На ощупь Вера толкнула старую растрескавшуюся дверь, расположенную справа от входа, и попала в гостиную. Подошла к лакированному серванту, стоявшему слева. Открыла верхнюю секцию, подсветила себе телефоном – свечи всегда хранились там. Мать и бабка убили бы Веру, если бы узнали, что она собирается воспользоваться магическими свечами не по назначению. Но мамы и бабушки уже нет, а она ни за что не вернется к прошлому.

Немцы яростно сражались, чтобы не позволить нам перерезать им последний путь к отступлению. Перекрыв дорогу, немецкие танки и мотопехота заняли сильно укрепленные позиции вокруг Стоммельна. И тем не менее 15 января Боевая группа Б установила заставу на дороге к востоку от города, перекрыв противнику дорогу. Затем она продвинулась на юг до Бризи и заняла высоты к северу от реки.

Задернув плотные цветастые шторы, Вера вернулась к серванту, достала свечу, найдя на полке коробок, извлекла из него спичку и чиркнула. Свеча занялась сразу. Через несколько секунд мерцающий свет уверенно осветил пространство.

Достигнув конечной цели наступления, мы продолжали удерживать занятые позиции, в то время как 84‑я пехотная и 2‑я бронетанковая дивизии обходили нас с запада, наступая на Хоффализе. 16 января под Хоффализе части 84‑й пехотной вступили в контакт с наступающей на север 11‑й бронетанковой дивизией 3‑й армии, что завершило очередной этап арденнской операции. 20 января наша дивизия переместилась в район Барво — Дюрбюи для отдыха и пополнения.

Вера поставила толстую красную свечу на старый круглый стол, прикрытый кружевной скатертью, и окинула взглядом комнату.



Все, как тогда. Ничего не изменилось. Покрытые пожелтевшими обоями в мелкий цветочек стены, иконы в дальнем правом углу. На окнах те же плотные шторы в подсолнухах. Сколько Вера себя помнила, они висели здесь. Под ними наверняка тюль, утративший от времени белизну и прозрачность. На старый, растрескавшийся, покрытый красновато-бурой казенной краской пол кинут истертый зеленый ковер. Жалкая попытка создать некое подобие уюта, а по факту просто пылесборник, от которого Вера избавится при первой же возможности. Круглый лаковый столик под пожелтевшей от времени кружевной скатертью. В пару ему лаковый монстр-сервант, ровесник ее матери. Убогость в каждом сантиметре. Повсюду концентрированная пыль людской боли. Первым порывом было выскочить на улицу, сесть за руль и убраться отсюда, пока не слишком поздно, но Вера подавила в себе это желание. Она знала, зачем сюда приехала. И отчаянно надеялась, что старый ковер и пожелтевшие обои окажутся самой большой проблемой.

Интендантские и ремонтные части прилагали все усилия, чтобы восстановить мощь дивизии. Восполнить ряды опытных танкистов было невозможно; все новые пополнения шли из пехотного набора. Прибывших сливали с выжившими членами экипажей подбитых машин и интенсивно тренировали на протяжении нескольких следующих дней. По крайней мере, у них было намного больше шансов уцелеть, чем у тех мальчишек, что прибыли к нам в Вербомон 8 января. Капитан Сембера выбил для нашей боевой группы хорошую долю из общего числа прибывших на пополнение танков и прочих машин. К нам уже начинали поступать в достаточном количестве танки новой модификации М4А1 с 76‑мм орудием и 550‑сильным мотором «Форд» V8.

Пожалуй, здесь она расположится сама, на панцирной кровати, стоящей в дальнем углу комнаты и прикрытой покрывалом, сшитым бабушкой из разноцветных тканевых лоскутов. Хотя здесь принимали пациентов и члены семьи никогда не спали на «рабочем» месте, Вера понимала – в других комнатах, наполненных призраками прошлого, где каждый скрип половицы, каждая трещина на стене, каждая складка старого покрывала может рассказать болезненную историю, спать она не сможет.

Потери

Из гостиной две двери вели в другие помещения. Прихватив свечу, Вера направилась к той, что была расположена в аккурат напротив входа в гостиную. За дверью расположилась маленькая светелка на две кровати. На каждой гора подушек и пуховая перина, словно недавно взбитая рачительной хозяйкой. Возможно, Оле здесь будет лучше, чем когда-то было самой Вере.

Битва за Выступ завершилась внезапно и безоговорочно. К 28 января немцы были оттеснены на исходный рубеж их наступления. Бои шли жесточайшие, и жертвы с обеих сторон были огромны. По приблизительным оценкам, американская армия потеряла 81 тысячу человек, немцы — около 100 тысяч. Одна только 3‑я бронетанковая дивизия с 16 декабря по 20 января потеряла 125 средних танков М4, 38 легких танков М5, 6 самоходных орудий М7 и 158 бронетранспортеров, бронемашин и единиц другой техники.

Она подошла к одной из кроватей, своей, и, держа свечу в одной руке, другой сдернула покрывало. Провела пальцами по простыне. Белье еще хрустело. Вера невольно вздрогнула. Отбеленная, накрахмаленная простыня, от которой, чудилось, до сих пор ощущается легкий запах лимона. Мать добавляла его сок при стирке белого белья.

Вера быстро вышла из светелки, вернулась в гостиную и подошла к серванту. Провела рукой по поверхности, почувствовала, как пальцы погрузились в густую пыль, и выдохнула. Всего лишь показалось. За домом никто не следил. Это хорошо. Возможно, белье просто хранило свежесть в течение нескольких лет. От мамы и бабушки можно было ожидать чего угодно.

Отпуск в Реймсе

Решив продолжить исследование дома утром, Вера снова вышла на улицу и поспешила к машине. Первым выпустила Бурана. Тот радостно засуетился вокруг, принюхиваясь к новым запахам, неожиданно обрушившихся на него. Городская собака, Буран в мгновение ока ошалел от тех соблазнов, что сулила жизнь в деревне.

Прошло несколько дней на новом месте, прежде чем командующий дивизией распорядился отправить в отпуска по возможности большую часть личного состава. Это касалось как офицеров, так и рядовых. Когда капитан Сембера в очередной раз отправился на склад боеприпасов в Реймсе, в общей офицерской столовой к нему подошел молодой капитан, заметивший наплечную нашивку 3‑й бронетанковой[67] и знаки различия войск снабжения на воротнике. Капитан назвался моим братом Джорджем и поинтересовался у Семберы, не знаком ли тот со мной.

Доставая вещи из багажника, Вера обратила внимание на то, что одно окно в доме тети Мани тускло светится. Что-то все-таки изменилось в этом краю. Тетя Маня всегда следовала солнечному циклу – ложилась на закате и вставала с первыми петухами. Но с соседкой Вера поговорит утром, а пока нужно закончить основные дела.

— Черт! — разулыбался Сембера. — Конечно, знаком. Мы с ним давние приятели. Вечно клянчит у меня танки, чтоб им пусто было. Он офицер связи в Боевой группе Б, вечно попадает в пиковое положение и теряет больше танков, чем любой другой. Сплошная головная боль. Я из-за него, в частности, сюда и приехал!

Вера, подхватив чемодан, заторопилась к калитке, свистнула собаке, обнаружившей лаз в кротовью нору: «Буран, ко мне», – еще не хватало, чтобы пес ошалел и принялся носиться за кротами, громким лаем перебудив округу.

Джордж, в свою очередь, представился заместителем командира размещенной в Реймсе грузовой автоколонны интендантства и передал для меня свой адрес. Когда мы с Томми Семберой увиделись в следующий раз, тот рассказал мне об их встрече и сообщил, где искать Джорджа. До этого я знал только, что брат служит где-то во Франции, но понятия не имел — где. У меня был только его номер военно-полевой почты.

Бурана не надо было просить дважды. Он кинулся за хозяйкой, в несколько прыжков пересек сад и заскочил в дом. Вера поставила чемодан в сенях и вернулась к машине за сумкой. Еще один заход в дом. Вещи она разберет потом.

Через несколько дней после того, как дивизия разместилась на новых квартирах и положение в ней пошло на поправку, я попросил у майора Аррингтона несколько дней увольнительной, чтобы съездить в Реймс и повидаться с братом. Вместо этого майор приказал капитану Эллису выписать мне командировку в Реймс на три дня, чтобы проведенное в городе время не считалось отпуском.

После того как все было перенесено, пришла очередь Оли. Девочка крепко спала. Вера потрясла ее:

Когда я сообщил Рэйфорду, что мы отправляемся в Реймс, у водителя загорелись глаза:

– Кися, мы приехали, пойдем, в доме поспишь.

— Ради такого случая, лейтенант, мне придется гладко выбриться!

Оля сонно потянулась, Вера взяла дочь за руку и помогла выйти из машины. Поддерживая, она осторожно провела девушку через заросли кустов. Все шло хорошо до того момента, пока они не достигли крыльца. Тут сон слетел с Оли в одно мгновение. Она широко распахнула глаза и затряслась.

Он даже помыл машину, раздобыв воды из автоцистерн химзащиты. Мы, как смогли, привели себя в порядок и помчались в город, точно пара лис на цыплячий бал.

– Мама, нет, я не пойду. – Оля сделала шаг назад.

Выехав из штаба рембата в Пэре, мы направились вначале к Вербомону. Ударила оттепель, снег и лед по большей части растаяли. По обочинам дороги на Реймс, проходившей через Марш и Седан, громоздились подбитые машины — частью американские, но в основном танки и бронетранспортеры немецкой 2‑й танковой дивизии СС. В этой части Франции важнейшие шоссейные дороги прокладывались широкими и прямыми. Обсаженные тополями, они покрывались асфальтом, а в деревнях и небольших городах были вымощены гранитной брусчаткой. Я было подумал, что для тыловых коммуникаций такая дорожная сеть подходит идеально, но, к моему изумлению, дороги находились в отвратительном состоянии. Местами главное шоссе на сотню метров, а то и на полкилометра оказывалось совершенно разбито танковыми траками. Мы проезжали мимо многочисленных саперных бригад, которым в починке дорог помогали немецкие военнопленные и местные жители.

– Давай, милая, там ты будешь в порядке, – твердо уверила ее Вера, удерживая дочь на месте.

– Нет, – повысила голос Оля и попыталась вырваться из рук матери, но Вера по-прежнему крепко ее держала. Она начала ласково увещевать дочь:

В Реймсе мы без промедления отправились на поиски интендантской автоколонны Джорджа. Мне не понадобилось даже заглядывать в записку с адресом, которую передал мне Сембера, — я давно заучил его наизусть: «Рю де Муазон, 32». Дом располагался в шикарном районе, среди прелестных городских особняков XVIII столетия. За оградами проглядывали ухоженные сады, как это часто можно видеть и в Англии. Номер 32 оказался самым высоким на всей улице зданием — трехэтажным. На сером гранитном фасаде выделялись рельефы, украшавшие перемычки между окнами и над парадным. Балкончики на верхних этажах были забраны коваными решетками. Если к выбору квартиры приложил руку Джордж, то это здание выбрал именно он — мой брат всегда предпочитал высший сорт. Мы оставили джип у парадного входа и вошли внутрь.

– Оленька, в доме тебе ничего не грозит. Я приготовила постель, сразу ляжешь, отдохнешь, станет легче.

В прихожей пол был выложен черными и белыми плитками итальянского мрамора, стены — увешаны картинами французских мастеров и бронзовыми канделябрами. Я был впечатлен, особенно вспомнив сараи и стылые подвалы бельгийских ферм, где мне приходилось ночевать. Даже шато в Пэре, где разместился штаб роты, в сравнении с этим особняком выглядело бледно.

– Нет, нет, нет! – Оля неожиданно сильно рванулась из рук матери и бросилась бежать назад, напролом через заросли. Вера кинулась за ней. В доме тети Мани вспыхнул верхний свет.

За конторкой в зале сидел какой-то капрал. Я спросил, на месте ли капитан Купер, и мне объяснили, что кабинет Джорджа находится на втором этаже, справа от лестницы. Я представился братом Джорджа и попросил не выдавать своего прибытия раньше времени.

Оля добежала до машины и упала на сиденье, не закрывая за собой дверь. Она тяжело дышала, лицо было мокрым от пота.

Капрал усмехнулся и снял трубку:

– Нет, мама, пожалуйста, нет, я не могу войти в дверь.

— Капитан, вас хочет видеть какой-то потрепанный лейтенантик!

Она не лгала. Девочка действительно не смогла бы сделать этот шаг и очутиться в крошечном предбаннике с низким потолком. Вера присела перед Олей и положила ей руки на колени. Тихо, но властно приказала:

Он проводил меня на второй этаж, попутно объяснив, что прежде в особняке располагался французский дом терпимости для немецких офицеров. Стало понятно, почему стены до сих пор увешаны картинами, изображающими нагих дев в развратных позах.

– Хорошо, побудь здесь, я скоро приду. Только не шуми, соседи спят.

Когда я заглянул в кабинет, Джордж читал. Он поднял голову, и на лице его отразилось изумление: он не знал даже, жив ли я еще, когда Сембера передал ему, что со мной все в порядке, шел еще ноябрь. Мы горячо обнялись и заговорили разом. Я рассказал, что Сембера передал мне его адрес и у меня выдался случай его навестить. Рэйфорд тем временем завязал знакомство с капралом. Джордж распорядился обеспечить моего водителя койкой, душем и чистой одеждой, а потом отвести в унтер-офицерский клуб и познакомить с обстановкой.

Оля кивнула, ее била дрожь. Вера сбросила с себя куртку и накинула на дочь. Поцеловала ее в лоб и легонько пожала руку:

Мы же отправились к Джорджу на квартиру. Пришлось завернуть за угол и миновать несколько домов. Еще одно трехэтажное здание выходило на улицу сквозным коридором, соединявшим парадное с задним двором. У подножия винтовой лестницы на первом этаже разместилась огромная пузатая печь, труба от которой пронизывала все три этажа и выходила на крышу — очевидно, она и служила в доме основным источником тепла.

– Я сейчас.

Джордж объяснил, что на первом этаже проживает глава семейства, мадам Фош, с мужем и тремя детьми. Два верхних этажа армия заняла под квартиры. Комната Джорджа находилась на третьем этаже и выходила окнами на задний дворик. К третьему часу беседы мы истощили наконец запасы новостей, пересказав друг другу все случившееся с нами за два последних года. Джордж показал мне фотографии моей племянницы Дотси — ей уже исполнился год. Я хорошо запомнил день ее рождения (3 ноября), потому что в тот день мы прибыли в Англию в 1943 году — за сутки до моего собственного дня рождения.

Бегом бросилась в дом. Открыла нижний ящик серванта – травы по-прежнему находились там. Вера включила фонарик в мобильном телефоне и быстрым движением пробежала по целлофановым пакетам, подписанным четким бабушкиным почерком. Выцветшие чернильные надписи гласили: пустырник, мята перечная, корни валерианы, солодки, шишки хмеля…

Вечером мы отправились в объединенный офицерский клуб. Следующие три дня я наслаждался обильной и хорошей кухней, коньяком и отличными винами. Рэйфорд, кажется, отменно сдружился с капралом, и вместе они потратили немало времени на достопримечательности Реймса. В итоге мы оба весьма сожалели, когда наша побывка подошла к концу. Для нас она стала глотком свежего воздуха во фронтовом запустении.

Вера отобрала необходимое и толкнула вторую дверь из гостиной, слева от входа, за которой скрывалась маленькая кухня.

Открыла проржавевший кран – полилась мутная вода. Дав ей возможность стечь, Вера механическим движением достала с подвесной полки белую эмалированную кружку, слегка щербатую, с вытертым изображением птицы на боку, и наполнила ее водой на три четверти. Затем зажгла газ на полную мощность (хвала прогрессу) и принялась ждать, пока вода закипит, кидая настороженные взгляды в окно. Глухая ночь, даже луна скрылась за облаками, но пройдет еще двадцать минут, и первые петухи возвестят рождение нового дня. Нужно успеть до этого момента.

Глава 9. СНОВА В ГЕРМАНИЮ

Едва вода закипела, Вера точными, выверенными движениями бросила в кружку по щепотке травы из каждого пакета. Автоматически выдвинула ящик, в котором хранились столовые приборы, и вынула металлическую ложку. Размешала варево, уменьшила огонь. Три минуты спустя все было готово. Вера распахнула окно и выставила кружку на подоконник. Морозный ночной воздух остудит отвар и вдохнет свежесть в дом.

Возвращение в Ахен

Пять минут спустя она заставила дочь выпить горячую, пряно пахнущую жидкость. Еще через десять минут Оля уже мирно спала в бывшей постели своей матери. Останется дать дочке такую же порцию утром, и этого хватит на неделю. А там процедуру нужно повторить. В гомеопатии важна регулярность и точное время приема лекарств.

7 февраля дивизия вернулась, чтобы занять прежние позиции вокруг Ахена, в Штолберге, Маусбахе, Верте и Гастенрате — места, за которые мы так отчаянно сражались в ноябре. Тем временем 104‑я пехотная дивизия, закрепившись в этом районе, продвинулась на запад до берегов Рера под Дюреном.

Уложив Олю, Вера задумалась о том, как лучше поступить с автомобилем. Оставлять его на дороге нельзя – сразу же привлечет внимание местных. Идеальным местом для долгосрочной парковки был проклятый лес. Женщина вышла из дома, вернулась в машину и тихонько двинулась в сторону леса. Прогалина попалась на глаза минут через пять. Осторожно, чтобы не увязнуть колесами в размокшей земле, Вера вывела автомобиль на небольшую поляну неподалеку от Ведьминой топи и остановилась. Дальше ехать нельзя – увязнешь в болоте. Выйдя из машины, Вера глубоко вдохнула лесной воздух и тут же закашлялась – гнилостное дыхание болот добралось и до лужайки. Но это было даже к лучшему – вряд ли кому-то придет в голову здесь гулять.

Ремонтный батальон вновь расположился на резинотехнической фабрике Энглебурта в Ахене, где для работы мастерских хватало и строений, и мощеных площадок. Едва мы добрались до места, как группа связи ринулась на захват телефонной станции. Толстые бетонные стены и крыша делали ее самым безопасным местом на всей фабрике.

Вера вернулась в дом, кинув по пути взгляд на окна тети Мани. Пропел первый петух, но дом спал, света в окнах уже не было. Что-то изменилось. Вот только что?

По сравнению со снегопадами и распутицей времен Арденнской кампании погода значительно улучшилась, хотя почва размокла от дождей. Большая часть танков расположилась в грязи посреди окружающих небольшие деревушки полей, но ремонтная рота 33‑го бронетанкового полка вернулась в Маусбах, где в центре городка было достаточно мостовых. Хотя дивизия находилась в радиусе досягаемости вражеской артиллерии, немцы, судя по всему, берегли боеприпасы, готовясь к нашему грядущему наступлению.

Глава 20

Здание дирекции фабрики Энглебурта даже по немецким меркам было роскошным — крупнейший производитель шин в стране трудился без остановки, поставляя немецкой армии покрышки для грузовых и легковых машин. Столь напряженный график вынудил фирму предоставить высшему руководству комфортабельные квартиры на территории самой фабрики. В каждой столовой стены были обшиты резными панелями, на столах — льняные скатерти, салфетки, хрусталь и серебряные блюда. За дверями находились спальня и ванная комната.

Группа связи вернулась на фабрику Энглебурта раньше, чем основная часть штабной роты, так что мои приятели Линкольн и Лукас в срочном порядке реквизировали скатерти, хрусталь и столовое серебро. Мы уже жили в этих помещениях до начала контрнаступления в Арденнах, знали о здешней роскоши и хотели удостовериться в том, что наша группа получит свою долю, прежде чем о своем безраздельном праве на апартаменты объявят полковник Маккарти и майор Лоуренс.

К тому времени мы разжились одной из огромных горелок, которые стояли на каждом немецком танке. Было похоже на то, что майбаховские движки V8 на низкооктановом бензине в холодную погоду заводились с исключительным трудом, и, прежде чем попытаться завести машину, немцам приходилось подогревать бензопровод горелками. Делать это приходилось с опаской — при малейшей протечке топлива они рисковали поджечь танк. Горелки, которые мы снимали с каждой подбитой немецкой машины, служили прекрасным товаром для обмена — они пользовались большим спросом как обогревательные приборы. Такая горелка давала струю пламени в 7—8 сантиметров поперечником и длиной метра в три и прогревала воздух в комнате за несколько секунд, особенно если немного покрутить вентиль, меняя длину факела. Причастившись роскоши, группа связи смотрела на жизнь с оптимизмом.

Торговля с врагом

Глеб в двадцатый раз обошел дом, но ничего принципиально нового для себя не выяснил. Жена выгребла из домашнего сейфа почти всю наличность, очевидно, забрала паспорта и исчезла вместе с дочерью в неизвестном направлении. Вера, у которой не было ни родных, ни близких, ни даже подруг, сбежала в никуда, провалилась сквозь землю.

Кроме того, на фабрике обнаружился запас немецкого шнапса и добрых французских вин. Группа связи озаботилась тем, чтобы получить свою долю. Как-то вечером, после роскошного ужина, мы решили повнимательней осмотреть здание. Крыло, в котором располагалась телефонная станция, было построено на нескольких уровнях. Наши помещения частично располагались под землей, и под ними скрывалось еще минимум два подвальных этажа с толстыми железобетонными перекрытиями и стенами. Само здание было настоящей крепостью!

Впрочем, чему было удивляться? Она наверняка знала, что муж проиграет ее в карты, и решила подстраховаться, наплевав на него, Глеба, и его жизнь. Но почему жена разрешила ему так глупо попасться в ловушку и проиграть? Он всегда, конечно, подозревал, что глубоко безразличен Вере, но ведь речь шла не только о нем, но и о ней. Значит, имелась еще какая-то причина, которую она поставила выше собственных интересов и даже собственной жизни. И такая причина была всего одна – Оля.

В одной из комнат нижнего подвального этажа мы обнаружили гору немецких коробок с бумагами; некоторые были помечены, как мы решили, немецким аналогом штампа «совершенно секретно». Это естественным образом подогрело наше любопытство. Мы немедленно распаковали документы и принялись за чтение: нас, как офицеров материально-технического обеспечения, инструктировали в отношении сбора данных о вражеских промышленных технологиях.

Глеб остановился. Ну, конечно! Как же он не понял сразу? Вера специально отправила его на этот идиотский сеанс игры с Воландом! В других обстоятельствах она бы сама разрулила ситуацию, обвела бы вокруг пальца даже Лобанова-Ростовского, но вчера ей требовалось время, чтобы увезти дочь подальше. А все почему? Да потому, что Оля в и д и т! Она действительно видит будущее. И видит его дальше и лучше самой Веры. Вот поэтому она и увезла дочь. Сорвала девчонку из школы посреди учебного года…

Содержимое коробок меня шокировало. Судя по корреспонденции и деловым бумагам, сотрудничество между «Энглебуртом» и несколькими английскими фирмами между 1940 и 1943 годами шло самым обычным образом! Все бумаги были оформлены на английском и немецком языках и подшиты вместе. Становилось очевидно, что немцы и англичане размещали друг у друга заказы и производили оплату — судя по всему, через швейцарские банки. Я был потрясен, узнав, что в Англии нашлись бизнесмены, которые польстились на кровавые деньги, когда их соотечественники вместе с американскими союзниками сражались изо всех сил, сражались насмерть! Мы доложили о находке полковнику Маккарти. Осмотрев бумаги, тот доложил в отдел G5 (военную администрацию оккупированных территорий). Оттуда в ответ пришел приказ конфисковать документы и сохранять их до дальнейшего распоряжения. Через несколько дней в штаб явился какой-то штатский немец и потребовал провести его к командующему. Хотя незнакомец был одет бедно, как большинство гражданских в то время, его манеры и выправка давали понять, что немец хорошо образован. Незнакомец заявил полковнику Маккарти, что получил от военной администрации распоряжение вывезти документы из подвала.

Школа… Мысль Глеба тут же зацепилась за это слово. Вера очень трепетно относилась к учебе дочери, мечтала отправить ту учиться в один из лучших университетов мира. Намекала даже на Штаты или Англию и настойчиво требовала от Глеба откладывать средства на дорогое удовольствие. Она бы не утащила девчонку просто так, не позаботившись об учебе. В школе-то он все и выяснит. Ты умна, Вера, но ведь и он, Глеб, тоже не дурак.

Полковник почуял неладное. Он немедленно задержал немца и доложил в G5. Вскоре оттуда прислали пару военных полицейских, и немца увезли. Мы предположили, что он мог быть одним из бывших служащих компании и пытался вынести и уничтожить документы, прежде чем те попадут в комиссию по военным преступлениям. Чем закончилась эта история, я так и не узнал: покидая территорию фабрики Энглебурта, мы передали бумаги представителям военной администрации.

Как был, в спортивном костюме, Глеб быстрым шагом направился в гараж. Гараж оказался пуст. Мужчина недоуменно посмотрел по сторонам, но от этой нехитрой манипуляции «Мустанг» не вернулся в родную обитель. И вот тут-то Глеб и осознал всю горечь потери. Его «мальчика» угнали! Но кто?

Вера же не умеет водить, она не могла. Значит, на «Мустанге» уехал кто-то другой. Похититель? Веру похитили вместе с Олей? На короткое мгновение Глеб впал в панику. Борис? Так ведь он и так получил Веру в свое пользование или решил не дожидаться момента «официальной» передачи, действуя на опережение? Но зачем ему Оля?

Западный фронт: 1 февраля 1945 года

К этому дню союзные силы находились практически на тех же позициях, что и 16 декабря, до начала Битвы за Выступ. Плотины в верхнем течении Рера были наконец захвачены, и вызванный поломками на шлюзах потоп схлынул. Теперь мы готовились к решительному наступлению на Германию.

Глеб потряс головой – бред какой-то. Борис бы не стал увозить из дома Веру и Олю, к тому же вместе с наличкой и документами. Не его уровень. Все-таки Вера сбежала сама. Конечно, исчезновение «Мустанга» не укладывалось в эту версию, но, как бы ни было больно и прискорбно, сейчас следовало думать не о «мальчике».

Еще пара часов – и Борис явится за причитающимся, что ему сказать? Извините, но Вера сбежала? Тот наверняка решит, будто Глеб предупредил жену и дочь – и те просто исчезли из города. Тогда Лобанов-Ростовский снимет с него шкуру, как и обещал, и аккуратно разместит ее за одной из своих дверей. Будет гостям демонстрировать, как военный трофей.

В офицерских кругах множились слухи о планах грядущей кампании, и чем ниже были чины, тем больше летало слухов. Генеральный план предусматривал наступление по всему фронту, но основной удар должна была нанести 21‑я группа армий севернее Рура, форсировав Рейн. 1‑я армия должна была прикрыть южный фланг входившей в 21‑ю группу 9‑й армии, а 3‑я армия — наш. 6‑й группе армий оставалось закрепиться в Сааре и верховьях Рейна.

И все-таки, все-таки… Поиски стоило начинать немедленно. Глеб слышал когда-то от ментов, что большинство пропавших находятся в течение первых двадцати четырех часов.

Все мы понимали, что в ходе Битвы за Выступ немцы потерпели катастрофическое поражение, хотя и ценой чудовищных потерь с нашей стороны. Также нам было известно, что до сих пор основные тяготы войны ложились на плечи русских. И хотя в последние месяцы на Восточном фронте наблюдалось некоторое затишье, было похоже, что сейчас русские вновь набирали темп наступления.

Придется начать с Ольгиной школы, поскольку других идей у него все равно не было. Глеб на секунду задумался о том, чтобы вернуться в дом и переодеться, но потом решил не заморачиваться. Мало ли отцов в спортивных костюмах ходит. Да и идти-то всего ничего. Сделает вид, что просто бегал.

Многое из того, что происходило в то время, для младших офицеров не имело никакого явного смысла. По большей части командный дух прославленных подразделений основывается на доверии молодых солдат к командирам. В 3‑й бронетанковой дивизии это доверие было обоснованным — за редкими исключениями нам очень везло с офицерским составом. Но хотя в тот момент мы не знали об этом, между генералом Эйзенхауэром и фельдмаршалом Монтгомери существовало явственное соперничество. В Генеральном штабе было заранее решено, что основной удар на севере нанесет Монтгомери и его 21‑я группа армий. Эйзенхауэр согласился с этим планом неохотно. В то же время генерал Брэдли и его офицеры были попросту возмущены самонадеянностью британца, полагая, что со времени высадки в Нормандии большей частью успехов армия была обязана им.

Глеб вышел на улицу и направился к старому зданию школы. Солнце поднималось все выше, улицы наводняли спешащие по делам прохожие. Обычно Глебу, в отличие от Веры, люди не мешали. Наоборот, со времен юности он обожал столпотворения, этот рай непуганых дураков, в котором простофили сами предлагали облегчить их карманы и кошельки. Но сегодня ему казалось, что каждый прохожий, попадающийся навстречу, отнимает у него драгоценный глоток воздуха.

Главнокомандующие войсками союзников отличались друг от друга настолько, насколько возможно. Монтгомери был осторожен и опасался переходить в наступление, если на его стороне не было подавляющего превосходства. Вместе с этим он был заносчив и беспрестанно пытался выпятить важность действий своей 21‑й группы армий. Полной противоположностью ему был Паттон — нахрапистый, привычный наступать в любых обстоятельствах. Этот генерал чувствовал себя в своей среде, когда его танковые колонны рвались вперед, развивая массированный прорыв. Однако для пехотных операций у Паттона не хватало терпения, и когда он оказывался не в силах добиться успеха немедленно, он бывал разочарован.

Глеб ускорил шаг. Уже на подступах к школе он понял – что-то произошло. Первая мысль была об Оле. Глеб заволновался, малахольную девчонку он любил и вовсе не желал ей зла, чтобы там себе ни вообразила Вера. Пристроить дочь в семейный бизнес и обеспечить бесперебойный источник доходов – чем плохо-то? Он же не собирался эксплуатировать ее, как раба на галерах. Сама Вера так жила и не жаловалась. Возможно, кстати, Верой двигала банальная зависть к более талантливой дочери. Впрочем, Глебу было некогда предаваться рефлексии, он ускорил шаг и последние несколько метров до школы преодолел бегом.

На Сицилии генералу Брэдли довелось служить под началом Паттона; однако тактический гений и неизменная трезвость суждений Брэдли побудили Эйзенхауэра назначить его командующим 12‑й группой армий. Из подчиненных Брэдли командующий 1‑й армией генерал Кортни Ходжес в годы Первой мировой служил рядовым пехотинцем, а затем поступил в Вест-Пойнт. Несгибаемое упорство помогло ему подняться с низов до поста командующего армией. Лишенный паттоновского блеска, он завоевал беспредельную преданность и уважение подчиненных спокойной рассудительностью. Более чем любой другой командующий армией, Ходжес владел максимально эффективными способами совместного боевого применения бронетанковых и усиленных танковыми батальонами резерва ГШ[68] пехотных дивизий. Боевые достижения всегда скромного, никогда не стремившегося к лишней известности Ходжеса были несравненны, хотя и мало известны широкой публике.

Вход в школьный двор был огорожен желтой линией. За ней в пенистых лужах, радугой отзеркаливающих солнечный свет, разворачивалась багряная пожарная машина. Глеб почувствовал, как кроссовки промокли. Пожары Глеб тоже когда-то любил, особенно моменты, когда наряд уже сворачивал шланги. Потерпевшие напуганы и растеряны, а в оставленных без присмотра квартирах всегда можно раздобыть что-то интересное. Но сейчас один вид полыхающе-алой машины вызвал животный ужас.

Один из ключевых принципов военного ремесла заключается в том, что наибольшие потери несет та часть, которая столкнулась с самыми мощными подразделениями противника, но в то же время именно она имеет возможность в случае успеха нанести врагу наибольший урон. 1‑я армия понесла больше потерь, чем любая другая армия в американских войсках, и причинила немцам наибольший урон. Она же захватила в плен и наибольшее число вражеских солдат.

На крыльце стояли несколько человек: заплаканная женщина, трое мужчин канцелярского вида и мужик в форме, очевидно, командир пожарного наряда. Глеб направился к ним, на ходу отметив, что в холле разбито стекло. Что же здесь произошло? Поджог?

В сентябре 1944 года на основе закаленных в боях дивизий 1‑й армии была развернута 9‑я армия генерала Симпсона. До сражения в Арденнах она составляла часть 12‑й группы армий, а затем ее приписали к 21‑й группе армий фельдмаршала Монтгомери. 6‑я группа армий генерала Деверса, включавшая 7‑ю американскую и 1‑ю французскую армии, высадилась на южном побережье Франции и оттуда наступала на север, в направлении Вогезов и Саара. 1‑я французская армия неплохо проявила себя непосредственно в боях с немцами, однако ее командиры настолько были озабочены местом Франции в истории, что постоянно ввязывались в политические диспуты как с Деверсом, так и с Эйзенхауэром.

– Здравствуйте, я ищу директора, – уверенно начал Глеб.

– Это я, – всхлипнула женщина. На вид лет сорок. Явно из тех, кто знает каждого ученика поименно.

Трудности с боеприпасами

В эти дни шло поспешное накопление сил к завершающему штурму. Я тратил немало времени, мотаясь между фабрикой Энглебурта в Ахене и расположением ремроты 33‑го бронетанкового полка в Маусбахе. Как-то раз майор Джонсон из Маусбаха пожаловался мне, что в одном из танков 2‑го батальона 76‑мм снаряды к пушке плохо держатся в расположенной под башней укладке для боеприпасов главного калибра. По его словам, от этой проблемы страдали и другие танки, но обнаружить ее причин еще никому не удалось.

– Я отец Оли Подольской, – проговорил Глеб, и тут директор горько разрыдалась. Глебу стало не по себе. Он рванул ворот футболки, чтобы избавиться от спазма и сделать глубокий вдох.

– Мы… мы… – Директор не смогла договорить.

Боеприпасы хранились на раме, снарядом внутрь, так что гильза выступала наружу, и ее было удобно вытаскивать. Закраину гильзы удерживали на месте небольшие пружинные защелки, не позволяющие унитарному выстрелу сдвинуться с места. Но по какой-то причине, стоило танку затормозить, как снаряды высыпались из креплений. В результате стоило только капсюлю наткнуться на острый предмет, как мог последовать взрыв.

– Мужчина, подождите, нам надо закончить, – привычно-хамским тоном обрубил Глеба один из стоящих на крыльце чиновников.

Рама для боеприпасов главного калибра представляла собой сборный алюминиевый ящик размерами приблизительно 75 × 75 × 60 сантиметров. Внутри его в несколько рядов располагались трубки сечением 76 миллиметров, в которых помещалось 34 выстрела к танковой пушке. Хотя спереди коробку для боеприпасов закрывали откидные дверцы из 6‑миллиметрового бронелиста, при открытых дверцах закраины гильз должны были удерживаться защелками.

Должно быть, ремонтная бригада отнеслась к делу спустя рукава, потому что причина неполадок стала мне очевидна сразу же, стоило мне забраться в танк и осмотреть переднюю поверхность рамы. Оказалось, что боеукладка этого конкретного танка заключала тридцать снарядов калибра 76 мм и четыре бутылки французского коньяка. Экипаж машины решил, что лучшего места для хранения запасов выпивки им не найти. Поперечник коньячной бутылки чуть превосходил диаметр снаряда. В трубку она входила свободно, но защелки при этом раздвигались сверх предела. Пружина слабела и не могла больше удерживать унитарный патрон при торможении. При плановых проверках танкисты успевали вытаскивать коньяк и заменять бутылки 76‑мм снарядами, но при моем появлении они не ожидали новой инспекции. Мы заменили защелки, и проблема была исправлена.

– Нет, это вы подождите. – Мягкий вкрадчивый голос за спиной. Волосы на затылке и руках моментально встали дыбом. – Что-то случилось с Олечкой? – Борис Лобанов-Ростовский участливо протянул рыдающему директору бумажные платочки.

В то же время, когда я начал внушение, танкисты нашли оправдание своему поступку: «Против немецких танков от наших снарядов все равно никакого проку. А так, если припечет, забьешься за дом, откупоришь коньячку — и хоть на душе полегчает».

– Я… я не знаю. – Женщина высморкалась и с надеждой уставилась на Бориса, словно в нем одном почувствовала опору и здравомыслие. – Мы нашли ее рюкзак с мобильным телефоном в классе, а в подсобке, где начался пожар, лежала книга, которую Ольга читала. Обгоревшая.

Я не мог не согласиться с трагической иронией, содержащейся в словах танкистов. Конечно, экипаж получил взыскания от ротных офицеров, а майор Джонсон издал приказ о запрете подобной практики, но, невзирая на серьезную угрозу, которую она представляла жизням танкистов, эта практика едва ли прекратилась полностью.

– А сама Оля? – помертвевшими губами прошептал Глеб.



– Пропала, – развела руками директор, – вчера убежала с последнего урока, но никто не видел, как она уходила из школы.

Глеб резко развернулся и чуть не налетел на Бориса.

Капитан Бен Уайт, офицер по ремонту 391‑го из состава дивизиона полевой артиллерии, который обыкновенно придавался Боевой группе Б, пожаловался мне, что у его 105‑мм гаубиц начались проблемы со снарядами. Хотя дивизия была снята с передовой, ее батареям приходилось время от времени вести огонь в поддержку 104‑й пехотной дивизии, которая удерживала позиции вдоль реки Рер под Дюреном.

– Что здесь происходит, Глеб Николаевич? – спокойно поинтересовался тот.

Пороховая камора в казенной части 105‑мм гаубицы высверливается по нескольким диаметрам. Начальная часть каморы рассверлена на конус для удобства заряжания. Поперечник этой ее части должен быть достаточно велик, чтобы гильза свободно входила в камору, и в то же время достаточно мал, чтобы позволить стенкам гильзы разойтись при выстреле, обеспечивая обтюрацию (закупорку канала) и не давая выхода пороховым газам.

– Я знаю не больше вашего, Борис Вольдемарович, – огрызнулся Глеб. – Когда я вернулся, Веры и Оли не было дома, моя машина исчезла, из сейфа пропали документы и наличность. Я решил зайти в школу, надеясь выяснить, что происходит, а здесь пожар. Остальное вы слышали.

Перед гильзовой частью каморы находится свободное пространство — его поперечник меньше, чем диаметр гильзы, а размеры позволяют поместиться ведущему пояску снаряда. На следующих 5 сантиметрах камора опять рассверлена на конус так называемым снарядным входом: кпереди от ведущего пояска снаряд удерживают поля нарезки, а поперечник каморы уменьшается, пока не становится равен диаметру центрирующего утолщения (иначе говоря, калибру снаряда). Поля нарезки представляют собой, по сути, спирально закрученные выступы шириной приблизительно в 6 миллиметров, разделенные такой же ширины канавками и покрывающие всю внутреннюю окружность ствола. Глубина нарезки составляет приблизительно 3 миллиметра, а поперечник ствола в свободном пространстве изменяется на протяжении примерно 4 сантиметров. Нарезка ствола выполняется протяжкой через пушечный ствол специального дорна.

– Машина? – Борис выловил ключевое слово в потоке оправданий. – Ваша машина исчезла? Ее угнали?

– Не знаю, возможно, ее забрала Вера.

При подрыве порохового заряда сила взрыва толкает снаряд вперед, и мягкая кромка ведущего пояска врезается в снарядный вход. Этим создается обтюрация впереди гильзы и в то же время придается вращательное движение снаряду, увеличивая стабильность его траектории при выходе из ствола. Естественно, что снарядный вход, самая важная часть ствола, снашивается в наибольшей степени. Помимо расстрела, то есть механического износа под давлением ведущего пояска, снарядный вход подвергается и разгару, то есть коррозии под действием высокой температуры и давления пороховых газов. Кроме того, на него также оказывает химическое воздействие фульминат ртути, который используется в капсюлях. Точечная коррозия еще более ослабляет поля нарезки в снарядном входе — до такой степени, что они стираются в стволе на протяжении десятка сантиметров. В этом случае ведущий поясок проминался недостаточно, а это, в свою очередь, приводило к тому, что терялась обтюрация и снаряд вылетал из ствола по не вполне прямолинейной траектории. В некоторых случаях ведущий поясок был поврежден настолько сильно, что его при выстреле срывало, и снаряд начинал кувыркаться в полете, теряя высоту и скорость. Это могло привести к тому, что снаряд мог недолетом поразить наших же солдат.

– Но ваша жена не умеет водить, – покачал головой Борис.

При осмотре выяснилось, что стволы всех до единого орудий 391‑го дивизиона полевой артиллерии находились в ужасном состоянии. В некоторых случаях нарезка была изношена на глубину 30, а то и 45 сантиметров! Я немедленно доложил об этом майору Аррингтону. Лейтенанты Ниббелинк и Линкольн отчитались, что сходная ситуация сложилась и в 67‑м и 54‑м дивизионах полевой артиллерии. При тщательном осмотре во всех случаях выяснилось, что стволы пушек крайне изношены и требуют замены. Майор вызвал капитана Семберу и потребовал немедленно запросить 54 ствола к пушкам калибра 105 мм. Но в отделе снабжения армии решительно отказались поверить нашим сообщениям, что стволы орудий действительно настолько изношены. Капитану Сембере заявили, что в дивизию направят «специалиста» по орудийным стволам из арсенала Рок-Айленд, в чине первого лейтенанта. Когда Сембера представил инспектора курьерской группе, я сразу его узнал, хотя и не был в то время уверен, что он узнал меня тоже. Вскоре мы отлично сработались. Прибывшим к нам лейтенантом оказался Джо Дортман, с которым мы на Абердинском полигоне вместе проходили курсы СПОР на летних сборах в 1939 году. Он был немного чудной, погруженный в учебу, страшно наивный парень и послужил нам мишенью для многих розыгрышей. По нынешним меркам, его бы назвали «ботаном». Я пересказал Линкольну и Ниббелинку историю, которая случилась со мной и Дортманом в Абердине, но попросил не болтать об этом — очень уж мы хотели выбить для дивизии сменные орудийные стволы.

– Откуда вы знаете? – поразился Глеб.

– Неважно. Я надеюсь, все это устроили не вы, Глеб Николаевич? – пытливо вглядываясь в должника, уточнил Борис.

Тем летом на Абердинском полигоне собралось полторы сотни кадетов артиллерийско-технической службы с девяти разных курсов СПОР. Нас перетасовали, чтобы мы успели перезнакомиться с товарищами из других университетов. Трое моих соседей по палатке приехали из Университета штата Калифорния в Беркли, из Университета Цинциннати и из Корнелльского; мой приятель Барнетт из соседней палатки прибыл из Технологического университета Джорджии. Дортман тогда учился в Мичиганском технологическом институте и жил через несколько палаток от нас. На всякий вопрос инструктора во время занятий у него первого находился верный ответ. Кроме того, он был весьма самонадеян и скоро начал здорово действовать на нервы всем нам.

– Вы слишком хорошо обо мне думаете, – снова огрызнулся Глеб. – Я ничего не понимаю.

В столовой нас разместили за столами по восемь мест каждый, и так вышло, что Дортман оказался за одним столом со мной и Барнеттом. Днем график занятий у нас был очень плотный: утром мы слушали лекции, а после ланча, разбившись на небольшие группы, посещали различные участки полигона. События учебного дня служили хорошей пищей для вечерних бесед.

Как-то вечером Барнетт полюбопытствовал, чем я занимался в тот день.

– Уверены?

— А, — ответил я, чуть усмехнувшись, — нас водили в крысиный питомник на южном краю полигона.

– Абсолютно.

Барнетт подмигнул мне в ответ:

– А как же ваша способность видеть будущее? Ну что вам стоит напрячься и посмотреть, где жена с дочерью будут через пару часов? – не выдержал Борис.

Глеб закусил губу, взглянул на Бориса и промолчал. А Лобанов-Ростовский решил не вдаваться в детали мошенничества, гораздо больше его занимало другое:

— Ого! И чем они там занимаются?

– Вы же меня не обманываете, Глеб Николаевич? Мне бы этого очень не хотелось.

– Я похож на идиота? – поинтересовался Глеб.

— Кто-то сумел вывести породу особо башковитых крыс, — отозвался я, — и теперь их сурово натаскивают.

– Нет, поэтому я и спрашиваю, знаете, до последнего верю в людскую честность, – вздохнул Борис. – Я попробую отыскать вашу жену по своим каналам и надеюсь, что во время этих поисков вы не станете предпринимать лишних телодвижений. Мы друг друга поняли?

— Да на что же, — возмутился Дортман, — можно натаскивать крыс?

Глеб кивнул и, морщась из-за отсыревшей обуви, направился к выходу со школьного двора.

Я поднял ставки:

Нахмурившись, Борис смотрел ему вслед. В том, что Подольский не врал, он был уверен. Вера слишком умна для того, чтобы позволить этому олуху проиграть ее в карты. Во всем произошедшем виноват он сам, Борис. Нужно было действовать предусмотрительнее – пока Глеб бездарно спускал свою жизнь в унитаз, стоило приглядывать за Верой. А он упустил это из виду.

— Крыс используют для чистки стволов противотанковых пушек перед стрельбами.

Однако сокрушаться по упущенным возможностям было не в его правилах. Что сделано, то сделано. Служба безопасности разыщет Веру в течение двадцати четырех часов, и больше таких ошибок он не допустит. А Подольский? Подольский тоже заплатит. Ведь финансовые долги никто не отменял.

— Что значит — используют для чистки? — переспросил Дортман.

Было похоже, что он готов клюнуть, поэтому я немедленно продолжил:

Глава 21

— В общем, вывели специальную породу белых крыс — их разводили специально под определенный вес, размер, цвет и особенно качество шерсти. Взрослых крыс тренируют в разных лабиринтах, чтобы те научились выполнять команды. А уже натасканных окунают в чистящий раствор и засовывают в казенник 37‑миллиметровки. К дулу пушки солдат подносит кусок сыра. Крыса пытается добраться до сыра и по пути тщательно чистит изнутри ствол, оттирая его от нагара и космолиновой смазки. Прежде чем крыса добежит до дула, солдат убирает сыр, и крыса плюхается в свежую ванночку с раствором, а потом ее снова загоняют в казенник. Иной раз требуется два-три прохода, чтобы отмыть ствол, — если, конечно, крыса не успеет ухватить кусок сыра. Если солдат не успеет отдернуть приманку от дула, животное застрянет и, покуда не сгрызет свою добычу, уже никаких пушек чистить не станет! А вот если крыса выполнит задание до конца, то она получит сыр уже как награду.

Веру разбудил стук в дверь. Она подскочила на кровати и попыталась сообразить, где находится. Через мгновение произошедшее вчера нахлынуло и накрыло с головой. Спасение дочери, побег от мужа-изменщика, возвращение туда, куда она надеялась никогда не вернуться.

Дортман выслушал меня с ошеломленным видом. Я и сам малость обалдел при мысли, что мою байку приняли всерьез. Так нагло я еще в жизни не врал!

Солнце настойчиво светило в окна, не спасали даже шторы с подсолнухами. Стук повторился. Вера тряхнула головой и быстро оглядела комнату – убого и обветшало, все еще хуже, чем показалось ночью. Впрочем, родной дом никогда не казался ей роскошным особняком, несмотря на то что возможности сравнивать у нее особо не было. В другие дома ее не приглашали.

Наши соседи по столу, кажется, готовы были уже лопнуть со смеху. Я решил, что нужно срочно разрядить обстановку, и продолжил:

И снова стук. Вера бросила взгляд на часы – восемь утра. Тетя Маня что-то заметила? Наверняка. Впрочем, больше некому.

— Помнишь, на прошлой неделе нас водили на стрельбы из большой 14‑дюймовки? А знаешь, Дортман, как ее чистили после этого? Для этого у них есть особая порода кроликов, только вместо сыра под дулом орудия подвешивают пучок морковки. Мне рассказывали, что на то, чтобы отчистить ту пушку, ушло 6 кроликов и 110 кило морковки!

Вера спала в одном белье, а потому схватила джинсы и блузку, поспешно оделась и направилась к двери, собирая волосы в импровизированный узел. Оля еще спала, из ее комнаты не доносилось ни звука. Судя по отсутствию Бурана, пес храпел рядом с девочкой. Защитник называется.

Последняя фраза была, кажется, лишняя — Дортман, по-моему, догадался, что его разыграли. Несколько дней после этого он ходил надутый и шарахался от меня, решив, должно быть, что я ума лишился. Помирились мы, однако, еще до того, как покинули лагерь, и расстались уже добрыми приятелями. С тех пор я не встречался с Дортманом, пока он не прибыл к нам осматривать артиллерийские орудия.

Вера вышла в сени, потерла лицо и распахнула дверь. Соседку она любила – за мудрость, чувство юмора и доброту.

Как только Дортман приехал в расположение 391‑го дивизиона, я отвел его к Бену Уайту, и мы вместе отправились на одну из батарей, чтобы осмотреть пушки. Дортман привез с собой специальное смотровое зеркало, представляющее из себя телескопическую трубку из нержавеющей стали с поворотным зеркальцем на конце, вроде того, каким пользуются зубные врачи, только побольше. Выдвинув стальную рукоятку до конца, Дортман мог обследовать нарезку ствола на всем ее протяжении.

Но вместо тети Мани на крыльце стояли парень и девушка. Ему около тридцати – косая сажень в плечах, борода лопатой. Для довершения образа норвежского лесоруба не хватало только топора на плече. Впрочем, норвежцы в большинстве своем белокуры, а парень притягивал взгляд смоляными глазами и бронзово-смуглой кожей. Похож на одну из статуй Стонхенджа – грубо вылепленный, монументальный, величественный. Огромные руки с массивными пальцами. Рядом с ним его спутница выглядела мотыльком на гранитном надгробье. Словно статуэтка севрской фарфоровой мануфактуры: смесь «королевского синего» – глаза, «розового Помпадур» – губы и «желтых нарциссов» – волосы. Огромный живот, казавшийся ненастоящим, будто деформировал совершенное тело. В руках девушка держала плетеную корзинку, в которой Вера разглядела две банки домашнего варенья и банку соленых огурцов.

Ведущий поясок в каморе первой же осмотренной нами пушки был изъеден коррозией, поля нарезки сорваны кусками на протяжении 45 сантиметров. Было очевидно, что ее ствол подлежит замене.

– Здравствуйте, – пробасил парень, – я Петя, а это моя жена Настя, мы ваши соседи.

Дортман не мог поверить своим глазам. Он попросил показать ему журнал стрельб. При каждом орудии числился журнал, куда расчет записывал число сделанных за день выстрелов и мощность пороховых зарядов. Даже после особенно мощного артналета по остаткам вполне можно был определить, сколько было сделано выстрелов. Хороший старшина орудийного расчета вносил данные в журнал без проволочек, так чтобы в любой момент можно было получить представление о состоянии орудийного ствола.

– Вот возьмите, пожалуйста, свое, домашнее. – Настя протянула корзинку.

– Здравствуйте, – кивнула ошалевшая Вера, не приглашая гостей войти. Посетители совсем не вовремя, к тому же она вовсе не собиралась обрастать дружественными связями. Она вообще в дружбу не верила.

Орудия калибра 105 мм использовали выстрелы раздельного заряжания. Это значило, что латунная гильза и снаряд поставлялись отдельно. Метательный заряд включал в себя 7 отдельных картузов, каждый из которых являл собой мешочек бездымного пороха. В зависимости от расстояния до цели расчет мог использовать от семи до одного картуза, просто вытаскивая ненужные мешочки из гильзы. Поскольку данные об этом ежедневно заносились в журнал стрельб, можно было без труда рассчитать число сделанных «условных выстрелов», по семь пороховых зарядов каждый.

В светелке скрипнула кровать – Оля проснулась. Надо было выпереть этих любителей дружбы по-американски как можно скорее и приготовить дочери новую порцию отвара, пока она снова не впала в панику.

— Эти орудия, — заявил Дортман, изучив журнал, — рассчитаны на 7500 условных выстрелов, и до этого числа им еще далеко. Какого черта вы делаете со стволами?

– Возьмите, это от всего сердца, и добро пожаловать, – настойчиво пробасил Петр.

— Лейтенант, — отозвался старшина расчета, — вы же знаете, что этот норматив, 7500 условных, составлялся из расчета четыре выстрела в минуту. А мы, когда припрет, делаем в минуту не меньше десяти!

– Мама? – услышала Вера тихий голос дочери.

Дортман вначале не поверил, что орудие может стрелять в таком темпе, но несколько проведенных при нем артналетов по запросам 104‑й пехотной дивизии вполне его убедили. Стволы остальных орудий находились в столь же, если не более, плачевном состоянии. Дортман пообещал капитану Сембере, что порекомендует армейскому руководству немедленно заменить все орудийные стволы.

– Спасибо, я не ем сладкое. И соленое, – объявила Вера соседям и захлопнула дверь перед их носом. Невежливо, но сейчас у нее нет другого выхода.

Уже при отъезде Дортман, немного расслабившись, с улыбкой заметил мне:

Вернувшись в гостиную, Вера увидела дочь. Заспанную, с растрепанными рыжими волосами и мертвенно-бледным лицом, на котором яркой россыпью полыхали веснушки. Худенькие руки с синими, явственно проступившими венами обхватили тонкое горло, Оля задыхалась. Вера подхватила дочь под руку, подтащила к окну, раздвинула тяжелые шторы, с трудом открыла растрескавшуюся створку и усадила дочь на широкий подоконник.

— Знаешь, Купер, я не забыл, как вы с Барнеттом втирали мне очки про белых крыс!

– Дыши, глубоко дыши, я сейчас отвар приготовлю.

Я немного перевел дух и признался, что на протяжении всей инспекции сидел как на иголках и надеялся, что мне не припомнят старые грехи. Но когда Дортман уже отъезжал в штаб 1‑й армии, я, не удержавшись, оставил последнее слово за собой:

У Оли не было сил ответить, она просто кивнула и прилегла на подоконник. Утренняя прохлада пробрала старый дом до последней дощечки. Оля покрылась гусиной кожей, но то, что она мерзнет, было даже к лучшему. Немного отвлечется от страха перед замкнутым пространством.

— А знаешь, если бы мы загнали в наши гаубицы по паре белых крыс, они бы, наверное, выползли наружу полосатые, точно тигры!

Вера метнулась в кухню, поставила на огонь кружку с водой. Пока та закипала, вернулась в комнату. Самым главным сейчас было – переключить Олино внимание:



– Оль, я дам тебе отвар, сразу станет легче, полежишь, а потом поможешь мне привести дом в порядок?

Дочь молча кивнула.

Выезжая из штаба VII корпуса в Эупен, я заметил поблизости от своего джипа двоих мальчишек. Одна из величайших трагедий войны — судьба детей. Эупен лежал на границе и за последние 30 лет четырежды переходил из рук в руки. Здешние дети уже начинали путаться, на чьей они стороне. Мне показалось, что старшему мальчишке лет восемь, а младшему — четыре, и я решил, что они братья. Обычно здешняя детвора болтала и по-французски, и по-немецки, да и на английском знала пару слов. Я понял, что меня решили растрясти.

– Ты голодна?

— Avec vous du chocolat? (У вас не найдется шоколада?) — спросил старший.

Оля замотала головой, но Вера уже успела обругать себя, что не заехала по дороге в супермаркет и не купила еды. О чем она только думала? Явиться сейчас в сельпо означало оповестить целое село о своем возвращении, а она пока к этому не готова. Вся надежда на тетю Маню, у соседки наверняка найдутся яйца, молоко, домашний хлеб и немного картошки. А потом Вера что-нибудь придумает.

Младший выпалил что-то про Schokolade (то же, но по-немецки). Старший понимал, что бельгийцы и американцы — на одной стороне, а младший, родившийся в годы немецкой оккупации, понятия не имел о сторонах: он был немцем и гордился этим.

Вода закипела. Вера бросила в эмалированную кружку необходимые травы, заварила отвар и поставила на подоконник.

— А вы бельгийцы или немцы? — спросил я.

Пока он остывал, женщина открыла кран на кухне и умылась холодной водой. В голове прояснилось. Она пригладила мокрыми руками пшеничные волосы. Посмотрела в старое зеркало, висящее над белой раковиной. По бокам оно уже почернело, напыление алюминия дало трещины. Зеркало отражало повзрослевшее лицо семнадцатилетней девочки. Да, можно сказать, что она почти и не изменилась, вот только глаза выдавали возраст. Видели слишком многое, чего предпочли бы не видеть никогда.

— Мой Belgique, — торопливо ответил старший.

Вера вновь отогнала ненужные мысли. Дом заполнял свежий воздух. Помимо двери, маленькую кухню от зала отгораживала тонкая тканевая занавеска – хлопок, пестревший яркими цветами. Вера подошла и принюхалась – в отличие от постельного белья занавеска пропахла пылью. Одним движением женщина сорвала ее и бросила на пол – пойдет в стирку. Хотя лучше бы ей отправиться в мусорку, но вещами практичная Вера раскидываться не любила. Мало ли, как жизнь повернется.

— Мой Deutsch, — упрямо повторял младший, — мой Deutsch!

В крохотное помещение хлынул поток ничем не сдерживаемого свежего воздуха. Генеральная уборка. Вот чем стоит заняться сегодня. Чистота в доме – чистота в мыслях. Но вначале дочь.

— Non, non, он mon frère, он Belgique, как мой! — поспешно перебил его брат.

Вера дала Оле выпить остывший отвар и посидела рядом, удостоверяясь, что паника отступила.

– Я схожу к соседке, раздобуду еды, потом позавтракаем и займемся уборкой, – озвучила она свои планы.

Малыш только мотал головой и несгибаемо твердил, что он немец. Меня уже пробирал смех, и я не мог продолжать игру. Рэйфорд тем временем добыл пару шоколадных батончиков, и мы разделили их между мальчишками поровну. Когда мы сели в джип и уже отъезжали, я заметил, как старший толкнул братишку локтем. Оба помахали нам и крикнули вслед: «Vive l’Amérique!»

Девочка кивнула.

В войну дети взрослеют быстро…

– Побудешь одна?



– Да, побуду. Я пойду умоюсь, где мои вещи?

Слабости наших «Шерманов» становились все более очевидны для непрерывно редеющих экипажей. Танкисты всеми возможными силами пытались укрепить лобовую броню. На ней хранили запасные траки и катки, но этого было явно недостаточно. Часть экипажей навешивала на броню мешки с песком, другие использовали для этого бревна и мешки с песком, увязанные проволочной сеткой. На брошенном цементном заводе в Штолберге танкисты продолжали заливать броню бетоном.

О вещах Вера забыла. Она кинулась в сени и втащила в зал чемодан и сумки Оли.

Хотя особой пользы от этих мер не было, я уверен, что на боевой дух экипажей они действовали самым благотворным образом. Защитить от снарядов мог разве что бетон, но польза уравновешивалась в этом случае повышенной нагрузкой на передние катки, здорово снижавшей скорость танка. Но танкисты полагали, что дополнительная защита этого стоит, — словно утопающие, они цеплялись за каждую соломинку в отчаянных попытках выжить.

– Можешь их пока разложить, будешь жить в той комнате, где ночевала.

– Хорошо, – безразлично кивнула девочка. – А где ванная?

Прибывают первые танки новой модели М26

Вера вдруг рассмеялась:

В первую неделю февраля майор Аррингтон вызвал нас, троих офицеров связи, чтобы сообщить приятную новость: в ближайшие дни мы должны были получить первую партию тяжелых танков М26 «Першинг», кадры съемок которых нам показывали в сорок четвертом на полигоне в Тидворт-Даунс. Хотя сведения о новом танке были ограничены, майор пересказал нам все, что знал сам, и потребовал проинструктировать танковые части.

– Это дом с секретом.

Нам очень не хотелось совершить ту же ошибку, какую мы уже допустили в отношении «Шерманов». Перед высадкой в Нормандии мы простодушно уверяли танкистов, что «Шерман» — танк намного лучший, чем это потом оказалось на самом деле, в реальных боях. Отчасти это делалось из-за ошибочной информации, которой нас потчевали, отчасти — из-за нашего сугубого невежества.

– Это как? – не поняла Оля.

– Просто. Изба очень старая. Когда здесь жила бабушка, то она мылась в бане на улице, а здесь было всего две комнаты. Но потом родилась моя мама, потом я и… В общем, пришлось расширяться. И бабушка вначале построила ванную, а если пройти через нее, то попадешь еще в две жилые комнаты.

«Першинг» стал первой совершенно новой моделью основного танка американской армии в годы Второй мировой. Как средний М3 с его устанавливаемой вне башни пушкой калибра 75 мм, так и М4 «Шерман», на котором та же короткоствольная пушка была установлена во вращающейся башне, создавались на основе ходовой части старинного среднего танка М2, разработанной еще в конце 20‑х и начале 30‑х годов на Абердинском полигоне. «Першинг» же представлял собой совершенно новую конструкцию, для которой было разработано собственное шасси. Танк получился длиннее, шире и ниже, чем М4, и весил больше: около 47,5 тонны по сравнению с 34‑тонным «Шерманом». Невзирая на это, более широкие и длинные гусеницы позволяли ему развивать давление на грунт, составляющее лишь от 0,21 до 0,28 кг/см^², в то время как у «Шермана» этот показатель доходил до 0,49 кг/см^². Это означало, что М26 был способен преодолевать неровные, заболоченные участки местности, где «Шерман» застрял бы. Гусеницы «Першинга» опирались на широкие, перекрывающиеся катки, подвешенные на торсионах. Это была старая конструкция Кристи[69], разработанная в Америке около двадцати лет назад и уже принятая и немцами, и русскими. Система Кристи позволяла использовать более широкие траки, а торсионная подвеска гасила колебания лучше, чем пружинная подвеска на «Шерманах». На высокой скорости это давало лучшую проходимость на пересеченной местности, а увеличенная амплитуда колебаний подвески вдобавок обеспечивала лучшее сцепление с грунтом при подъеме на крутые склоны или на бездорожье. Подвеска системы Кристи использовалась и на всех последующих моделях американских танков.

Оля впервые с момента приезда выглядела заинтересованной.

Для нас «Першинги» служили ближайшим аналогом немецких «Пантер». Танк имел лобовую броню из литой стали толщиной в 75 миллиметров, наклоненную под углом в 45°, в то время как «Пантера» — 88 миллиметров катаной брони, наклоненной под углом чуть меньше 38°, то есть угла, при попадании под которым бронебойный снаряд должен был обычно рикошетировать.

– А где дверь?

Во времена, когда я проходил курсы СПОР для офицеров артиллерийско-технического снабжения, среди экспертов шли серьезные споры о сравнительных достоинствах литой и катаной брони. Американские металлурги, отстаивавшие преимущества литой брони, заявляли, что она может иметь более гомогенную структуру, и снаряд, пробивая ее, будет вызывать деформационное упрочнение, что может ограничить глубину его проникновения. Сторонники же катаной брони утверждали, что прокатка ориентирует в соответствующем направлении высокоустойчивые в отношении прочности на разрыв зерна металла. Затем поверхность броневых листов могла подвергаться цементации, что в сочетании с растянутыми зернами высокопрочной стали в толще плиты повышало качество брони.

– Пойдем, покажу. – Вера взяла дочь за руку и повела в кухню.

Я, не будучи экспертом, мог основывать свои выводы только на собственных наблюдениях подбитых в боях танков. Из более чем тысячи выведенных из строя машин, как американских, так и немецких, я не припомню ни единого случая, чтобы снаряд калибра 75 мм или большего начал пробивать броню, но застрял бы в ней. Литая броня американских танков выдерживала попадание бронебойных пуль и снарядов малого калибра — калибров от 7,62 до 37 мм. Однако если 75‑мм или более крупный снаряд начинал пробивать броню, он прошивал ее уже насквозь.

Ольга оглядела крошечное помещение – старая плита, растерявшая за долгую жизнь часть покрытия, круглый столик на двоих, покрытый старомодной, почти полностью выцветшей клеенкой. Два навесных шкафчика – над плитой и над столиком. Подоконник с облезшей и растрескавшейся краской, на распахнутом окне горшок с давно засохшим растением. В углу ржавая мойка, под ней мусорное ведро. Автоматически Вера схватила горшок с растением и выбросила засохший цветок в ведро. Перехватила удивленный взгляд Оли.

Первый же танк, поступивший на наш СПАМ при Эреле в Нормандии, был подбит немецкой 75‑мм противотанковой пушкой PAK 41[70]. Снаряд ударил в верх башни перед командирским перископом под углом не более 15—20 градусов. Тем не менее он пробил 63 миллиметра брони и пропахал полуметровую борозду в крыше башни, в конце сужавшуюся до четырех сантиметров. Фонтан осколков ударил внутрь башни, убив командира танка. Меня при виде этого зрелища поразила мощь немецких противотанковых орудий. Хотя башни «Шерманов», как и корпуса некоторых ранее выпущенных машин, были литыми, обычно корпуса делались из катаной брони.

– Нельзя в доме держать умершие растения, – пояснила она дочери, – посадим новые.

Справа от входа на кухню – старая дверь, выкрашенная в зеленый. Вера толкнула ее – она отворилась без скрипа. В ванной было темно, однако свет вспыхнул сразу после нажатия на выключатель.

В целом немецкие «Пантеры» и наши «Першинги» имели сравнимую толщину бортовой и кормовой брони, если не считать того факта, что немцы использовали катаную броню, а мы — литую. А вот сверху «Першинг» прикрывало от 12 до 25 миллиметров брони, в то время как броня на крыше «Пантеры» едва достигала 7 миллиметров в толщину[71]. Башня М26 была оснащена гидравлическим поворотным механизмом, намного превосходившим ручной, который стоял на «Пантерах»[72]. Кроме того, на «Першингах» устанавливался гиростабилизатор орудия, компенсирующий качание ствола, что позволяло танку вести огонь на ходу. На «Шерманах» и легких танках М5 ставилась такая же система, но наши танкисты пользовались ею с неохотой, предпочитая вести огонь только из неподвижного положения. Бывали, однако, случаи, когда экипаж «Шермана» успевал сделать два-три выстрела по «Пантере», пока та наводила орудие. Но при этом, если только снаряды «Шермана» не попадали в борт или корму «Пантеры», первого же ее выстрела хватало, чтобы вывести «Шерман» из строя.

Вера с трудом сдержала вздох – как же она пыталась убежать от этой темно-бордовой, въевшейся намертво в земляной пол плитки, от старой эмалированной ванны, от почерневшей от времени пластиковой занавески. Еще одно уничтоженное временем зеркало и стены, покрытые все той же опостылевшей зеленой краской, полученной в подарок от одного из благодарных пациентов.

У ее семьи никогда ничего не было для себя. Дар запрещал наживаться. А еще он запрещал заниматься другой работой, кроме помощи людям. Поэтому выживали как умели: когда соседи подсобят, когда кто в подарок принесет что-нибудь. Как эту зеленую краску, например.

Устанавливаемое на «Першингах» орудие М1 калибра 90 мм стреляло тяжелыми снарядами, но имело относительно невысокую дульную скорость — около 840 метров в секунду. 75‑миллиметровка «Пантер» имела дульную скорость на 100—120 м/с больше и, вероятно, несколько превосходила наше орудие по пробивной способности. Был случай, когда 90 мм снаряд орудия М1 ударил в лобовую броню «Пантеры» с расстояния менее 275 метров, но срикошетировал.

Оля, с любопытством рассматривающая интерьер, заметила еще одну дверь слева.

– А там что?

Двигателем на «Першинге» был рядный «форд» мощностью 550 лошадиных сил. Он давал лучшее соотношение мощности к весу, чем «майбах» со схожими характеристиками, стоявший на более тяжелых «Пантерах». «Майбах» был хорошим двигателем, но немцы вынуждены были использовать настолько низкооктановый бензин, что завести двигатель в мороз становилось трудно — потому-то на немецких танках и имелись горелки. Высокая удельная мощность делала «Першинг» более подвижным и быстроходным, чем его противник. В целом оба танка были примерно равны по силам, но подвижность «Першинга» отчасти нейтрализовывало то обстоятельство, что «Пантеры» часто вели огонь из неподвижного положения, подчас врытые в землю, в то время как «Першинги» обычно вели наступательные бои.

– Там маленький коридор, который ведет в две комнаты.

Из первых двадцати танков М26, прибывших на европейский театр военных действий, половина поступила во 2‑ю бронетанковую дивизию и половина — в 3‑ю бронетанковую. Мы выделили по пять машин каждому из наших бронетанковых полков.

– Я могу посмотреть?

– Конечно, но сначала помойся.

После тщательного осмотра мы загнали один из новеньких «Першингов» на холм под Маусбахом и провели предварительные стрельбы. Передовые наблюдатели установили дальномеры и выбрали несколько мишеней на расстоянии в полтора километра от нас — в Дюрене, на другом берегу Рера. В качестве меры предосторожности мы протянули от носовой части машины ленты, расходящиеся под углом примерно в 45° и тянущиеся метров на тридцать назад и в стороны. Как и 76‑мм пушка «Шермана», 90‑мм орудие нового танка было оснащено дульным тормозом: тяжелой стальной отливкой, надетой на дуло орудия. В центре дульный тормоз имел отверстие с поперечником, равным калибру ствола, а по обе стороны — отражатели, отводившие пороховые газы назад и в стороны и компенсирующие таким образом отдачу при выстреле. Поскольку пространство в танковой башне ограничено, откат пушки при выстреле не может превышать 23—30 сантиметров. Это обеспечивается наличием дульного тормоза.

Вера до упора вывернула краны – снова хлынула ржавая вода.

– Пусть стечет, потом прими душ, в ванную не садись, ее надо почистить. Вот зубная щетка, гели и шампуни в твоей сумке.

Человек, заступивший за эти ленты, рисковал не просто разрывом барабанных перепонок — сила взрывной волны могла и убить. То же относилось и к выстрелу из 76‑мм орудия «Шермана», но повышенная мощность 90‑мм пушки значительно усиливала эффект. Хотя наши танкисты об этом знали, мы приняли все меры, чтобы не пострадали и бойцы из других дивизий.

Оля кивнула.

Фронт по реке Рер

– Я скоро вернусь, наведаюсь к соседке, – предупредила Вера и вышла из ванной. Свистнула Бурану.

– Охранять.

На противоположном берегу Рера, за Дюреном, лежали поля. Местность на первый взгляд казалась идеально проходимой для танков, однако эти открытые просторы предоставляли превосходные сектора обстрела окопанным и замаскированным немецким танкам и противотанковым орудиям. У противника было два месяца на подготовку этих позиций, и немцы отлично поработали. Траншеи длиной от 20 до 60 метров тянулись зигзагами в несколько рядов, прикрывая друг друга. Между ними располагались окопы для двоих-троих бойцов, в которых размещались пулеметные и минометные гнезда, а также многочисленные заглубленные позиции для универсальных 88‑мм орудий, самоходок и танков. Боевая техника была расположена таким образом, что лобовая атака на любую из машин попадала под фланкирующий огонь со стороны двух соседних, находящихся левее и правее. Дальше в тылу располагались пустующие покуда капониры, которые могли занять оттесненные с передовых позиций танки и самоходки.

Вера вышла из дома. Солнце поднималось все выше. Двор снова напомнил зачарованный лес, в котором прекрасный принц обнаружил замок со Спящей красавицей. Только в их случае непролазные кусты скрывали избушку на курьих ножках.

Кроме того, между траншеями и противотанковыми позициями были созданы бессчетные минные поля. К этому времени немцы сообразили, что американские танки обычно пытались обойти опорные пункты с флангов по пересеченной местности, — и обеспечили себе надежный минный заслон со всех направлений. В некоторых местах противник размещал минные поля позади собственных передовых траншей, так что, прежде чем взяться за разминирование, нашим саперам приходилось вначале иметь дело с немецкой пехотой. С подобной тактикой мы уже столкнулись при штурме высоты 287 под Штолбергом в ходе ноябрьского наступления. Следует также отметить, что разлившийся Рер в это время понемногу возвращался в свои берега, хотя почва близ реки оставалась еще размокшей.

Перед визитом к тете Мане Вера решила провести краткую инспекцию двора, но потерпела сокрушительное поражение. Дом было невозможно обойти даже по периметру – настолько туго сплелись вокруг него кусты и деревья. Сквозь небольшие просветы в густой растительности Вера заметила в глубине сада теплицу, которую пощадило время. Отлично, можно посадить овощи.



Автоматически подумала, что по возвращении от тети Мани надо спуститься в подвал и поискать посадочный материал – мать и бабка ежегодно отбирали для этой цели лучшие семена. Деревья она осмотрит более внимательно тоже по возвращении. Самое время их обрезать и вернуть к жизни.

Удерживая укрепленные позиции, американские и немецкие войска действовали диаметрально противоположным образом. Американцы стремились к наибольшей гибкости, практически непрерывно маневрируя, отправляя разведчиков на захват пленных и в то же время пытаясь ввести противника в заблуждение относительно собственных намерений. Немцы же быстро опускались до рутины, действуя строго по плану и графику. Их предсказуемость, без сомнения, избавила нас от множества жертв.

Вера вышла со двора и направилась к дому тети Мани, по пути прислушиваясь. Вдалеке уже раздавалось гудение трактора, лаяли собаки, тарахтели автобусы. Дом находился на отшибе, но даже здесь можно было услышать первые звуки проснувшегося села. Интересно, откуда появились новые соседи? Неужели кто-то осмелился построить дом неподалеку? Вера повертела головой, но никаких новых строений не заметила.

Мне был известен случай, когда бойцы 104‑й дивизии удерживали позицию на крыше двухэтажного дома в тридцати пяти метрах от западного берега Рера, в самом Дюрене. На таких позициях обычно находилось двое снайперов, которые менялись по скользящему графику. Это значило, что каждый из них первую половину отведенного срока проводил с тем бойцом, который уже освоился на этой позиции, а вторую — с только что прибывшим на смену. Как-то раз, ближе к вечеру, на позицию прибыл новый боец. Его старший товарищ тут же поинтересовался, первый ли раз его напарник на передовой. Новичок объяснил, что его только что перевели из Коммзоны и он просто-таки горит желанием идти в бой. Старший пообещал, что тот понюхает пороху, и очень скоро. Он указал, где расположены немецкие позиции, и предупредил, что, хотя время от времени противник ведет беспокоящий огонь из пушек и минометов, в половине седьмого он выпустит несколько мин прямо по их позиции.

— Откуда ты знаешь, что в полседьмого? — спросил сбитый с толку новичок.

Во дворе у тети Мани было тихо. Не мычала корова, не кудахтали куры и не ругалась сама соседка, пытаясь накормить жадных уток. Загон для скотины пустовал, но грядки выглядели более или менее ухоженными, не заросли бурьяном. Их обрамляли чахлые кусты малины, ежевики, смородины. Дальше по всему огороду торчали неумело натыканные тонкие молодые деревья. Тетя Маня сошла с ума?

— А они всегда стреляют в полседьмого. Хоть часы по ним выставляй.

Поднявшись по выкрашенному розовой краской крыльцу (почему она его больше не белит?), Вера постучала в дверь, сменившую цвет с зеленого на белый. Прислушалась.

Быстрые шаги, дверь распахнулась, на пороге Петр. Он удивленно уставился на Веру, та на него. Отступила немного, но сразу взяла себя в руки.

– Тетя Маня дома? – без разведения церемоний поинтересовалась женщина.

Ветеран показал новичку, куда прятаться при обстреле, и посоветовал, если припечет, просто следовать его примеру. Он объяснил, что по опыту знает, что немецкий 81‑мм миномет имеет низкую дульную скорость и большой угол возвышения. Звук взрыва движется по прямой быстрее, чем летит мина, так что солдат может услышать выстрел прежде, чем мина упадет ему на голову. В зоне поражения, и только в ней, хлопок выстрела напоминает звук, с каким пробка вылетает из бутылки шампанского. Если пехотинец слышит такой хлопок, значит, в него выстрелили из миномета и у него осталось две-три секунды на то, чтобы укрыться. А хороший солдат за это время может убежать весьма далеко!

– Нет, она умерла два года назад, царство небесное. Теперь вот мы тут с Настей живем, – прохладно ответил Петр. Словно в подтверждение его слов из-за плеча лесоруба показалось фарфоровое личико Насти.

– Вы купили ее дом? – уточнила Вера.

Действительно, в половине седьмого вечера начался минометный обстрел. Первые несколько мин упали на баррикаду по правую руку от здания. А когда раздался такой звук, как будто из бутылки шампанского вылетела пробка, ветеран заорал «Пошли!» и помчался вниз по лестнице, ведущей в подвал; новичок последовал сразу за ним.

– Нет, в наследство достался, я ее двоюродный племянник, – пояснил Петр, – у тети Мани других родственников не было.

Мина ударила в высокий бруствер на краю крыши, и взрывная волна прошла над головами обоих. Но когда ветеран уже добежал до нижней ступеньки, сверху на него обрушилось что-то сокрушительно тяжелое. Он рухнул на пол, потеряв каску и выпустив из рук оружие, и не сразу сообразил, что на него свалился наступавший ему на пятки новичок.

– Я знаю, – кивнула Вера.