмахивал рукой, чтобы указать на какой-нибудь обычный термин из написанных на доске у него за спиной, казалось, речь идет о предмете с фантастическими качествами и невероятной тайной ценностью. Когда он запихивал руку в карман старого пиджака, все ждали, что эта мимолетная магия, спрятанная в потертом мешке, будет мгновенно извлечена по желанию волшебника. Мы понимали — он учит нас большему, чем мы в состоянии постичь, и что сам он обладает знаниями более обширными и глубокими, нежели в состоянии передать. Однажды я набрался смелости и предложил свое (некоторым образом противоположное его собственному) толкование вопроса о клоунах племени индейцев хопи. Подразумевалось, что мой личный опыт в качестве клоуна-любителя и особая преданность этому предмету наделили меня пониманием более ценным, чем профессорское. Тогда он открыл нам, небрежно и как бы между прочим, что сам исполнял роль одного из замаскированных шутов племени и вместе с ними танцевал kachinas.[23] Открывая эти факты, он тем не менее как-то умудрился не заставить меня испытать более сильное унижение, чем то, которое я сам на себя навлек. За это я был ему благодарен.

Иногда Тосс становился объектом сплетен и романтических домыслов. Он был гениальным полевым работником и прославился умением проникать в любую экзотическую культуру или ситуацию, получая взгляд изнутри там, где другим антропологам приходилось довольствоваться сбором данных. В различные периоды его карьеры возникали слухи, что он «ушел жить к аборигенам», как легендарный Фрэнк Гамильтон Кашинг. Поговаривали, что эти разговоры не всегда были безосновательными, и что он принимал участие в довольно эксцентричных проектах, большая часть которых сосредоточивалась в Новой Англии. В частности, хорошо известен факт, когда Тосс шесть месяцев провел в клинике Западного Массачусетса под видом пациента, собирая данные о «культуре» душевнобольных. Когда вышла его книга «Зимнее солнцестояние: самая длинная ночь общества», общественное мнение объявило ее разочаровывающе субъективной и очень импрессионистской. Якобы, помимо нескольких трогательных, но «поэтически туманных» наблюдений, в ней нет ничего ценного. Сторонники Тосса утверждали, что он в некотором роде суперантрополог; пусть его работы опираются в основном на его собственное мнение и чувства, опыт ученого действительно помогает проникнуть в кладезь достоверных сведений, которые он раскрывает во время дискуссий.

Будучи студентом Тосса, я старался поддерживать это мнение о нем. По целому ряду разумных и неразумных причин я верил в способность профессора открыть до сих пор неизведанный пласт существования человека. Поэтому сначала я обрадовался, решив, что статья под названием «Последний пир Арлекина» подтверждает загадочность репутации Тосса, причем в области, которую я находил захватывающей.

С первого раза большую часть статьи я не понял — из-за специфичной характеристики автора и множества стратегических неясностей. Но я сразу уловил самый интересный аспект этого краткого (на двадцати листах) исследования — общее настроение покоя. Вне всякого сомнения, на этих страницах ощущалась эксцентричность Тосса как внутренняя борющаяся сила, которая была заключена в торжественной ритмике его прозы и в некоторых мрачных ссылках. Две ссылки были на одну и ту же тему. Одна — цитата из «Червя завоевателя» Эдгара По, которую Тосс использовал в качестве блестящего эпиграфа. Однако смысл эпиграфа не нашел в тексте дальнейшего отражения, за исключением еще одной случайной ссылки. Тосс коснулся современного праздника Рождества, берущего начало в римских сатурналиях. Затем, дав понять, что он еще не видел фестиваля в Мирокаве, а только собрал сведения о нем из различных источников, он доказывал, что в него включено много еще более откровенных элементов сатурналий. Далее Тосс сделал замечание, на мой взгляд, тривиальное и исключительно лингвистического порядка, которое имело еще меньшее отношение к общей линии его доводов, чем столь же второстепенный эпиграф из По. Он мельком упомянул, что ранняя секта сирийских гностиков называла себя «сатурнианцы» и верила (помимо других религиозных ересей) в то, что человечество создали ангелы, которые, в свою очередь, были созданы Высшим Неизвестным. Однако ангелы не обладали могуществом, позволявшим сделать их творение прямоходящим, поэтому какое-то время человек ползал по земле, как червь. Позже Создатель изменил эту гротескную позу на более подобающую. В тот момент я предположил, что символическая аналогия происхождения человечества и исходного условия, ассоциирующегося с червями, в сочетании с фестивалем конца года, обозначающего зимнюю смерть земли, и есть истинный смысл «откровения» Тосса, — поэтическое наблюдение, но без всякой ценности.

Остальные замечания, сделанные профессором по поводу фестиваля в Мирокаве, тоже были строго этическими и базировались на заимствованных источниках и слухах. Но я сразу почувствовал, что Тосс знает гораздо больше, чем готов открыть. Как выяснилось позднее, он действительно включил в статью информацию о некоторых аспектах фестиваля в Мирокаве, позволявшую понять, что у него уже имелось несколько ключей-разгадок, которые он предпочитал держать при себе. К тому времени я и сам обладал в высшей степени разоблачающими крохами знания. В примечании к «Арлекину» читателям сообщалось, что эта статья — необработанный фрагмент более солидной работы, находящейся в стадии написания. Но мир так и не увидел сей труд. После того как мой бывший профессор удалился из академических кругов около двадцати лет назад, он больше ничего не издал. Теперь я знал, куда он делся: человек, у которого я спрашивал дорогу на улицах Мирокава, тот самый, с тревожаще апатичным взглядом, напоминал глубоко состарившегося доктора Реймонда Тосса.

III

А теперь я должен кое в чем признаться. Несмотря на все попытки испытать энтузиазм к Мирокаву и его тайнам, особенно во взаимосвязи с Тоссом и моим собственным глубочайшим интересом как ученого, я размышлял о предстоящем в состоянии равнодушного оцепенения и даже глубокой депрессии. Впрочем, оснований удивляться такому эмоциональному фону, обусловленному моими внутренними обстоятельствами, не было. Много лет, еще с университетских дней, я страдал от мрачного расстройства, этого периодически повторяющегося уныния, в которое погружался, когда земля обнажалась и остывала, а небеса тяжелели от туч. Все равно, хоть и несколько механически, я планировал поехать в Мирокав на фестиваль в надежде, что эта поездка поможет мне немного развеять сезонный упадок духа. В Мирокаве будут проходить парады и вечеринки, а у меня появится возможность снова сыграть клоуна.

За несколько недель до поездки я начал репетировать, оттачивать ловкость рук при исполнении фокусов, бывших когда-то моей фишкой. Я отдал в химчистку костюм, купил грим и теперь был полностью готов. Даже получил разрешение из университета отменить кое-какие лекции перед праздниками, объяснив администрации суть проекта и сказав, что в город необходимо приехать за несколько дней до фестиваля, чтобы провести кое-какие исследования, отыскать информаторов и все такое. На самом деле мой план заключался в том, чтобы отложить официальные расспросы на время после фестиваля, а сначала погрузиться, насколько это будет возможно, в подготовку и организацию праздника. Разумеется, я собирался вести дневник.

С одним источником я хотел проконсультироваться заранее. Я вернулся в ту далекую библиотеку, чтобы просмотреть выпуски «Курьера Мирокава», датированные декабрем два десятилетия назад. Одна найденная история подтвердила мысль, высказанную Тоссом в его статье «Арлекин», хотя само событие, видимо, произошло после того, как Тосс написал статью.

История, описанная в «Курьере», произошла через две недели после окончания фестиваля двадцать лет назад. В заметке шла речь об исчезновении женщины по имени Элизабет Бидл — жены Самюэля Бидла, владельца отеля в Мирокаве. Власти округа предполагали, что это был один из случаев «праздничного суицида», которые каждый сезон происходили в окрестностях Мирокава. Тосс задокументировал это в своем «Арлекине», хотя я подозревал, что в наши дни эти смерти были бы аккуратно отнесены к разряду «сезонных эмоциональных расстройств». Как бы там ни было, полиция провела поиски у наполовину замерзшего озера на окраине Мирокава, где в предыдущие годы были найдены трупы многих успешных самоубийц. Однако в том году тело не нашли. В газете имелась фотография Элизабет Бидл. Даже на зернистой пленке микрофильма бросались в глаза энергичность и жизнелюбие миссис Бидл, поэтому гипотеза «праздничного самоубийства», с такой готовностью предложенная, чтобы объяснить ее исчезновение, показалась мне странной и в некотором роде несправедливой.

Тосс в своей короткой статье писал, что ежегодно происходят изменения в душевном или духовном состоянии, которые, видимо, действуют на Мирокав наряду с зимними метаморфозами. Он не уточнял их происхождение, но утверждал, в своей привычно загадочной манере, что влияние «подсезона» на город весьма отрицательно. Вдобавок к суицидам в этот период прослеживался всплеск «ипохондрических» состояний — так характеризовали заболевание тамошние медики в беседах с Тоссом двадцать лет назад. Положение дел ухудшалось, достигая пика в дни проведения фестиваля в Мирокаве. Тосс предполагал, что с учетом скрытности жителей маленьких городов ситуация, возможно, была еще более серьезной, чем могло выявить небрежное расследование.

Взаимосвязь между фестивалем и коварным подсезонным климатом — вот вопрос, по которому Тосс так и не сумел сделать четких выводов. Но все же он написал, что эти два «климатических аспекта» существуют в городе параллельно и очень давно, если судить по доступным архивным документам. Если посмотреть историю округа Мирокав за девятнадцатый век, можно выяснить, что тогда город назывался своим первоначальным именем — Нью-Колстед, а жители подвергались осуждению за то, что устраивали «непристойные и бездушные пиры» вместо нормальных рождественских ритуалов. (Тосс в своей статье замечает, что историк перепутал два различных аспекта сезона, фактическая взаимосвязь которых в высшей степени антагонистична.) В заметке «Арлекин» фестиваль не прослеживается до его ранних проявлений (это в принципе невозможно), однако Тосс подчеркивает новоанглийское происхождение основателей Мирокава. Следовательно, фестиваль был когда-то перенесен из этого региона и вполне мог существовать не меньше столетия — если, конечно, его не привезли из Старого Света. В этом случае его корни не будут ясны до тех пор, пока не удастся провести более глубокие исследования. Ссылка же Тосса на сирийских гностиков явно намекает на то, что такую возможность нельзя исключить полностью.

Но скорее всего, рассуждения Тосса основаны на том, что фестиваль берет начало в Новой Англии. Он написал об этом географическом отрезке так, словно он — самое подходящее место для окончания изысканий. Складывалось впечатление, что сами слова «Новая Англия» были лишены для него традиционного смысла и означали ни больше ни меньше как доступ ко всем землям, известным и неизвестным, и даже к эпохе доцивилизованной истории региона. Получив часть образования в Новой Англии, я некоторым образом мог понять это сентиментальное преувеличение, потому что там и в самом деле существуют места, которые кажутся архаическими вне всяких хронологических мерок, превосходя сравнительные стандарты времени и достигая своего рода абсолютной античности, которую невозможно постичь логикой. Но я был не в силах понять, как это туманное предположение соотносится с маленьким городком Мирокавом. Тосс и сам заметил, что в жителях Мирокава не прослеживается какое-либо загадочное примитивное сознание; напротив, внешне они производят впечатление людей, ничего не знающих о происхождении их зимнего развлечения. Однако то, что традиция прошла испытание временем, сумев затмить даже традиционные рождественские праздники, говорит о том, что они прекрасно понимают значение и смысл фестиваля.

Не буду отрицать, что все, узнанное про фестиваль в Мирокаве, действительно вызвало у меня ощущение «руки судьбы», в особенности из-за вовлеченности в это столь значимой фигуры из моего прошлого, как Тосс. Впервые за время своей академической карьеры я понимал, что лучше, чем кто-либо другой, подхожу для разгадывания истинного значения скудных разрозненных данных. Пусть даже я обрел эту уникальность благодаря случайным обстоятельствам.

И все-таки, сидя в той библиотеке утром в середине декабря, я на какой-то миг усомнился в мудрости своего решения. Стоит ли ехать в Мирокав, вместо того чтобы вернуться домой, где меня дожидался куда более привычный rite de passage[24] зимней депрессии? Сперва мне просто хотелось избежать цикличной тоски, наступавшей со сменой времен года, но, похоже, она также являлась и частью истории Мирокава, только в гораздо большем масштабе. Впрочем, моя эмоциональная нестабильность как раз и была той самой особенностью, которая делала меня наиболее пригодным человеком для полевой деятельности. Хотя я не мог ни гордиться этим, ни искать в этом утешения. Пойти на попятную значило лишить себя шанса, который вряд ли появится снова. Оглядываясь назад, я понимаю, что мое решение было отнюдь не случайным. Вот как случилось, что я поехал в Мирокав.

IV

Сразу после полудня 18 декабря я сел в машину и направился в Мирокав. По обеим сторонам дороги мелькали унылый пейзаж и голая земля. Снег поздней осенью шел мало; лишь несколько белых участков виднелись вдоль автострады на сжатых полях. Над головой нависали серые тучи. Проезжая через лес, я заметил черные разлохмаченные покинутые гнезда, прилепившиеся к перепутанным искривленным ветвям. Мне показалось, что я увидел и черных птиц, паривших над дорогой чуть впереди, но это были всего лишь мертвые листья, взлетевшие в воздух при моем приближении.

К Мирокаву я подъехал с юга и попал в город с той стороны, с которой покинул его после первого посещения. И снова мне подумалось, что эта часть города существует как будто по другую сторону большой невидимой стены, отделявшей фешенебельные районы Мирокава от неблагополучных. Залитый солнечным светом, этот район и летом показался мне мрачным, даже зловещим; сейчас, в тусклом свете зимы, он выглядел бледным призраком самого себя. Разоряющиеся магазины и насквозь промерзшие на вид дома наводили на мысль о пограничном районе между материальным и нематериальным мирами, причем один сардонически носил маску другого. Я увидел несколько костлявых пешеходов, обернувшихся в мою сторону, когда я проезжал мимо, вверх по главной улице Мирокава.

Одолев крутой подъем Таунсхенд-стрит, я решил, что открывшийся мне вид довольно гостеприимен. Вздымающиеся вверх и спускающиеся под горку авеню города были уже готовы к фестивалю: фонарные столбы увиты вечнозелеными растениями; свежие ветви радовали глаз в это бесплодное время года. На дверях многих деловых зданий улицы были развешаны венки остролиста, тоже зеленые, но, похоже, сделанные из пластика. В традиционных для этого времени года зеленых украшениях не было ничего необычного, но вскоре стало понятно, что Мирокав слишком страстно предается этому святочному символу. Все вокруг просто кричало о чрезмерности. Витрины магазинов и окна домов, обрамленные зелеными гирляндами; зеленые ленты, свисающие с навесов у магазинов; зазывающие огоньки на баре «Красный петух», превратившиеся в павлинье-зеленый поток света. Я предположил, что жители Мирокава охотно украшали свой город, но эффект получился избыточным. Город окутывало жутковатое изумрудное сияние, в котором лица горожан слегка напоминали морды рептилий.

Я решил, что большое количество вечнозеленых растений, венков остролиста и разноцветных (точнее, одноцветных) огоньков призвано подчеркнуть овощную символику северных святок, неизбежно вплетающуюся в зимние празднества любой северной страны, как принятая для рождественского сезона. В статье «Арлекин» Тосс писал о языческой стороне мирокавского фестиваля, уподобляя его культу плодородия с вероятной связью в далеком прошлом с хтоническими божествами. Но Тосс, как и я, ошибочно принял за целое всего лишь часть смысла фестиваля.



Отель, в котором я зарезервировал номер, находился на Таунсхенде. Это было старое здание из коричневого кирпича с дверной аркой и умилительным карнизом, видимо, должным производить впечатление неоклассицизма. Я нашел перед ним место для парковки и вышел из машины, оставив чемоданы внутри.

Холл отеля был пуст. Мне-то казалось, что фестиваль в Мирокаве должен привлекать достаточно посетителей — хотя бы для того, чтобы поддерживать бизнес, — но, похоже, я ошибался. Позвонив в колокольчик, я облокотился о стойку и повернулся, чтобы взглянуть на небольшую, традиционно украшенную елку, стоявшую на столе у входа. На ней висели блестящие, хрупкие шары, миниатюрные леденцы в форме посоха, плоские смеющиеся Санты с широко раскинутыми руками. Звезда на макушке неловко накренилась в сторону изящной верхней ветки, вспыхивали разноцветные огоньки в форме цветков. Почему-то елочка показалась мне очень печальной.

— Чем я могу вам помочь? — спросила молодая женщина, появившаяся из комнаты, примыкающей к холлу.

Должно быть, я слишком внимательно уставился на нее, потому что она отвернулась со смущенным видом. Я понятия не имел, что ей сказать или как объяснить, что я думаю. Воочию она излучала просто пугающее великолепие манер и внешности. Но если эта женщина не совершила самоубийство двадцать лет назад, как утверждала газетная заметка, то за прошедшие годы она и не постарела.

— Сара! — позвал мужской голос с невидимой высоты лестницы, и по ступенькам спустился высокий мужчина средних лет. — Я думал, ты у себя в комнате, — сказал мужчина, которого я счел Самюэлем Бидлом. Сара (а не Элизабет) Бидл, искоса посмотрела на меня, демонстрируя отцу, что занимается делами отеля. Бидл извинился передо мной и на минутку отошел вместе с ней в сторону, чтобы обменяться несколькими словами.

Я улыбнулся, сделав вид, что все нормально, но при этом попытался расслышать, о чем они разговаривают. Судя по тону, конфликт был привычным: Бидл слишком сильно беспокоился о том, где его дочь и чем занята, а Сара проявляла досадливое понимание определенных ограничений. Разговор завершился, Сара стала подниматься вверх по лестнице, на секунду обернувшись и гримаской извинившись за происшедшую непрофессиональную сцену.

— Ну, сэр, чем я могу вам помочь? — спросил Бидл чересчур требовательным тоном.

— У меня зарезервирован номер. Правда, я приехал на день раньше, если, конечно, это не станет проблемой. — Так я дал понять владельцу отеля, будто не сомневаюсь, что его бизнес процветает.

— Никаких проблем, сэр, — ответил он, протягивая мне листок регистрации, а потом медный на вид ключ, свисавший с пластмассовой круглой бирки с номером сорок четыре.

— Багаж?

— Да, он в машине.

— Я вам помогу.

Бидл повел меня на четвертый этаж, и я подумал, что это вполне подходящий момент, чтобы затронуть тему фестиваля, праздничных самоубийств и, может быть (в зависимости от его реакции), судьбы его жены. Мне требовался человек, много лет проживший в городе, который мог бы рассказать мне об отношении жителей к этому рождественскому зеленому морю огней.

— Все прекрасно, — одобрил я чистую, хотя и мрачную комнату. — И вид хороший, на ярко-зеленые огни Мирокава. Город всегда так украшают? Я имею в виду, к фестивалю.

— Да, сэр, к фестивалю, — машинально ответил он.

— Думаю, ближайшие пару дней у вас будет наплыв приезжих, вроде меня.

— Возможно. Вам еще что-нибудь нужно?

— Да. Не расскажете ли вы мне немного о празднествах?

— Например…

— Ну, вы же понимаете, — клоуны и все такое.

— Клоуны у нас здесь только те, кого… думаю, можно сказать — выбрали.

— Не понимаю.

— Извините, сэр, у меня очень много дел. Что-нибудь еще?

Я не смог ничего придумать, чтобы затянуть разговор. Бидл пожелал мне хорошего отдыха и ушел.

Я распаковал чемоданы. Помимо обычной одежды я привез сюда кое-какие детали клоунского наряда. Слова Бидла о том, что клоунов «выбирают», невольно заставили меня задуматься: какой цели служат местные уличные маскарады? В разные времена и в разных культурах фигура клоуна имела очень много значений. Веселый, всеми любимый шутник, знакомый большинству людей, — всего лишь одна сторона этого многогранного существа. Сумасшедшие, горбуны, люди без рук и ног и с другими отклонениями от нормы когда-то считались клоунами от природы; они были выбраны для исполнения комической роли, чтобы остальные воспринимали как шутку, а не жуткое напоминание о том, что в мире не все ладно. Но иногда веселому шутнику приходилось привлекать внимание к тому самому непорядку, как в случае с мрачным и честным шутом короля Лира. Впрочем, в конце концов его повесили, и в первую очередь — за его клоунскую мудрость. Клоунам часто приходилось играть неоднозначные, а иногда противоречивые роли. В общем, я знал о них достаточно, чтобы не выскакивать на люди в костюме с криком: «А вот и я!»

В тот первый день в Мирокаве я держался поближе к отелю. Почитав и отдохнув несколько часов, пообедал в ближайшей закусочной, наблюдая в окно, как зимний вечер на контрасте с темнотой меняет мягкое зеленое свечение города на совершенно другой цвет. Для вечера в маленьком городке на улицах Мирокава было чересчур много народа, но это вовсе не походило на оживление, какое обычно наблюдаешь перед рождественскими праздниками. На улицах не мельтешили толпы суетливых покупателей, нагруженных яркими пакетами с подарками. Люди шли с пустыми руками, засунув их поглубже в карманы от холода, который, впрочем, все равно не сумел загнать их в теплые уютные дома; многие магазины были открыты допоздна, но даже в тех, что уже закрылись, осталась гореть неоновая иллюминация. Лица прохожих застыли от холода. В окне закусочной я видел отражение собственного лица, и это было не лицо опытного клоуна; вялое и обвислое, оно скорее походило на лицо неживого существа. За стеклом раскинулся город Мирокав: его улицы вздымались вверх и опускались вниз с безрассудной суровостью, а жители толпились на тротуарах; его сердце купалось в зеленом свете. Он бросал мне профессиональный и личный вызов, самый многообещающий из всех, что мне встречались в жизни, а я испытывал скуку на грани ужаса.

Я торопливо вернулся обратно в отель.

«В стуже Мирокава есть еще какой-то холод, — записал я вечером в своем дневнике. — Еще один набор домов и улиц, существующий под видимым фасадом города, как мир постыдных глухих тупиков и переулков». Исписав в таком духе целую страницу и в итоге перечеркнув ее большим крестом, я лег спать.



Утром, оставив машину у отеля, я пошел в сторону делового квартала пешком. Решил, что раз уж я тут с научной целью, следует пообщаться с добропорядочными жителями Мирокава. Но едва я с трудом начал прокладывать путь вверх по Таунсхенд-стрит (все тротуары были забиты гуляющими пешеходами), как кое-кого увидел, и весь мой в общем-то бестолковый план мгновенно сменился более конкретным. В толпе, в каких-то пятнадцати шагах от меня, шла моя цель.

— Доктор Тосс! — окликнул я.

Он почти наверняка повернул голову и оглянулся на мой крик, но поклясться в этом я не мог. Растолкав несколько тепло одетых прохожих, у которых горла были замотаны зелеными шарфами, я увидел, что объект моего преследования по-прежнему держится все на том же расстоянии от меня; непонятно, нарочно он это делал или нет. На следующем углу одетый в темное пальто Тосс резко свернул направо, на улицу, ведущую круто вниз, прямо к полуразвалившейся южной части Мирокава. Добравшись до угла, я посмотрел вниз, на тротуар, и сверху очень хорошо разглядел профессора. Кроме того, теперь я видел, как ему удается держаться так далеко впереди от меня в этой толпе, мешавшей моему продвижению. По какой-то причине люди на тротуаре расступались перед ним, и он шел мимо свободно, не толкаясь. Это не выглядело драматической попыткой избежать физического контакта, и тем не менее казалось, что это было неслучайно. Проталкиваясь сквозь тесную толпу, я шел за Тоссом, то теряя его из вида, то снова находя.

К тому времени, как я дошел до низа улицы, толпа заметно рассосалась. Пройдя еще примерно квартал, я понял, что оказался едва ли не единственным пешеходом помимо одинокой фигуры далеко впереди, — надеялся, что все еще иду по пятам профессора. Теперь он шел весьма быстро, так что становилось понятно: он знает, что я его преследую, хотя на самом деле создавалось впечатление, что это он меня ведет. Я еще несколько раз окликнул его, причем достаточно громко. Он просто не мог меня не услышать — разве что к возрасту добавилась глухота. В конце концов он уже давно не юноша и даже не мужчина средних лет.

Внезапно Тосс перешел на другую сторону улицы, сделал еще несколько шагов и вошел в кирпичное здание без вывески, между винным магазином и какой-то ремонтной мастерской. В «Арлекине» он упоминал, что люди, живущие в этой части Мирокава, занимались своим частным бизнесом и их постоянными клиентами в основном были жители этого района. Данному мнению вполне можно было доверять, поскольку заведения имели настолько же потрепанный вид, как и клиентура. Но, несмотря на чудовищно ветхое состояние домов, я последовал за Тоссом и вошел в простое кирпичное здание, бывшее когда-то (а возможно, и сейчас) закусочной.

Внутри было необычно темно. Но еще до того, как мои глаза привыкли к темноте, я почувствовал, что это не процветающий ресторан с уютно расставленными столиками и креслами, вроде заведения, в котором я ужинал вчера, а очень холодное место со скудной меблировкой. Казалось, что здесь холоднее, чем на улице.

— Доктор Тосс? — произнес я в сторону одинокого стола, стоявшего в центре длинной комнаты. Вокруг него сидели четыре-пять человек. Еще какие-то люди сливались с темнотой позади них. На столе были в беспорядке раскиданы книги и бумаги. Какой-то старик показывал что-то в лежавших перед ним бумагах, но это был не Тосс. Рядом с ним сидели двое юнцов, своим цветущим видом заметно отличавшихся от угрюмой изможденности остальных. Я подошел к столу, и все они подняли на меня глаза, но никто не проявил даже намека на эмоции, за исключением юношей, обменявшихся встревоженными и даже виноватыми взглядами, словно их застукали за каким-то постыдным делом. Оба внезапно вскочили из-за стола и ринулись в темную глубину комнаты, где вдруг блеснула полоска света, когда они выбежали из задней двери.

— Прошу прощения, — неуверенно произнес я. — Мне показалось, что сюда вошел один мой знакомый.

Никто не произнес ни слова. Из задней комнаты стали появляться люди, наверняка заинтересовавшись причиной суматохи. Через несколько секунд помещение было заполнено бродягоподобными фигурами. Все они пустыми глазами таращились в темноту. В тот момент я их не испугался, по крайней мере, не подумал о том, что они могут причинить мне физический вред. Честно говоря, казалось, что вполне в моих силах кулаками заставить их подчиниться. Их бесцветные лица буквально напрашивались на крепкие удары. Но их было так много…

Они медленно скользили в мою сторону, как червеобразная масса. Глаза выглядели пустыми и несфокусированными, и на мгновение я усомнился, а знают ли они о моем присутствии? Тем не менее именно я был центром, к которому стремилось апатичное передвижение. Их башмаки негромко шаркали по голым половицам. Я торопливо начал бормотать какой-то вздор, а они продолжали меня теснить; слабые тела с неожиданно полным отсутствием запаха толкали меня. (Теперь я знаю, почему люди на улице инстинктивно сторонились Тосса.) Невидимые ноги словно переплетались с моими; я пошатнулся, но тут же выпрямился, и этот рывок пробудил меня от своего рода гипнотического транса, в который я, должно быть, погрузился, даже не заметив этого. Я собирался уйти из этого безотрадного места задолго до того, как события примут столь неожиданный оборот, но по непонятной причине не мог сосредоточиться и заставить себя действовать. Когда эти рабские существа приблизились, мое сознание уплыло куда-то далеко. Во внезапном приступе паники я растолкал их мягкие ряды и выскочил на улицу.

Свежий воздух оживил меня, вернул ясность мыслей, и я быстро пошел вверх по крутой улице. Теперь я начал сомневаться… Не вообразил ли я себе опасность? Намеревались ли они причинить мне серьезный вред или просто хотели напугать? Добравшись до сверкающей зеленым светом главной улицы Мирокава, я уже не мог с уверенностью сказать, что именно там произошло.