– Мне нужно одно подтверждение, без подробностей.

– Но если этого недостаточно, – продолжала Флора. – Вы слишком неразборчивы. Наташа рассказывала мне о Гермионе, о связях с ее мамашей и со всеми женщинами-музыкантшами в лондонском Дуоденале, не говоря уж о групповухе с толпой, одетой в блузки с надписью «Я ЛЮБЛЮ РАННАЛЬДИНИ». Вы их только что одновременно не трахаете.

Они вышли к маленькой скамье, скрытой среди крапчато-розовых орхидей. Алеющее солнце спряталось за леса. Флора охлаждала пыльные ноги в траве. Везде по приказу Раннальдини работали водоразбрызгиватели.

– Я Дон Жуан, – сказал Раннальдини, встав на тропиночке повыше, – или, по-итальянски, Дон Джиованни. Я ищу совершенную женщину и в отчаянии, потому что все женщины похожи. Может быть, ты другая. В тебе нет классической красоты, но твоя улыбка озаряет лицо.

– Зато тогда папочка не улыбается.

– А ты не должна курить, ежели Господь даровал тебе голос.

– Я бы променяла его на Бориса Левицки, – горько усмехнулась Флора, скрываясь за мокрыми ветвями ясеня.

– Борис – не Божий дар, – холодно произнес Раннальдини.

– Зачем вы женились на Китти? – Флора вышла из-за ясеня. – Это что акт садизма? Вам надо было звонить в колокол наказаний во время венчания. А малый из Парадайза не выл в вашу свадебную ночь?

Раннальдини пожал плечами:

– Китти просто встретилась мне в жизни. Ведь она жила с престарелыми родителями, так что я казался ей весенним петушком. И жила-то она, помогая матушке присматривать за чужими детьми.

– Так что с вашим отродьем у нее проблем нет?

– Точно.

Раннальдини двинулся по аллее, ненадолго остановившись, чтобы погладить поднятое лицо и обнаженную грудь лесной нимфы, затем опустил руки.

– Если хочешь больше одной женщины, – откровенничал он, – заведи себе простую жену, чтобы ни одна любовница не ревновала, то есть домработницу, довольную своим положением, – Раннальдини сделал насмешливую паузу, – и не дрожащую за мужа.

– И кроме того, – продолжил он с сатанинской улыбкой, – Китти – это прекрасное алиби. Если у нас с Гермионой сложности, а я хочу увидеть Сесилию, сообщаю Гермионе, что Китти в городе и мне трудно вырваться. Если нужно встретиться с кем-то еще, с тобой, например, – он слегка тронул ее за щеку, – я говорю то же самое обеим. А если приходится расставаться, извиняюсь: «Моя дорогая, Китти стало о нас известно, а я не хочу причинять ей боль». Когда какая-нибудь женщина не желает покинуть мою постель, предупреждаю: «Вот-вот придет Китти, пора уходить». И наконец, если меня рассчитывают женить, ссылаюсь на то, что не могу покинуть Китти, ведь она ни в чем передо мной не провинилась. Действует это, как морская вода на речную рыбу.

Флора думала о том, какой у него чудесный голос, хрипловатый, ласковый, успокаивающий. Вероятно, это важнее всего для прелюбодеек, ведь большинство романов начинается по телефону.

– Ну и дерьмо же вы, – сказала она.

– Я как Дон Жуан у Байрона.

Раннальдини коснулся постамента лесной нимфы.

– «Мы любим настоящих мужчин не потому, что они совершенны, но потому, что они велики».

Он передвинул руку на ягодицы статуи.

– Как она терпит жару и холод, так и я готов все от тебя стерпеть, маленькая Флора.

– Черта с два.

Оскорбленная и взволнованная, Флора скрылась за ясенем. И как только она появилась, Раннальдини поймал ее, оплетя шею двумя ветвями:

– В моем сердце стрела Купидона.

Боясь, что он ее задушит, Флора устремила взгляд в его циничное лицо.

«Мой отец – капитан испанского флота,

Месяц назад в море пропал его след.

Он целовал меня, уходя, бормотал что-то,

Но наказал мне всегда говорить: «Нет», – пропела она и так долго держала последнюю высокую ноту, что Раннальдини почувствовал, как у него шевелятся волосы. А Флора улыбнулась и продолжила:

«Ох нет, Жуан, нет, Жуан, нет, Жуан, нет».

На гладком лбу Раннальдини резко выделились прямые черные брови. «Нет ни одного человека, кого бы не мучила совесть, » – думала Флора. Его губы находились на уровне ее рта. И она была уверена, что Раннальдини попытается ее поцеловать. Но он просто засмеялся:

– Пойдем посмотрим на мою башню.

Флора слышала отдаленный шум трактора, убирающего сено перед грозой. Солнце зашло, но жара была убийственной. Пока они шли через лес, Раннальдини раздвигал заросли крапивы и куманики, а взобравшись на поросшие бузиной ступеньки, повернулся помочь ей. Осыпавшие ее голову цветки бузины были под цвет волос. Охваченный желанием, Раннальдини протянул руку к правой груди и ощутил ее упругость.

Отскочив прочь с колотящимся сердцем, Флора запустила в него комком земли.

– Притягивает и тут же отталкивает, как любая настоящая женщина, – сказал Раннальдини, стаскивая с себя шелковую рубашку и кинув ее в сторону увернувшейся и бросившейся бежать Флоры.

В это время молния осветила башню Раннальдини, затем грянул гром. Ротвейлеры в страхе прижимались к ногам хозяина. Раннальдини только пинками загнал их в конуры и перехватил Флору, затащив ее в башню, как небеса тут же разверзлись.

Первый рабочий этаж был почти целиком заставлен записывающей аппаратурой.

– Стены звуконепроницаемы, так что если закричишь...

– То не таким ужасным голосом, как Гермиона, – поддразнила Флора.

Как только зазвучало музыкальное сопровождение фильма Раннальдини «Дон Джиованни», Флора взбежала по лестнице в обставленную мебелью гостиную. Она осмотрела ярко-розовые стены и потолок:

– Как языки пламени, в которых в аду горит Дон Джиованни.

На соседнем столике рядом с фотографиями стояла большая ваза с розовым и зеленым виноградом, персиками, манго, хурмой и такими экзотическими фруктами, которых Флора раньше не видела. Желтый обюссонский ковер ласкал ее босые ноги. Висели только две картины: панно Эрика Жиля, на котором мадонна предлагала совершенную грудь весьма великовозрастному беби, и девочка Пикассо, с подозрением выглядывающая из-за плеча Раннальдини, открывавшего очередную бутылку «Крага».

В ванной комнате в серых и розовых тонах, с зеркальными стенами и потолком, стояла огромная емкость от Джакузи.

– Знаменитая джиу-джитсу, ванна Мамаши Кураж, – захихикала Флора. – Вы не представляете, как я ею восхищаюсь. Она так стирает рубашки папы, что они годятся только Динсдейлу на подстилки. Она рассказала маме, что миссис Гарфилд выкрасила задний проход в бутылочный цвет. Впрочем, вам лучше это знать.

И хотя на губах Раннальдини играла улыбка, Флора решила не рассказывать ему о Ретлдикки.

– Я могла бы слушать ее часами.

– Не то что сочинения Бориса Левицки, – сказал Раннальдини, протягивая ей бокал. – За нас.

– За моего дьявола-хранителя.

Стараясь подавить волнение, Флора через соседнюю дверь вошла в спальню, которую занимала кровать и в которой настенная роспись представляла собой зрительскую аудиторию: женщины с оголенными плечами в драгоценностях, мужчины в смокингах – все улыбаются и рукоплещут так реалистично, что, кажется, слышишь крики «браво».

– Боже, да вы нарциссист, – проворчала Флора. – Даже в спальне задерживаетесь с выходом. А куда вы кладете вставные челюсти, если нет спальной тумбочки?

Она подпрыгнула от громового раската. Почти так же громко стучало ее сердце. Раннальдини мог накинуться в любой момент.

«Подлый соблазнитель, – пела Гермиона, — как ярость сама я буду преследовать тебя, не отстану от тебя до самого смертного дня».

– Как изящно, – вздохнул Раннальдини и спустился вниз переключить программу на Уимблдон, где шел изнурительный поединок в женском одиночном разряде.

Поняв, что она брошена, Флора буквально рухнула на одну из отделанных шелком банкеток, хмуро поедая гроздь зеленого винограда прямо с косточками, а в это время Лепорелло начал перечислять список завоеваний Дона Джиованни смятенной Донне Эльвире.

Брюнетки, блондинки, толстые, худые, высокие, миниатюрные – все женщины были страстным увлечением Дона.

«Но больше всего он любит грешить с той, что только в начале пути», – пел Лепорелло. Заметив, что дождь прекратился, Флора оттолкнула стакан « Крага».

– Вообще-то я не собираюсь всю ночь здесь рассматривать панталоны мисс Сабатини.

– Я отведу тебя домой. Ты устала? Раннальдини выключил телевизор и звукозапись фильма.

– Нет, надоело.

– Это то же самое.

Перед уходом Раннальдини включил автоответчик. Башня наполнилась пронзительными воплями:

– Раннальдини, это Беатрис. Я должна тебя видеть, я так тебя люблю.

В раздражении пожав плечами, Раннальдини выключил его.

– Это одна глупая флейтистка хочет, чтобы ее взяли обратно на работу.

– А вам, кажется, нравится, когда вас упрашивают, – с укором сказала Флора. – Как же можно носить крест и так ужасно себя вести?

– Представь, как бы я себя вел, если бы его не носил. Женщины – это суета. Вас и в сексе скоро заменят. Японцы изобрели робота, который занимается исключительно любовью. После его просто выключаешь.

– Следует назвать его Гермионой. Раннальдини рассмеялся.

– Почаще злитесь, – поддразнила Флора, направляясь к двери. – А то, когда вы улыбаетесь, чересчур привлекательны.

Раннальдини слегка хлопнул ее по животу:

– Ты действительно хочешь домой?

– Да, пока в состоянии идти.

– Бедняжка, ты и не представляешь, какого удовольствия себя лишаешь. Посмотри на подставки для ног. Они очень старые. Итальянские сладострастники использовали их, чтобы своих любовниц ставить на колени и часами лизать их попочки.

– Какая мерзость.

«Она еще совсем ребенок», – подумал Раннальдини.

– Пойдем, маленькая дикарка.

Положив теплую руку ей на шею, он притянул ее и поцеловал в каждый уголок рта, раздвигая ее губы своим холодным ртом, пахнущим «Крагом».

Флора продолжала стоять, оперевшись на дверь, «Вот теперь-то расскажу в «Багли-холле», как затащила Раннальдини в постель».

24

Стояла ночь. Лес курился паром. После ливня среди деревьев образовались туннели и стоял возбуждающий запах лесных растений. Предостерегающе ухнула сова, пискнула летучая мышь.

– Пойдем в лабиринт, – прошептал Раннальдини.

– Дай мне нить, Ариадна. Хотя вы уж, скорее, Минотавр.

– Держи руку на стене и дойдешь до центра. – Раннальдини целовал ее в шею. – Я дам тебе минуту форы.

Не имея сил сопротивляться, Флора погрузилась в лабиринт, глядя на дорожку между мокрыми подстриженными тисами. Впереди неожиданно появилась зловещая темная фигура, похожая на обезьяну, готовящуюся к прыжку, – Флора с визгом пригнулась. А затем с облегчением вздохнула: это был всего лишь один из павлинов мистера Бримскомба, выстриженный из ветвей и листьев тиса. Когда она, дрожа и покрываясь потом, шла по холодной гальке, то чувствовала себя так, словно спускается по берегу в море, откуда нет возврата.

Постоянно поворачивая, то и дело падая на колени, она слышала преследующего ее Раннальдини, и его безжалостные, крадущиеся шаги все приближались.

О Боже, впереди еще чье-то дыхание – кто-то был в лабиринте, или этот путь уже замкнулся? Ужаснувшись, она побежала, налетая на царапающиеся ветки. Двадцатью футами выше тянулась сумеречная полоска, и беззвездное небо не давало ей ориентиров.

Дыхание перешло в хрип, и она не могла просить о помощи. Никогда ей не выбраться. Чувствуя смертный конец, Флора, споткнувшись, остановилась, руки искали выход. Раннальдини хочет после всего убить ее, а лабиринт – уловка. Она всхлипнула, когда над головой опять ухнула сова.

Затем Флора внезапно вдохнула крепчайший запах. Тропинка, казалось, расширилась. Ноги ее ступали тверже, потому что разлился свет из беседки отдыха, в которой древняя каменная скамья была причудливо увита промокшими филадельфусами и жасминами, переплетающимися с кустами многоцветных роз и тисовой изгородью. Флора облегченно и радостно вздохнула.

В следующий момент ее обнял Раннальдини. Она почувствовала, как его тело пылает.

– Ты смогла выбраться, маленькая дикарка.

– Я ждала мистера Обряд Весны, чтобы идти дальше.

– Не нужно шутить.

Дрожа от напряжения, он поцеловал ее с неподдельной страстью, язык его проникал к ней в рот, руки развязывали черный узел на рубашке. Обнажив ее белую мягкую грудь, он покрыл ее поцелуями, бормоча что-то по-итальянски. И, потеряв над собой контроль, стал заваливать Флору на спину.

– А теперь мы поиграем, – нежно проворковал он. – Ты должна выполнять то, что я скажу. Ты маленькая деревенская девочка и хочешь уйти в женский монастырь Парадайза. Но первый всемогущий аббат «Валгаллы» должен тебя проверить, чтобы убедиться в твоей невинности. Это его привилегия.

Его лицо было абсолютно бесстрастным.

– А вы не чокнутый? – заикнулась Флора, отступая.

– Снимай одежду, – резко приказал Раннальдини. Флора в бешенстве скинула промокшую голубую юбку и полосатые трусики.

– Садись, – он толкнул ее на каменную скамью. – А теперь аббат полностью осмотрит маленькую девочку. Он изучает ее грудь.

Теплые руки Раннальдини поглаживали, пощипывали, исследовали.

– И вот аббат думает о том, какая трагедия, что две такие милые вещицы навсегда спрячутся под черным монашеским платьем. Маленькая девочка испугана, – продолжил он, чувствуя страхи Флоры, – но как только она подумала, что осмотр выходит за рамки приличий, аббат уже обратился к низу в восхищении от ее пухлости. Ведь будущая монахиня защищена от суровых холодов монастыря.

Произнося это своим ласковым голосом, Раннальдини гладил живот и бедра Флоры, оценивая и изучая.

В какой-то момент Флора испугалась, заметив, что хоть и протестует, но чувствует себя сильно возбужденной.

– Ноги тоже крепки, – бормотал Раннальдини. – Это хорошо для долгого стояния на молении на холодном полу часовни.

Затем он положил ее на скамью.

– А теперь ты должна лечь и подтянуть колени к груди для решающей проверки. Проверки на девственность.

– Да ты извращенец, что ли? – прошипела Флора, но, обессиленная, легла, подняв ноги и испустив стон удовлетворения, когда его пальцы скользнули внутрь.

– Слишком легко проходит, – промурлыкал Раннальдини. – Малышка пытается зажаться, доказывая, что нетронута, но уж слишком возбудилась. И даже когда аббат изучает ее самые интимные места, не пытается схватить его за пальцы. Она смущена большой влажностью и знает, что аббат тоже охвачен желанием. Девственница уже дала бы отпор.

Твердые бедра Раннальдини прижались к обнаженным ногам Флоры. Она начала стонать от удовольствия, когда его пальцы массировали клитор.

– Итак, капюшон откинут. Ласки маленького розового бугорочка всем женщинам доставляют наслаждение. Это так восхитительно. Аббат снимет все ее напряжение, все ее страхи и даст ей нежнейшие ощущения.

– Ах ты ублюдок!

Спина Флоры выгнулась дугой, застыла.

– Тебе хорошо? – пропел вполголоса Раннальдини, нежно прижимая ее к своей груди и поглаживая волосы.

– Блаженство, но так ломает.

– Вначале так всегда. Завтра ты станешь маленькой монахиней, которую застукали за дурным поступком.

– А ты будешь аббатом «Валгаллы», который прикажет меня сечь. Чертовски похоже.

Не в силах выпрямиться, Флора рухнула на колени, расстегнула его ширинку и погрузила лицо в пахнущие пудрой волосы, выбивающиеся из-под тесных трусов, в то время как его мощный мужской орган выскакивал как чертик из коробки.

– О-о-о-о-о, – вздохнула Флора.

Но, почувствовав ее язык, Раннальдини отшатнулся.

– Я хочу в тебя войти.

– Как жаль, а я хотела его съесть. – Тут же она испугалась, что он ее ударит.

– Смотри не обмочись.

Положив ее спиной на каменную скамью, Раннальдини грубо раздвинул губы и одним движением вошел в нее.

– А-а-а-а-а-а-ах, сладко, – закричала Флора, начав извиваться.

Она привыкла иметь дело с перевозбужденными одноклассниками. Владевший собой Раннальдини мог бы служить в качестве метронома. Ритм был неумолимо точен.

– Не закрывай глаза, – потребовал он, склоняя над ней лицо. – Я хочу наблюдать за тобой во время оргазма. Еще не устала?

– Я занималась бы этим, сколько угодно. Хоть еще десяток раз.

Ах, эти глубокие мягкие толчки, от них невозможно отказаться.

– Для извращенца ты слишком хорошо трахаешься. Хотя эта скамья тверже, чем ты... Но в зрелом размышлении, возможно, она... О, Раннальдини, о...

После недельного отстранения от занятий в школе Флоре было разрешено присутствовать на выпускном бале благодаря заступничеству лучшего ученика Вольфи Раннальдини перед Сабиной Боттомли.

За два дня до этого праздника Флора, по предположениям знакомых, собиравшаяся позаниматься музыкой с Раннальдини, на самом деле сидела на трехспальной кровати в башне, растирала маэстро детским кремом, а он заканчивал решать кроссворд.

– Вот, хррошо. Глубже, глубже. Ты способная девочка.

Потом он стал зачесывать назад ее лобковые волосы.

– Ты прелестна, как роза. Жду не дождусь, когда тебя побрею.

– Ты что, бреешь всех своих женщин?

– Как правило. У Сесилии такие заросли, как борода у Бернарда Шоу.

– Ты просто декадент. Выпустил бы настольную книгу о своих женщинах «Клиторы на любой вкус». Меня не стоит брить до бала выпускников. Представляешь выражение лиц, если нам придется купаться нагишом?

– Ты на него не поедешь.

– Я должна. Мне страшно за Вольфи. Ведь я ему еще два месяца назад обещала. Не могу оставить его одного с друзьями. Я ненадолго, и мы расстанемся до того, как он о тебе узнает.

– Если ты туда поедешь, ко мне можешь не возвращаться.

Это было первое проявление характера Раннальдини. Она знала, что уступать нельзя. Но ужаснулась тому, насколько это трудно.

Уговорив Джорджию приобрести изящное черное платье с блестками, чтобы надевать самой, Флора с трудом его натянула, изведя полпакета средства для похудения, день она провела в мольбах о смерти.

«Нам бы обеим об этом молиться», – думала Джорджия.

Мертвенно бледная Флора отчаянно сражалась с лишним на своей талии. Наконец платье стало по ней. Джорджия вешала свой жадеиновый кулон на шею дочери, и та вдруг спросила, не изменяла ли она отцу.

– Ну, конечно же, нет.

Джорджия убрала руки, и украшение повисло на груди Флоры.

– А папочка тебе никогда не изменял?

И Джорджия, прижав кулон большим пальцем, ответила:

– Конечно же, нет.

– Как скучно, – сказала Флора. – Брак похож на тюрьму.

И тут ее мать разрыдалась, пробормотав, что плохо идет работа.

Поскольку Вольфи нанесли травму на встрече по крикету со сборной отцов, Гаю, как обычно, пришлось захватить дочь из «Валгаллы» на машине.

Раннальдини, вернувшийся после успешного исполнения «Десятой» Шостаковича, обрадовался, увидев Флору расстроенной. Но девическая кожа не пострадала от бессонных ночей, оставивших лишь темные круги под глазами, делавшие ее даже привлекательней. Он еще никогда ее так не хотел, но игнорировал.

Перед отъездом она, Вольфи и Наташа продефилировали при параде перед взрослыми.

«Как хорошо быть красивой и ехать на бал», – с тоской думала Китти.

Вольфи попросил отца завязать галстук. Сегодня вечером он вступал во взрослый период жизни и выглядел возмужавшим.

– Наше поколение уже не носит галстук, – заметила Наташа.

– Семейные традиции важнее, – подчеркнула Флора.

Когда отец поправлял и подтягивал галстук, Вольфи охватило чувство, что Раннальдини его придушит.

– Вы все выглядите ч-у-у-десно, – крикнула им Китти при выходе.

Постирав гору белья, Китти впала в депрессию, и не только из-за очередного медицинского заключения, что она не беременна, но и из-за того, что она по телевизору увидела Раннальдини и Гермиону, сидящих на трибуне у центрального корта.

Приготовив одежду для Наташи, улетающей завтра в Нью-Йорк, Китти встретила Вольфи все еще в смокинге. Подумав, что он пьян, она потом увидела его распластавшимся на кухонном столе и плачущим.

– Боже, я ненавижу отца.

Китти похолодела. Машинально наполнила чайник.

– Флора была весь вечер невозможна, – сказал Вольфи, вытирая заплаканные глаза. – Затем исчезла и вернулась сияющая. Я подумал, у нее что-нибудь женское. Она отказалась танцевать, идти в палатку, где якобы жарко, и все смотрела на звезды. И когда на площадку сел вертолет отца, возбужденно вскрикнула и побежала, сбрасывая сумочку, туфли и пиджак.

Ветер от вертолета поднял подол юбки Флоры, и последнее, что он помнит, это ее смуглые ноги и красные трусики бикини. Вольфи трудно было продолжать.

– Флора сходила с ума по Борису, – говорил он в отчаянии, – по Маркусу Кемпбелл-Блэку, и я думал с ними потягаться. Но как мне состязаться с собственным отцом, свалившимся с неба?

Вольфи был добрым, но так расстроился, что забыл, кому все рассказывает.

– У него связь с моей матерью, а ведь они разведены не один год, – горько продолжал он. – Когда мы были в Зальцбурге, папа, закурив, сказал: «Ты выглядишь очень привлекательно, Гизелла» – а мама стала вздрагивать. У него есть кто-то еще. Но зачем ему Флора?

Вдруг Вольфи сообразил, что чай уже льется мимо чашки.

– О Господи, Китти, прости меня. Я и сам не знаю, что говорю. Ты же знала, какой он ублюдок, когда выходила замуж.

Когда после Уимблдона вернулся отец, довольный победой Бориса Беккера, Вольфи попросил выделить ему пять минут для разговора наедине. Раннальдини удивился, когда сын объявил ему, что не хочет устраивать вечеринку по поводу восемнадцатилетия, а предпочитает получить наличные для своих путешествий. Избавляясь от Вольфи, Раннальдини выписал чек на крупную сумму.

– И все же мне не по себе, – призналась Флора, когда Раннальдини делился с ней новостью по телефону. – Сомневаюсь, что он все забыл.

– Сам решил. Ну а рано или поздно ради денег или карьеры придется кое-что и забыть.

– У тебя нет сердца. А я вот беспокоюсь о маме. Она пишет «Антоний и Клеопатра» и почему-то читает «Отелло».

Вернувшись в Парадайз после второго медового месяца на Ямайке в конце июля, Мериголд позвонила Джорджии и пригласила ее пообедать в «Небесном сонме».

– Не хотелось бы сейчас где-то показываться, – пробормотала Джорджия.

– Послушай, я привезу копченого лосося и несколько бутылок вина. Нам нужно поговорить.

Через полчаса Мериголд прикатила в «Ангельский отдых». Она хорошо загорела, немного поправилась и прекрасно выглядела в розовой блузке поверх обтягивающих шортов.

– Так жаль, – обняла она Джорджию. – Китти мне уже все рассказала. Я даже не представляю, до чего это ужасно.

Внешний вид Джорджии оттолкнул ее. Аристократический облик, о котором мужчины слагали песни, был испорчен красной сыпью. Она заметно похудела, и кожа повисла складками. Ее била дрожь.

– Бедный Динсдейл постарел еще больше, чем я. Он все время скрывается из дома, где трещат выстрелы, и ему приходится прятаться. О Боже, опять одинокая сорока.

Джорджия перекрестилась:

– Я постоянно их вижу.

– Но ведь в июле они всегда одиноки, потому что самочки выводят птенцов и охраняют гнезда, – сказала Мериголд. – Однако где же штопор? Нам обеим нужно напиться.

– Он до сих пор встречается с Джулией. О другом Джорджия говорить не могла.

– Мне бы уйти, но я как гардеробщик, который ни на что не годен, если его отлучить от вешалок.

– У меня такое было, – вздохнула Мериголд. – Как вы общаетесь с Гаем, когда вместе?

– Ужасно. Не устаем оправдываться. Я так много жаловалась на него Аннабель Хардман, что на другой день записала на автоответчике: «Ужасное положение».

– Ну-ка, – Мериголд поставила перед Джорджией большой бокал «Шардонне».

– Спасибо. Ларри настолько свински с тобой обошелся, что я ни за что не подписала бы контракт с «Кетчитьюн». Как тебе удалось заполучить мужа обратно?

– Обещай никому не рассказывать, – зашептала Мериголд. – Я купила Лизандера.

– Что?!

– Сосед Лизандера по квартире, Ферди, все организовал. Меня посадили на диету, заставили делать гимнастику. При появлении Ларри действовала совершенно бессознательно. Приодев Лизандера, я купила ему «феррари». Драгоценности мы заняли. Ларри чуть с ума не сошел от ревности, и поэтому вернулся назад.

– Да, сработало!

У Джорджии появились слабые признаки оживления, как у потерпевшего кораблекрушение при звуках вертолета.

– Лучше поздно, чем никогда, – сказала Мериголд, выкладывая копченого лосося. – Ты же знаешь, что Ларри совсем не был привязан к дому. А теперь приносит постирать свое белье и моет посуду в машине. Я думаю, может, написать Никки благодарственное письмо. Он стал просто изумителен.

В холодильнике Мериголд обнаружила увядший лимон.

– Не говоря уж о сексе и о том, что меня буквально не выпускают из объятий. Он не делает замечаний за ошибки в речи и даже доверяет мне дистанционное управление, когда мы смотрим телевизор. Вот почему я так хорошо выгляжу и уже не хочу приобщиться к масонам.

– Право, интересно, – Джорджия обнаружила, что снимает кожуру с кусочка копченого лосося, – а пройдет ли это с Гаем? Сколько ты заплатила Лизандеру?

Когда Мериголд назвала ей сумму, та только замычала:

– Я не могу себе это позволить!

– Игра стоит свеч, – убеждала Мериголд. – Тебе никакими силами не вернуть назад аванс за «Ант и Клео», а Ларри хочет во что бы то ни стало выпустить альбом к Рождеству. И он скуп до крайности. Было бы здорово заполучить Лизандера в Парадайз, уж он-то удержит Ларри в рамках, – мечтательно добавила она.

– Ты с ним спала?

– Честное слово, нет. – Мериголд скрестила пальцы. – Он нужен только для того, чтобы встряхнуть муженька. Давай-ка этим займемся. Лизандер был в Чешире, возвращая какого-то миллиардера жене, а теперь на Майорке с такой же спасательной миссией. Клянусь, они с Ферди просто находка.

25

Чувствуя себя далеко не блестяще, Лизандер отлеживался в единственном затененном месте на раскаленной палубе яхты «Леди Фиеста», пыхтящей вокруг скалистых берегов Майорки. Уже семь дней он был занят работой, хуже которой ему еще не предлагали: встряхивал сказочно богатого торговца оружием мистера Ганна, взявшего в круиз и свою страшненькую любовницу, и такую же страшненькую жену.

А Ферди еще и насмехался над предсказанием Лизандера о том, что будет страдать от морской болезни.

– Это у тебя было в школе, на гребных лодках. На крупных судах все будет по-другому.

Но дело обернулось плачевно. Как только «Леди Фиеста» покинула Гамбл, Лизандера начало выворачивать. От этого не было никакого отдохновения, особенно во время шторма в Бискайском заливе, когда вся в драгоценностях миссис Ганн подсматривала за членами экипажа, которые оказались голубыми (мистер Ганн набирал команду неразборчиво), – эти люди окружали Лизандера у его, казалось, смертного одра. В общем, мистер Ганн так приревновал миссис Ганн, двадцать четыре часа в сутки изображавшую Флоренс Найтингел, что выбросил свою подружку в Гибралтаре, и теперь так энергично трахал жену в капитанской каюте, что «Леди Фиесту» раскачивало еще сильнее, чем в Бискайском заливе.

У Лизандера был первый день отдыха. Расплавленное полуденное солнце палило, и он чувствовал себя настолько изможденным, что даже не мог наблюдать за скачками по спутниковому телевидению или дотянуться до телефона. Его больной живот был втянут еще сильнее, чем у бронзового палубного матроса в обтрепанных портках.

Он попытался сосредоточиться на вчерашней «Сан». Но бодрые астрологические прогнозы для Рыб как-то не увязывались с ужасами предыдущего дня, и он совсем впал в депрессию, прочитав опрос, в котором большинство читательниц признались, что предпочитают мужчин-книголюбов, а не дамских угодников. Лизандеру же в этом году не удалось прочитать ни одной книги. В поисках несуществующего домашнего очага он большую часть времени проводил, прижавшись к Артуру и Джеку. Однажды его напугал мистер Ганн, который, прервав любовные занятия с миссис Ганн, стал разряжать свой «Калашников». Да еще этот злосчастный Ферди, имевший отвратительную привычку, если ему нужно, поднимать Лизандера с постели, но никогда не отвечавший на телефонные звонки самого Лизандера.

Он бездумно смотрел на покрытые соснами утесы, спускавшиеся в море. Они так напоминали ежей, что Лизандеру казалось, они спрячутся вместе с домами и отелями, как только яхта к ним приблизится. И еще они напоминали Лизандеру замки из картонных коробок, приносимые им из детского сада. Мать, несмотря на раздражение отца, никогда их не выбрасывала. Он особенно по ней скучал, когда болел.

Они подходили к Пальме. «Леди Фиесту» вовсю болтало, и Лизандер удивлялся, откуда взялись силы добраться до борта, чтобы вырвало в море. Их обошла огромная яхта.

– Это «Британия», Сенди. Правда, хороша? – вздохнул матрос Грегор.

С трудом подняв бинокль, Лизандер стал высматривать принцессу Диану или королеву. Никому не говоря, он восхищался королевой еще больше, чем скачками. Если бы она случайно упала в воду, Лизандер бросился бы ее спасать, хотя в ослабленном состоянии вряд ли бы далеко уплыл. Но, может быть, принцесса Диана пришла бы на помощь. Говорят, она каждый день плавает. В воображении Лизандера монаршая особа держала его голову своими руками и мягко говорила: «Уже недалеко», буксируя к борту «Британии». Мечтая о ее длинных ногах, Лизандер задремал. Разбудил его кок, принесший трубку радиотелефона:

– Сенди, тебя человек с приятным голосом. Поскольку о его местонахождении мог знать только Ферди, Лизандер со злостью схватил трубку.

– Забери меня отсюда, ублюдок. Где тебя черти носят? Все голубые британского флота уже сделали мне предложение.

– Охолонись, – прервал его Ферди, как и Лизандер, имевший склонность к сленгу. – Чего тебе удалось добиться?

Лизандер рассказал ему и после паузы, во время которой Ферди сообщил о новом задании, издал вопль восторга:

– Сама Джорджия Магуайр! Она же великолепна. Отлично. Беру свои слова обратно. Я-то думал, у нее счастливый брак... ублюдок. Следующим же рейсом вылетаю из Пальмы.

—Подожди хотя бы до завтра, – сказал Ферди, – чтобы я мог тебя встретить.

На следующий день температура поднялась до девятнадцати градусов. Ферди был рад видеть Лизандера, пробиравшегося в Гатвике через дверь с табличкой «Без деклараций». Он задыхался в пальто из верблюжьей шерсти и длинных шарфах и был перегружен беспошлинными товарами.

– Где этот чертов автомобиль? – зашипел Лизандер на Ферди.

– На стоянке.

– Ну давай поедем тогда на троллейбусе.

– У тебя все о\'кей?

– Да поехали же, ради Христа.

Когда он затрясся в поту, стекающему по желтому лицу, люди стали останавливаться и таращиться.

«О черт, – подумал Ферди, – вкатался, кажется, в лихорадку, если не хуже».

Все оказалось хуже. Как только они остались на стоянке одни, Лизандер распахнул пальто, из-под которого показались розовый нос и косые глаза. Это была совершенно тощая и перепачканная дворняжка, тут же мотнувшая кудлатым хвостиком и лизнувшая Лизандера в подбородок.

– Это еще что?

– Как он тебе? Прелестный малыш. Я дал ему транквилизатор, поэтому он сонный, – и Лизандер поцеловал щенка в голову. – Во время полета, Господи Иисусе, каждая стюардесса хотела предложить мне снять пальто! Еще никогда у меня не было сразу столько женщин, желающих, чтобы я разделся. Правда, восхитительный?

– И вероятно, бешеный, – прошипел Ферди, добавив: – Да укрой ты его.

Ссора продолжалась и в автомобиле.

– А ты когда-нибудь видел бешеных?

Ферди был готов вылезть в окно, чтобы избежать контакта.

– Нет. Он не бешеный. У него на спине ожог от сигареты. Люди все-таки выродки.

– Ты же можешь получить десять лет тюрьмы, да и я – за содействие.

– Спасибо за напоминание. Я должен сделать ставки, – Лизандер потянулся за телефоном.

– Не трогай. И не уходи от разговора. Собака может быть бешеной.

– Ни в коем случае. Ее держали запертой в буфете. Ребята взяли меня с собой в клуб, и по дороге мы услышали вой. Пришлось пойти на взлом, чтобы ее спасти. Я чуть не стал геем. А в общем они славные и любят животных. Мы с Грегором отмывали ее час.

– Она к тому же и краденая. Уже пятнадцать лет.

– Все лучше, чем проклятый корабль. Это тебе не речная лодка.

Ферди в ответ даже не улыбнулся:

– Ты так же импульсивен, как в школьные годы, когда прятал кота. Смотри, Джек заревнует.

– Джек забалдеет – он поймет, что это женщина.

– Ну так у них будет куча бешеных щенков. Лизандер захихикал:

– Я привез огромную бутылку «Джек Даниелс» тебе, несколько плиток «Тоблерона» толстяку Джеку и духи Мериголд. Не могу дождаться встречи. Господи, какое блаженство – возвращение. Люди не могут понять меня, а я – что интересного идет по телевизору. Когда мы увидим Джорджию?

– Около половины седьмого.

– Как волнующе. На вечеринке она была ошеломительна. Может, напишет песмню обо мне под названием «Член-Стар».

– Тебе не обязательно трахаться с ней.

– Нет так нет. Хотелось бы сначала помыться. Весь костюм обоссан.

– Как назовем щеночка? Смертельная угроза? – спросил Фредди.

–Мегги.

– В честь Тэтчер?

– Нет, в честь девушки из «Мельницы на Флоссе».

– Ты, видимо, что-то прочитал?

Лизандер, просматривающий в «Ивнинг Стандарт» список участников скачек, рассказал, чте он думает об обозрении в «Сан».

– И сколько ты прочел?

– До третьей страницы. Джордж Элиот довольно неплохой писатель.

Лизандер очень обиделся, когда Ферди громко засмеялся. Но ведь, несмотря на свое невежество, он только что справился с опаснейшим заданием, проявив незаурядное мастерство и положив в карман Ферди изрядную сумму.

– Миссис Ганн была так благодарна, что дала двадцать тысяч на крутые костюмы от Ральфа Лорена. (Вот если бы он был дерьмом, сказал бы Ферди, что тот еще больше растолстел и ни в один из них не влезет). И еще предложила мне пользоваться своей яхтой в Хамбле, когда захочу, но я ответил, что она мне ни к чему.

– Утиная ты башка! – взорвался Ферди. – Перезвони ей и согласись, мы найдем применение посудине.

Мериголд была вне себя от радости при встрече.

– «Шанель № 5», ты помнишь, Лизандер? Обнимая ее, он заметил, что Мериголд, как и Ферди, поправилась. Но им предстояло деловое свидание с Джорджией и времени не оставалось ни на что, кроме ванны и переодевания. Мегги, еще находясь в полунаркотическом опьянении, съела миску молока с хлебом и после знакомства с Джеком и Патч завалилась спать на софе.

– Бедняжку взяли из псарен Национальной лиги защиты собак в Эвешеме, – врал Ферди, когда все еще бледный Лизандер спустился вниз, закатывая рукава темно-голубой рубашки.

– Отлично, Грегор знает, как гладить.

– Ты великолепно выглядишь, – вздохнула Мериголд. – Джорджии повезло.

Ей хотелось поехать с ними, чтобы получить удовольствие от встречи Магуайр с Лизандером. Ведь это была ее идея. Но Ферди было ни к чему женское присутствие, смягчающее условия предстоящей сделки.