– Федор Матвеевич, результаты биоэкспертизы по Гулькиной готовы, – звонил эксперт-криминалист.
– Наконец-то. Почему надолго задержали? Пришлите мне заключение по электронной почте как можно скорее. Что там со спермой и ДНК?
– Нам потребовалось провести две дополнительных экспертизы, – эксперт-криминалист оправдывался. – Проблема в том, что представленный образец – никакая не сперма.
– А что же это такое? – спросил полковник Гущин недоуменно и громко.
Глава 17
Жемчуга
За столиком на летней веранде панорамного ресторана на крыше Смоленского пассажа сидел молодой мужчина лет за тридцать – худой, высокий миловидный брюнет в белой футболке, потертых джинсах и кроссовках. Это был Лева Кантемиров. Макар, окажись он здесь, сразу бы узнал его. Познакомившись лично с Искрой Владимировной, Макар бы отметил, что Лева очень сильно похож на мать – темные глаза, тяжелый взгляд из-под опущенных век, родинка на щеке, как и у нее.
Днем в панорамном ресторане обычно немноголюдно, и Кантемиров ни на кого внимания не обращал. Взгляд его был устремлен в себя. С бокалом крепкого коктейля в руке он встал и подошел к краю летней веранды, огороженной высоким пластиковым щитом. Сквозь мутный пластик открывался вид на Москву – крыши, крыши, здание МИДа, особняки, небоскребы Москва-сити. Приличная высота – шестнадцатый этаж… Не четвертый, как в больнице, когда он распахнул окно и забрался на подоконник…
Сломанные при падении из окна ребра зажили. Лева Кантемиров вспомнил, как мать примчалась к нему, когда ей сообщили. И, рыдая, укоряя, упрекая его, сама чистила ему, перебинтованному, ногти на руках, выковыривая пилочкой грязь больничного газона, на который он упал, – тогда, в марте, снег под окнами корпуса уже растаял.
Лева Кантемиров глотнул свой коктейль – приторное пойло – призрак канувших в Лету времен, когда в «лонг-дринки» и в «шоты» добавляли все по рецепту.
Да какая теперь разница…
К черту, к черту…
Толчея и духота в метро, куда он спустился, чтобы… никогда уже не подняться наверх, там и остаться. Огни поезда в туннеле. Визг тормозов… Крики, вопли, гул… То, что случилось с ним в метро, он помнил лишь фрагментарно: искры под колесами поезда, лицо машиниста – белое как мел, когда тот выскочил из кабины. Помнил холод мраморного пола, на котором лежал, когда его вытащили с рельсов, – поезд затормозил в полуметре от него…
Что есть собственная жизнь? Что есть жизнь чужая? Равноценны ли они в принципе?
Странный парадокс случился с ним – он уже фактически дважды умер, потому что твердо решил и приготовился уйти насовсем, но физически он до сих пор жив, потому что его спасли. Зачем? Почему? Но если просто ходить, дышать, пить приторную дрянь… он на глазах официанта демонстративно выплеснул остатки коктейля на пол… и официант ему ничего не сказал, понял, промолчал… Если совершать разные другие поступки и при этом чувствовать себя мертвым… Белым Ходоком… Что в таком случае есть бытие? Его ведь сознание определяет, как утверждал какой-то политик-идеолог.
Мать, когда звонит, постоянно спрашивает: что с тобой? Ты где? А что ей ответить? Мама, я вообще-то пока здесь, но и еще где-то. Я не знаю точно. Я утратил координаты, мой компас сбился. Не лови меня на крючок, не пеленгуй. Ах, мама, лучше снова надень свои жемчуга, как тогда, помнишь?
Лева Кантемиров закрыл глаза, оперся руками об ограду летней веранды, предусмотрительно огороженной пластиком, чтобы отбить охоту у потенциальных самоубийц прыгать вниз. Яркая незабываемая картина возникла в его памяти. Ему девятнадцать, он под утро вернулся в дом в Баковку – на машине из ночного клуба сразу с двумя телками. Они все нализались и даже не занимались сексом, просто рухнули на кровать во флигеле, выделенном отчимом Керимом Касымовым в доме-дворце повзрослевшему пасынку. Лева пробудился и пошел в туалет, оставив обеих пассий дрыхнуть. Босиком прошлепал по своим личным апартаментам – в одной из комнат флигеля мать хранила обширную библиотеку деда-академика. Лева деда никогда не видел, он родился уже после его смерти. Но со школьных лет вникал в его наследие – листал, рассматривал пыльные папки с гербариями растений. Сотни папок на полках стеллажей. Дед всю жизнь собирал гербарии, засушивал растения, описывал, классифицировал, изучал. Несколько папок валялись на полу – Лева их поднял. Ломкие стебли, сухие белые цветы. От гербариев полувековой давности пахло пылью и тленом, словно из открытого склепа.
Он швырнул папки на пол. Через анфиладу комнат прошел вглубь дома. Было уже около полудня, но мать и отчим еще не покинули спальню. Они тоже накануне поздно вернулись с приема. Лева Кантемиров тихо как мышь прошмыгнул на открытую веранду, окружавшую дом, и заглянул в окно спальни матери и отчима на первом этаже. И увидел Керима – абсолютно голого. Тот стоял спиной к окну – невысокий, кряжистый, кривоногий, заросший черными волосами. Он смотрел на мать. С темными распущенными волосами с жемчужной диадемой на голове, с жемчужными бусами и браслетами на руках и щиколотках, обернутая в шелковую простыню, она танцевала, кружилась, плавно поводя руками, покачивая бедрами. Плясала, изгибалась, извивалась, соблазняя мужа подобно одалиске в гареме. Голый отчим хлопал в ладоши и что-то хрипло бубнил, пел. А мать танцевала, кружилась, топча супружескую постель, подушки, матрас, виляя бедрами, искушая, завлекая… Шелковая простыня соскользнула вниз. И Лева Кантемиров увидел мать обнаженной – лишь жемчуга сияли на ней. Сразу три нитки тяжелых длинных жемчужных бус, колыхавшихся в такт ее движений. И жемчужный восточный пояс. Треугольник из жемчугов кокетливо прикрывал низ живота и лобок. У отчима сработал мобильный – день белый, дела, бизнес. Он сразу взял телефон, подхватил с пола мужской халат и, натягивая его на себя, разговаривая по мобильному, не обращая более внимания на жену, вышел из спальни. Мать, покинутая супругом, стояла на постели. Руки опущены, голова склонена.
Лева Кантемиров помнил странное чувство, трепет, дрожь, истому, что он ощутил, увидев мать такой… смятой, как цветок в старом гербарии, украшенной белыми жемчугами, брошенной, усталой, опустошенной, абсолютно беззащитной.
Ее резкий жест, когда она намотала свои жемчужные бусы себе на кулак и резко дернула вверх, так что жемчуга как петля захлестнули ей шею. Она разорвала одно ожерелье – в гневе, что он… отчим бросил, оставил ее, предпочтя треп по мобильному танцу Семи покрывал, ее женской плотской жадности, жажды физической близости, ее страсти, ее обаянию…
И в этот миг мать увидела его, сына, шпионившего за ней через окно спальни. Их взгляды встретились. Скрестились как клинки.
Жемчуга сияли, белели нежно, невинно на ее зрелом, пухлом, начинающем жиреть теле. Они напоминали белые цветы старых гербариев, собранных полвека назад.
Мать медленно наклонилась и подняла шелковую простыню, обернула ее вокруг себя. Ее движения вновь отличались плавностью и грацией. А затем она вильнула тяжелыми бедрами, вскинула руки над головой, тряхнула волосами, украшенными жемчужной диадемой. И продолжила свой танец в тишине спальни.
А он, ее сын, смотрел.
У Кантемирова сработал мобильный. Еще не отвечая, он уже знал, что ему звонит она – мать.
– Привет, мама, – сказал он.
– Меня вызывают к следователю в Чехов, – голос Искры Кантемировой дрогнул. – Тетю Наташу убили на даче в Сарафаново. Ко мне приезжали по этому поводу двое. Сын покойного Псалтырникова – Макар, ты с ним встречался. Он – нынешний работодатель нашей Веры, что вечно суется в дела, ее не касающиеся. И частный детектив. Он его специально нанял, чтобы разобраться. Лева…
– Что, мама? – спросил он.
– Я в шоке и растерянности. Я страшно беспокоюсь…
– Не надо волноваться. Нет повода, – Лева Кантемиров глядел на Москву с высоты шестнадцатого этажа, из панорамного ресторана. – Я приеду к тебе. А ты успокойся.
– Тебе давно следовало побывать у меня, сын, – ответила Искра Кантемирова. – Есть немало вещей, что пора нам обсудить.
– Нет, мама, – ответил он. – Обсуждать мы ничего не станем. Я просто побуду с тобой, пока ты в тревоге. И твой стресс не развеет какой-нибудь очередной светский пустяк или новая сплетня.
– Ты эгоист, – ответила сыну Искра Кантемирова. – Но никто никогда не будет любить тебя так, как я. Помни. Если ты не явишься в ближайшие дни, я сама навещу тебя.
Глава 18
Экспертиза
– Как показало исследование, изъятый с трупа образец вообще не является продуктом человеческой жизнедеятельности, – объявил полковнику Гущину эксперт-криминалист. – Это сок растения.
– Сок растения? Какого? – спросил полковник Гущин, глядя на тело Ирины Мухиной с начерченным на груди алым знаком в виде контура ладони.
– Борщевика, – ответил эксперт. – Причем определенного вида. Нам потребовались дополнительные консультации специалистов и биоэкспертиза. – Изъятый с трупа Гулькиной образец – сок борщевика Сосновского. Семейство зонтичные. Сок данного вида борщевика обладает фототоксичностью, содержит светочувствительные вещества из группы фуранокумаринов. Под действием ультрафиолета, солнечных лучей они активизируются и вызывают сильные ожоги на коже. Однако не в посмертном состоянии.
– То есть у Гулькиной ожога нет? – уточнил Гущин.
– Так точно, нет, субстанцию нанесли ей на тело уже после смерти. И еще очень странная деталь. Сам сок Борщевика Сосновского прозрачный. Но в нашем случае образец замутнен. К соку Борщевика Сосновского добавили примерно десять процентов…
– Чего? Можно извлечь ДНК из этой дряни?
– Нет, Федор Матвеевич, никакой ДНК, кроме ДНК борщевика. Добавили к ядовитому соку желеобразное моющее средство, нейтральный гель для душа. Я считаю, для того чтобы как можно дольше сохранить субстанцию от высыхания на коже жертвы. Или для хранения – если сок борщевика выжали, извлекли из стеблей растения загодя, перед убийством.
– А может, для того чтобы нанесенная на кожу дрянь видом походила на сперму? – снова уточнил полковник Гущин.
– Я не хочу гадать, – уклончиво ответил эксперт-криминалист. – Заключения экспертиз я вам выслал по электронке.
Дзинь! Мобильный Гущина известил, что документы пришли на его почту.
– Чудесатые дела, – констатировал Сиваков и обратился к местному эксперту: – Аккуратно берите засохшие образцы из очерченного контура. Коллеги сразу начнут исследовать уже по проторенному пути – видимо, здесь то же самое: сок растения-сорняка, разбавленный гелем для душа или средством для мытья посуды, у них схожие химические формулы, если не добавлено отдушек.
– Федор Матвеевич, сок борщевика Сосновского оставляет на коже красные пятна, – объявил Макар. – Если на солнце долго ходить, обляпавшись соком, то и пузыри могут появиться. Но изначально на коже возникает красное пятно. И я подумал – знак в виде ладони, может, он имитирует пятно ожога? Поэтому душитель выбирает красный маркер?
Полковник Гущин выслушал очень внимательно и вернулся к осмотру трупа Ирины Мухиной. Клавдий Мамонтов молча оглядывал участок, все же выискивая взглядом зеленые стебли и белые зонтики, которых, по словам Макара, нет как нет.
– Ступай вместе с нашими в дом, проверь сам обстановку, – попросил его Гущин. – Действуем как обычно – если что-то заметишь важное, покажи мне сначала по видеозвонку. А то они могут прошляпить.
Клавдий Мамонтов отправился вместе с оперативниками в дом Мухиной. Внутри все свидетельствовало о переезде – мало мебели, неразобранные коробки, контейнеры с вещами в комнатах внизу. Свободны от хаоса оказались лишь большая кухня и застекленная терраса. На столе у окна стоял раскрытый ноутбук. У него села батарея. Клавдий Мамонтов подумал, что, возможно, Ирина Мухина работала за ноутбуком и в это время кто-то постучался в ее калитку или же… проник тайком на ее участок через забор, спрятался за гаражом, а когда она вышла на улицу, напал на нее. Судя по летней одежде, убили ее не поздней ночью, подняв с постели. Да и электричество в доме не включали – темнеет в июле поздно. Рядом с ноутбуком лежал и мобильный – дорогой марки. Клавдий Мамонтов включил в сеть ноутбук и попросил оперативников найти зарядку от телефона. Сотрудники полиции занялись ноутбуком, а Мамонтов вместе с двумя оперативниками поднялся наверх – в спальню хозяйки, где все, как он убедился, осталось на местах. Кровать покрывали плед и декоративные подушки, ее не разбирали, спать не ложились. В гардеробе с раздвижной дверью царил порядок. На плечиках висели деловые брючные костюмы, спортивная форма и два дорогих вечерних платья. На комоде среди стильных безделушек лежали украшения Мухиной – два золотых кольца с мелкими бриллиантами, цепочка с кулоном, жемчужное ожерелье и к нему парные браслеты. Ювелирные изделия не взяли. Судя по всему, убийца-душитель, как и в случае с Гулькиной и почтальоном, добром своей жертвы не интересовался.
Клавдий Мамонтов спустился вниз и перед тем, как оперативники запаковали ноутбук и мобильный, чтобы изъять их, заглянул в подключенный к сети компьютер Мухиной. Нажал поиск, его интересовали данные о последних действиях. Первой возникла, судя по виду, бухгалтерская таблица.
После осмотра дома полиция открыла гараж, обнаружился в нем корейский кроссовер, не новый, но в хорошем состоянии. В бардачке хранились права на имя Мухиной и документы на авто.
Клавдий Мамонтов не стал отвлекать Макара, кружившего как коршун вокруг полковника Гущина, Сивакова и экспертов, работавших с трупом. Он вышел за калитку и направился к полицейской машине, где маялась помощница по хозяйству Мухиной – ее, главного свидетеля, пока не отпускали оперативники.
– Ваша хозяйка Ирэн-опа, – обратился к ней Клавдий Мамонтов, – недавно поселилась в доме, да? Место уединенное, безлюдное. Соседей вокруг нет, все «замки» пусты.
– Я ничего не знать, – женщина потрясла черноволосой головой. – Я у ней работать с июнь. Приходить через агентство. Она мне платить деньги как все. Такса. Дома много коробок. Бардак. Убирать трудно мне. Но она не говорить, когда переезжать в Ключ.
– У нее есть родные, дети? Мужа, судя по обстановке, нет, она жила одна, так ведь? Но и лет ей немало уже, она старше вас, – Клавдий Мамонтов печально улыбнулся сорокалетней домработнице. – Кто-то ее навещал? Мужчина? Коллега по работе? Любовник?
– Она делать свой бизнес сама, какой – я не знать. Крутой для баба, – ответила домработница. – Даже когда я приходить на уборку, она забирать компьютер и сидеть наверх и работать много. Дети у нее нет. Она меня спрашивать про моих – у меня четыре, остаться в кишлак с бабушка и дедушка. Но подарка им не давать. Мужик к ней не приходить домой. При мне. Или раньше – я ее белье постель стирать в машина. Когда мужик в постель, все не так пахнуть. Фу! А у нее нет. Сухой трава.
– Какой сухой трава? – насторожился Клавдий Мамонтов.
– Лаванда. Мешочки шелк для белье, – уверенно ответила домработница. – Нет, Ирэн-опа не иметь любовник, чтобы часто спать с мужик. А вообще я ничего не знать, я ведь у нее редко бывать, не каждый день.
– Но Ирэн-опа не постоянно сидела дома? Она вела активный образ жизни? Водила машину сама. Куда-то ездила? Вы теннис упомянули, она играла на корте и повредила колено.
– Ракетки в чехол гардероб, – ответила домработница. – Коленка она сломать на теннис, сама мне сказать.
Клавдий Мамонтов прикинул в уме: Наталья Гулькина – худая, маленькая, хрупкая. Справиться с ней убийце оказалось сравнительно легко. Ирина Мухина моложе Гулькиной, физически она намного крепче, играла в теннис, водила машину, а это физический труд. Но на момент своей гибели она оказалась травмирована и уязвима. Почтальон Суркова из всех жертв наиболее сильная, способная дать отпор. Однако убийца справился и с ней. Причем ее единственную из трех жертв не оглушили сначала, чтобы облегчить задачу удушения. Наверное, нападение далось душителю непросто, и на следующие эпизоды он выбрал иную тактику – удар по голове, сбивающий женщину с ног, и затем веревка вокруг шеи уже лежащей беспомощной жертвы.
Осмотр тела, обыск дома и участка продолжались долго, до сумерек. Все отработали полицейские по максимуму. К вечеру пришли результаты проверки Ирины Мухиной – где работала, чем занималась. Полковник Гущин слушал доклад подчиненных по телефону, включив для Сивакова, Мамонтова и Макара громкую связь.
– Она индивидуальный предприниматель, Федор Матвеевич, – докладывал старший опергруппы. – Оформила ИП семь лет назад. Открывала под цветочный бизнес. Имела магазин в Сколкове.
– Цветочный бизнес? – переспросил полковник Гущин. – Она торговала цветами?
Клавдий Мамонтов вспомнил: фразу «торговала цветами» он и Макар уже слышали прежде от помощницы Искры Кантемировой – Тамары Цармона. Она упоминала, что в юности занималась тем же. Цветочницы… обе женщины…
Однако дальнейшая информация от старшего опергруппы касалась совершенно иного.
– Судя по всему, бизнес схлопнулся, – сообщил он полковнику Гущину. – Три последних года Мухина работала исключительно с маркетплейсами, она арендатор пяти пунктов выдачи, в Сколкове и Новой Москве. Работает с различными площадками, как с крупными игроками, так и с индивидуальными поставщиками товаров, фирмами напрямую. Мы позвонили в два ее пункта, там в каждом по одному оператору на выдаче посылок, работают посменно. Сказали, что хозяйка в пункты сама приезжала очень редко, если только возникали конфликты с маркетплейсами. Она работала всегда по телефону и онлайн из дома, удаленно. Наверное, поэтому сотрудники пунктов даже не хватились ее столько дней. Доход имела приличный. С каждого пункта выдачи за вычетом оплаты аренды и зарплаты персоналу примерно по сто – сто двадцать тысяч в месяц. Все транзакции и оплату счетов она вела через Сбербанк. Никаких подробностей ее личной жизни операторы не знают. Однако мы выяснили – дом в Чистом Ключе она приобрела год назад. Ради покупки загородного дома продала свою московскую однокомнатную квартиру у метро «Красносельская».
Полковник Гущин выслушал и дал задание проверить информацию о ее игре в теннис – пробить номера мобильных в телефоне, установить клуб, который она посещала, и проверить фитнес-карту. Ее нашли при обыске в комоде. Он также приказал связаться с банком и запросить, как и в случае с почтальоном Сурковой, все счета Мухиной.
Клавдий Мамонтов и Макар отметили, что за рутинной оперативной суетой полковник Гущин словно позабыл о главном – о поразительных результатах экспертизы и о белых цветах Борщевика Сосновского, не произраставшего ни на участке, ни за забором дома в Чистом Ключе.
Однако, как им пришлось впоследствии убедиться, полковник Гущин не забывал ничего. Эксперт Сиваков забрал труп Мухиной в морг больницы Чехова, не стал отправлять его в бюро судмедэкспертиз в Домодедово. Дело о трех убийствах с удушением веревкой объединялось в одно производство. Сивакову предстояла еще одна бессонная ночь в прозекторской.
Полковник Гущин компанию ему не составил, пообещал, что свяжется с ним утром, чтобы узнать результаты вскрытия.
– Мы сейчас едем к тебе домой, на Бельское озеро, – объявил он Макару.
– То есть как домой, Федор Матвеевич? – опешил Макар. – Труп в Чехов увозят, убийство в Чистом Ключе, черт-те где… Третья жертва уже! Маньяк по области путешествует! Я думал, мы снова переночуем в глэмпинге, а завтра засучив рукава…
– Мне надо снова переговорить с Верой Павловной, – ответил полковник Гущин. – Ее детство на улице Грановского и жильцы дома номер четыре. Старики – ученые, академики… Вопросы ботаники. Не телефонный треп, Макар. Все максимально подробно с обилием деталей.
Клавдий Мамонтов и Макар переглянулись. Макар кивнул – конечно, едем ко мне!
Глава 19
Ботаники
До дома Макара в Бронницах из Чистого Ключа добрались снова в потемках. Макар позвонил Вере Павловне и предупредил ее. В результате Вера Павловна встретила полковника Гущина с плохо скрываемым женским волнением. Макар видел – она счастлива и безмерно рада Гущину, несмотря на всю серьезность ситуации.
Детей горничная Маша уже уложила. Клавдий Мамонтов поднялся наверх, пока Макар помогал Вере Павловне с ужином в столовой. Он заглянул в обе детских – горничная Маша нянчила Сашхена, он никак не хотел засыпать, капризничал. Дочери вроде спали, но когда Клавдий Мамонтов проверял датчики сигнализации в коридоре и на дверях детских, за его спиной словно призрак возникла Августа в розовой пижаме.
– Привет, ты чего проснулась? Поздно уже, – шепнул ей Клавдий Мамонтов. И внезапно вспомнил рисунок девочки в планшете – абстракцию в зеленых тонах, что она показывала ему накануне. – Ты что-то еще мне нарисовала?
Августа по обыкновению молчала, но смотрела на него пристально.
– На той картине ты траву изобразила, да? Все зеленое… Трава густая, растения разные, стебли переплелись. А что они означают? – спросил Клавдий Мамонтов, невольно ощущая в душе то странное, почти мистическое чувство, с которым уже сталкивался, глядя на удивительные рисунки маленькой Августы.
Девочка приложила палец к губам – то ли призывая его не озвучивать вслух интерпретацию картины в планшете, то ли касаясь невидимой печати, наложенной немотой на свои уста.
– Спокойной ночи, принцесса, – Клавдий Мамонтов вздохнул, взял здоровой рукой ее за ладонь и отвел в детскую, где в своей кровати, свернувшись клубочком, крепко спала неугомонная Лидочка.
Ужинать они сели уже за полночь, полковник Гущин спросил у Веры Павловны то, о чем, собственно, и хотел подробно поговорить:
– Отец Искры, академик Кантемиров, как она сама нам сообщила, занимался ботаникой. Их семейная дача находится недалеко от местечка Данки на Оке, под Серпуховом, где Приокский террасный заповедник, в котором он вел полевые работы. А вы не знаете, чем он конкретно занимался, на чем специализировался? Мы глянули в интернете – на него информации особо нет. Растение – борщевик Сосновского, сорняк ядовитый… он его, часом, не изучал?
– Борщевик Сосновского? – Вера Павловна подняла выщипанные в ниточку брови, поправила очки. – Федор! Борщевик являлся делом всей жизни Владимира Владимировича!
Клавдий Мамонтов и Макар переглянулись – их обоих посетила мысль, что они подходят к чему-то очень важному в расследовании дела о трех убийствах.
– Вера Павловна, дорогая, – Гущин через стол протянул руку, взял за ладонь пожилую гувернантку и легонько сжал ее, проникновенно заглядывая ей в глаза. – Пожалуйста, как можно подробнее.
Вера Павловна вспыхнула от его прикосновения, порозовела. Но Гущин руки своей не убирал. Клавдий Мамонтов философски созерцал немолодых людей – конечно, она его сильно старше, однако… мало ли какие сюрпризы готовит нам жизнь, когда и разница в возрасте не помеха? Расследование, на взгляд Мамонтова, открывало им всем в Вере Павловне новые, неожиданные стороны.
– Кантемиров занимался борщевиком с начала пятидесятых. Сорняк назван в честь его учителя – ученого ботаника Сосновского, Кантемиров в молодости работал с ним в ботаническом саду в Грузии. Академик являлся, как я знаю, горячим сторонником продвижения борщевика Сосновского в роли перспективной сельскохозяйственной культуры. Он считал, что борщевик – чудо-растение, решит вопрос с кормами в животноводстве, если его распространить повсеместно. – Вера Павловна старалась взять себя в руки и говорить спокойно. – Он писал научные труды на тему продвижения борщевика в народное хозяйство, читал лекции ботаникам и агрономам, ездил по стране, внедрял. В экспедиции на Кавказ, откуда он брал образцы и семенной материал, он влюбился в свою аспирантку Нину. Именно борщевик Сосновского их свел вместе. Позже, в шестидесятых он высаживал его под Серпуховом, в окрестностях своей дачи. Вроде именно из-за Кантемирова сорняк распространился столь обильно и нанес колоссальный вред… Но это сейчас так говорят, а шестьдесят лет назад академиком Кантемировым и матерью Искры – его верной помощницей – двигали лишь благие намерения. Академик мечтал всех осчастливить, накормить голодных. Но к старости оказалось, что его труды пошли прахом. Борщевик начал заполонять собой земли, губя экосистему. Кантемирова стали травить, обвинять в глобальных ошибках и просчетах, от него отвернулись соратники. Он потерпел жестокое крушение своих научных идей и амбиций. И умер всеми забытый. А с борщевиком Сосновского, что оказался еще и ядовит, сейчас не знают, что делать, как бороться.
Они слушали старую гувернантку очень внимательно.
– Благие намерения, – повторила Вера Павловна. – Порой лучше для всех, чтобы их не существовало вообще. Появляется вдруг некое создание, обманчивое и коварное с виду, которое начинает душить и уничтожать все, что прежде росло, благоденствовало, развивалось и процветало. И к чему бы ни прикоснулось проклятое богом создание, оно несет лишь разрушение всего самого дорогого, причиняет боль, ожоги, раны, мучения, страдания…
Они молчали. Полковник Гущин налил в стакан минеральной воды и дал Вере Павловне. Она выпила.
– Значит, борщевик Сосновского – семейная тема Кантемировых? – тихо после паузы спросил Макар. – Как в музыке, в симфонии – лейтмотив?
– Верная метафора, – Вера Павловна глянула на него, она немного успокоилась. – А почему вы вдруг заинтересовались отцом Искры и его личной научной катастрофой с борщевиком?
– Я вам позже все расскажу, – пообещал полковник Гущин. – Когда сам сведу разрозненные концы с концами. Ваша подруга Наталья Гулькина, естественно, тоже знала историю с борщевиком Сосновского? А ее сын?
– И она, и Кира, и я, и все, кто Искру окружает.
– И юный сожитель ее матери – Денни? – уточнил Гущин.
– И он знал, все же долгие годы было на слуху, – Вера Павловна пожала плечами.
– Как нам сообщили деловой компаньон Кантемировой Щеглов и ее секретарь Тамара, на Кавказе во время научной экспедиции случилась некая кровавая драма с убийствами женщин и маньяком. Якобы Кантемиров даже спас от него свою будущую жену, – осторожно заметил Гущин. – Вы слышали об этом, Вера Павловна?
– Ну конечно. Героический семейный эпос. Мы все его знали с детства, мать Искры всегда с гордостью рассказывала ту знаменитую историю их экспедиции на Домбай-Ульген в пятьдесят первом году.
– Компаньон Искры Щеглов упомянул, что ее муж Керим Касымов наводил справки о том давнем деле с убийствами. Что его заставило так поступить?
– Я не знаю Щеглова, – призналась Вера Павловна. – Насчет Керима, он вообще никому и ничему не доверял. Но там что-то действительно было… неприглядное… Потому что в конце жизни на академика Кантемирова, обвиненного в грубых научных ошибках, писали разные кляузы… доносы… Его старались очернить по-всякому, с целью окончательно отстранить от научной работы и бюджетных фондов. Когда он умер – с горя и от потрясений, – у матери Искры пытались забрать академическую квартиру в нашем доме, переселив их в жилье попроще. И все шло в ход, даже откровенная ложь.
– Ложь? – тихо спросил полковник Гущин.
Вера Павловна на секунду умолкла. Перед ее глазами возникла картина. Они с Наташей Гулькиной дома у Искры. У них билеты на премьеру «Женитьбы Фигаро» в Театре сатиры, где тогда блистали молодые Андрей Миронов и Александр Ширвиндт. Искра, как всегда, запаздывает, она все еще вертится перед зеркалом, наряжается. Вера – она на шесть лет ее старше, – учится на последнем курсе филфака МГУ и тайно жгуче завидует яркой внешности подруги. Они с Наташей проходят в гостиную и слышат, как мать Искры – вдова Кантемирова кричит в телефон в кабинете академика гневно, страстно, громко:
– Вы не смеете пачкать грязной клеветой светлую память о моем муже! Вы не знаете событий на Домбае в пятьдесят первом, а я знаю! Я была с ним! Он меня спас от смерти! Подотрите свой зад доносом, полным лжи и злых инсинуаций, который вам прислали на моего Володю! И если вы еще хоть раз посмеете оскорбить его, клянусь, я вырву ваш поганый язык и швырну его бродячим псам!
Они с Наташей Гулькиной замирают в растерянности, истерические крики матери Искры режут слух, пугают их. Они никогда прежде не могли даже представить, что она, их соседка по дому, уважаемый ученый, вдова академика, способна изъясняться с помощью подобной лексики.
Появляется Искра в новом платье в стиле Марины Влади из «цековского спецрасределителя» для советской элиты, что напротив их дома, в Романовом переулке.
– Маму просто довели, – объявляет шепотом она…
– Я не распускаю сплетен и не знаю ничего наверняка, – дипломатично ответила Вера Павловна полковнику Гущину.
– А кто еще может рассказать нам о семье и родителях Искры? – он не настаивал более. – У нее ведь есть старшая сестра, да? По отцу?
– Светлана… Светка Кантемирова. Она старше Искры на тринадцать лет, ей под восемьдесят. Но она и в молодости походила на сущую ведьму. Она с детства люто ненавидела Искру – уже за то, что она просто родилась на белый свет. А Нину Прокофьевну за то, что та увела академика из семьи, лишила их престижа и статуса. Да, роман матери Искры с Кантемировым начался на Домбай-Ульгене в экспедиции, но прошло долгих семь лет, прежде чем он женился на своей тайной пассии. И, возможно, из-за Светланы, дочери, он давал ей возможность подрасти. А позже всегда заботился о ней. Но ненависти Светки его подарки не уменьшали, наоборот. Конечно, ничего дурного об отце она вам не сообщит. Не опустится до подобного! Но насчет Искры и ее матери… ох, выльются потоки помоев, предупреждаю вас, Федор. Не верьте старой Светке… Она начнет лгать и клеветать из чистой злобы на вторую семью ветреного отца. Сводить с ними старые счеты.
– Наталья Гулькина в разговоре с вами не упоминала о проблемах сына Искры – Льва Кантемирова? – задал новый вопрос полковник Гущин.
– Лева – сам ходячий парадокс, всегда им был, – ответила Вера Павловна. – А что?
– По нашим сведениям, он дважды за одни сутки в марте пытался покончить с собой – бросился под поезд в метро, а затем выпрыгнул из окна больницы. И оба раза остался жив. Повезло парню по-крупному.
Вера Павловна глянула на Гущина. По ее взволнованному и несчастному виду они все поняли – да, женщины обсуждали трагические события.
– Наташа мне говорила, я отказывалась верить. Я знала Леву с малых лет. Добрый умный мальчик. Конечно, богатство отчима Керима сильно его изменило. Не в лучшую сторону. Но я его помню в детстве. Он хорошо учился; у Искры, занятой собой и танцевальной школой, на него вечно не хватало времени. Он не переживал. И у него имелось хобби.
– Какое хобби? – осведомился полковник Гущин.
– Он собирал гербарии, – ответила Вера Павловна. – Как и его покойный дед, он увлекался ботаникой, хранил все гербарии деда, а их сотни. Папки с сухими растениями… Он ими дорожил. Тогда у детей входили в моду компьютерные игры, но он ими не интересовался, его целиком поглощали старые гербарии деда.
Макар слушал гувернантку с великим изумлением – чтобы Лева… каким он сам его видел и помнил в ночных клубах Сохо в Лондоне, в Челси, на дискотеках Ибицы, всегда окруженный девицами и прилипалами из тусовки шоу-бизнеса, пацаном корпел над гербариями?! И он тоже, значит… ботаник?
– А кто отец Льва? – задал новый вопрос полковник Гущин. – И кто отец Кирилла – сына Натальи Гулькиной?
– Левин отец – партнер Искры по бальным танцам, они вместе выступали на конкурсах по танго, жили недолго в гражданском браке. Затем расстались. Он погиб в автокатастрофе. Искра о нем даже не вспоминает. А у Наташи Кира родился после курортного романа. Случайная связь на море. В Сочи, кажется.
– В Сочи? Ее кто-то обаял, как когда-то Денни мать Искры? Не в дендрарии часом? – вскользь заметил полковник Гущин.
– Наташа до свадьбы с Юрой Авессоломовым вела свободный образ жизни. Она многие годы оставалась независимой и самодостаточной женщиной. Забеременела случайно и решила оставить ребенка. Но с Авессоломовым она впоследствии попала в силок, как зяблик, – так трепыхалась, ревновала его, нервничала… Словно жизнь поквиталась с ней за ее прежние романтические похождения. Ох, простите, я снова скатываюсь до банальных бабьих сплетен, – Вера Павловна извиняюще глянула на полковника Гущина, страшась разочаровать его пустой болтовней.
– Вера Павловна, я вам очень благодарен, вы для нас бесценный кладезь информации по очень… очень… очень серьезному делу, – ответил тот, постепенно понижая свой голос, давая ей возможность осознать. – Вера… я вам должен признаться… у нас уже три жертвы. И те, другие… задушены, как и ваша приятельница.
Вера Павловна прижала ладонь к губам, словно пытаясь сдержать восклицание, рвущееся с губ. В ее глазах вновь отразились сильнейшая тревога и страх.
Глава 20
Среди трав
– Есть нечто странное, касаемо самих мест убийств, если рассматривать их под углом произрастающей флоры, – заметил Макар, когда Вера Павловна, наглотавшись успокоительного, отправилась к себе. – Я снимки на мобильный сделал в Сарафанове и потом вы, Федор Матвеевич, нам с Клавой фотки показывали с места убийства почтальона Сурковой и прислали их мне на телефон. Я сначала сконцентрировался на засохших соцветиях на теле Гулькиной, когда Клава впервые нам прочел название растения в заключении эксперта – борщевик Сосновского. Но в глэмпинге меня бессонница мучила, и я начал сравнивать фотографии. Хочу вам кое-что показать.
Из столовой они перешли в гостиную, Макар включил телевизор, огромный, во всю кирпичную стену, синхронизировал с телефоном и вывел на большой экран сразу несколько снимков с мест обоих убийств. Начал укрупнять, выделяя фрагменты.
Клавдий Мамонтов увидел на экране растение с белыми зонтиками.
– У борщевика множество подвидов, – продолжал Макар. – Heracleum – целое царство. Подвиды друг на друга похожи, но различить их способен не только ботаник-академик, но и я, дилетант. Что мне бросилось в глаза, когда я рассматривал фотографии…
Он укрупнил на весь экран один из снимков. Клавдий Мамонтов увидел перед собой посиневшее от удушья лицо почтальона Сурковой, лежавшей на боку, ее темные волосы, выпачканные землей, петлю веревки под ее подбородком, фрагмент капюшона синей форменной куртки почтальона. И толстый изумрудный с пурпурными пятнами стебель – шероховатый, с ворсинками. Макар сдвинул снимок вверх и продемонстрировал растение целиком. Рассеченные причудливой геометрией мясистые листья и крупные белые зонтики.
– Борщевик Сосновского, – объявил Макар. – Полюбуйтесь на него. Он расположен в метре от трупа Сурковой.
Затем он укрупнил сразу два снимка. Клавдий Мамонтов узнал место убийства в Сарафанове, которое и хотел бы позабыть, да не мог. Полуобнаженное тело Натальи Гулькиной с разрезанной одеждой и знаком на груди – в виде ладони или пятна? Снимки сделал сам Макар с разных ракурсов, и на них попали фрагменты окружающих декораций – лесная тропа, кусты, деревья и…
– И здесь ядовитый черт! – воскликнул полковник Гущин, кивая на экран телевизора. – Хочешь сказать, что два убийства наш душитель совершил в местах естественного произрастания борщевика Сосновского? Специально, что ли, такую локацию избирал? Но это сложно… надо караулить жертву, выслеживать, совмещать ее маршрут и места, где растет ядовитый сорняк…
Клавдий Мамонтов внимательно разглядывал борщевик – зеленые невысокие стебли, крупные листья и белые зонтики соцветий, очень заметные среди травы на обочине пешеходной тропы. Одно соцветие сломала отброшенная палка Гулькиной для скандинавской ходьбы. На фотографии крупным планом Клавдий Мамонтов увидел капли сока, выступающие из надорванного стебля. На стебле сидело насекомое – легкокрылая стрекоза.
– Вся фишка в том, что перед нами два других вида борщевика, – ответил Макар. – Не борщевик Сосновского, а борщевик обыкновенный. А рядом с телом борщевик Сибирский. А здесь вообще сныть.
– Сныть? Дудник? – с любопытством спросил Клавдий Мамонтов. – Мы в детстве все белые зонтики на даче называли «дудником»
– Дудник не борщевик, это совсем другое растение. Царство флоры, Клава, богато и разнообразно.
– Откуда ты все знаешь? – поинтересовался полковник Гущин.
– Я в Кембридже слабо, без пафоса, лишь чтобы поддержать светский треп, интересовался ботаникой. Посещал факультатив. Луга и зеленые холмы Средней и Южной Англии… У меня ж был дом с английским парком, сколько там всего росло на воле – ковер из цветов, – Макар усмехнулся. – А потом, когда я женился, моя бывшая… Меланья… она коллекционировала английский фарфор. А чашки и тарелки расписаны травами, цветами… И на старых английских гобеленах и тканях сплошные травы и цветы. Моя бывшая по субботам в Лондоне пропадала на Портобелло, искала у торговцев антиквариатом изюминки, как она выражалась, викторианского дизайна.
– Для поместья, – Гущин кивнул. – Не жаль тебе было продавать британскую красоту?
Макар молчал, смотрел в окно на июльскую луну над темным Бельским озером.
– На месте убийства женщины-почтальона растет борщевик Сосновского. Однако убийца никак им не воспользовался – не сорвал его соцветий для украшения жертвы, – продолжил он тихо. – На месте убийства в Сарафанове борщевика Сосновского нет, есть другие виды. Но душитель их тоже проигнорировал. Он принес с собой фактически гербарий… Засушенные, сорванные ранее белые зонтики именно борщевика Сосновского и усыпал ими тело Гулькиной, даже демонстративно сунул один зонтик ей в рот. И по счету убийство Гулькиной – третье, как мы теперь знаем. Раньше нее задушили веревкой Ирину Мухину в Чистом Ключе. На ее участке все заасфальтировано, вообще ничего не растет. А вот снимки территории возле ее забора.
Он снова вывел фотографию крупным планом на экран – ограда, открытая калитки, полицейские машины, асфальт, гравий, редкие пучки чахлой травы и пыльные кусты.
– Бузина, ягодки, – сообщил Макар. – Никаких борщевиков нигде. Но душитель и в Чистый Ключ прихватил с собой засушенный гербарий, чтобы усыпать Мухину белыми цветами борщевика Сосновского, запихать стебель ей в рот и закрыть, словно древними монетами, белыми зонтиками ее мертвые глаза… Пометить, как впоследствии и Гулькину, его ядовитым соком. Погребальный обряд для жертвы? С помазанием – не миррой, а ядом?
– Что ты хочешь нам сказать, Макар? – спросил задумчиво полковник Гущин.
– Я пока не знаю, я с вами просто делюсь тем, что насторожило меня, – ответил Макар. – Интерпретировать в данный момент я ничего не в силах. Перед нами некое несоответствие. Загадка. Ясно одно – борщевик Сосновского растет в лесополосе у шоссе, где убили почтальона Суркову. Отчего же наш душитель-ботаник им не воспользовался? Почему не сорвал зонтики? Они же рядом с трупом. Но он ими тело Сурковой не украсил. И вообще он с ней ничего не творил – одежда ее не разрезана, знака-пятна, нарисованного красным маркером, нет. Сока борщевика на ее теле в знаке нет.
– Его кто-то спугнул, – сказал Клавдий Мамонтов. – Поэтому он не успел сделать то, что совершал позже с другими жертвами. Кто-то еще находился в лесополосе у дороги. Надо искать свидетелей. Возможно, они что-то или кого-то видели.
Полковник Гущин слушал их обоих. Затем кивнул.
– А с борщевиками разберемся завтра на месте, – объявил он. – Махнем утром в Сарафаново и в лес возле Трапезниково – Зуйков, из которых Суркова возвращалась к остановке автобуса. Фотографии – дело хорошее, но я хочу на месте все досконально проверить – что растет, а чего нет.
В шесть утра они уже были на ногах, наскоро позавтракали, Макар взял из холодильника еды – с собой на день, горничная Маша сварила им три литра кофе в два термоса, и они отправились в чеховские пенаты. К восьми добрались до Зуйков, свернули в поля, вышли из машины и двинулись по заросшей травой тропке к лесополосе. Начал накрапывать мелкий дождик, но они не обращали внимания.
– Картина на месте убийства Сурковой несколько иная, – объявил Макар. – Я все думаю о ней. Да, возможно, душителя тогда кто-то спугнул… Но если нет, если он находился один и располагал временем, почему оставил труп задушенной женщины как есть, без посмертных манипуляций?
– Временем он как раз не очень располагал, – возразил ему Клавдий Мамонтов. Ему с рукой на перевязи в накинутом на плечи черном пиджаке «детектива» приходилось несладко под дождем – неуютно и мокро. – Дорога проезжая близко, слышишь ее шум? Расписание автобусное. Те, кто сошли на остановке с автобуса, могли воспользоваться тропой, чтобы, как и почтальонша, срезать путь через поля. Так поступили туристы, которые ее обнаружили, помнишь? Подняли переполох в каналах и чатах, накидали фоток трупа в сеть.
– Да, только это случилось почти сутки спустя, – ответил Макар. – Не торная тропинка, Клава, вьется под нашими ногами. Зато сколько здесь всего цветет и пахнет! Дикорастущая флора Подмосковья – полная палитра.
– Подумаешь, трава, чертополох, – фыркнул полковник Гущин.
Но Макар посыпал названиями из рога изобилия, пока они шли к месту убийства: василек луговой, бодяг, семейство Лютиковые, вьюнок, вербейник, василистник… Они остановились в кустах, на них от утреннего ветра колыхались обрывки полицейской ленты. Пятачок примятой травы, сырая грязь. Клавдий Мамонтов вдохнул пропитанный дождем аромат леса, его взгляд скользил по траве, – как и на рисунке маленькой Августы, вокруг бушевала зелень – стебли, листья, соцветия, зеленое, изумрудное, желтое, белое, бледно-розовое… Высокое растение с толстым стеблем, плотными вычурными листьями и белыми массивными зонтиками они увидели сразу.
– Heracleum sosnovskyi, – объявил Макар на латыни. – Когда полицейские осматривали труп Сурковой, его не затоптали.
Полковник Гущин созерцал борщевик. Затем он протянул руку словно завороженный и… Клавдию Мамонтову показалось, что он хочет сорвать белый зонтик, по которому, несмотря на дождик, ползали в поисках меда черные муравьи.
– Осторожнее, сок же ядовитый, – напомнил Макар.
Полковник Гущин отвел руку и… смял, дернув на себя, белый колокольчик вьюнка, что оплетал толстый стебель борщевика.
Цветы… у них особая власть над людьми… Царство Флоры диктует свои законы…
Доехали до Сарафанова. Дождь прекратился, выглянуло солнце. Остановились в лесу, к даче Гулькиной подъезжать не стали. Пошли по пешеходной тропе к реке. На месте убийства вроде уже ничего не напоминало о трагедии. Нет, несколько жухлых белых зонтиков в траве, не собранных экспертами, остались гнить… Но вокруг росли, качались на утреннем ветру другие белые соцветия, стебли, листья – свежие, полные соков и сил. Полные жизни.
– Видите? Различия есть – наш борщевик крупнее, красивее, те, что здесь переплетаются друг с другом – борщевик Сибирский и обыкновенный, намного мельче, – рассуждал Макар. – А еще здесь растет вероника, почти подорожник, но не совсем, – он указал на фиолетовые цветы-пирамидки. – Дикая гвоздика и душица. А вот, Клава, и твой любимый дудник.
Клавдий Мамонтов смотрел на маленькие розовые цветы гвоздики дикой и палевые кисточки душицы, он-то всегда считал ее сорной травой, а она прекрасна…
– Ладно, проверили, убедились, – полковник Гущин вздохнул. – Хотя пока неясно, к чему все это. Однако любопытно.
Они вернулись к машине, сделали круг, выехали на дорогу – на фоне древесных крон маячили крыши двух дач – Гулькиной и ее соседей Астаховых. Серый шифер, влажный от дождя, пятнал зеленый мох.
И тут у Гущина ожил мобильный. Звонили оперативники. Он включил громкую связь.
– Проверили Астахова Дениса, он не уроженец Краснодара, – рапортовали они. – Он родился в Воронеже, а его сестра Анна – в Подмосковье, в Люберцах. Кстати, они не родные брат и сестра, а единокровные по отцу, он ее моложе на три года. Ему сорок семь лет. Мы попытаемся пробить всю его регистрацию за четверть века. Сейчас он проживает в Сколково.
– В Сколково? Недалеко от Чистого Ключа? – уточнил Гущин.
Оперативник продиктовал адрес и продолжил:
– Купил однокомнатную квартиру в новом жилищном комплексе три года назад. У его единокровной сестры тоже однокомнатная квартира рядом с метро «Выхино».
Глава 21
Нити и обрывы
Полковник Гущин распорядился сделать запрос в Сочи – в отдел кадров Дендрария, не трудился ли в парке в качестве рабочего-садовника четверть века назад Денис Астахов, если он и есть предполагаемый Денни из прошлого покойной матери Искры? Хотя в подобную версию он верил все меньше. Тем временем подоспели новости по Ирине Мухиной. Оперативники докладывали Гущину, что по номеру в ее мобильном телефоне установили спортивный клуб, где она играла в теннис, и связались с ним. В клубе подтвердили, что две недели назад Ирина Мухина получила травму колена, когда занималась на открытом корте с инструктором. Менеджер клуба вызвал ей «Скорую», и ее отвезли в частную клинику на обследование. По словам менеджера, Мухина посещала клуб нечасто и всегда одна, играла в паре с инструктором, с другими клиентами не общалась. Фитнес-карта, обнаруженная в ее комоде, принадлежала другому спортивному клубу, расположенному в Сколкове, в бизнес-центре. Из информации на сайте оперативники узнали: клуб располагает крытыми кортами. Они сообщили полковнику Гущину, что проверят и его, однако, судя по данным карты, та давно просрочена.
Другая информация по Ирине Мухиной касалась ее бизнеса и финансов. Сотрудники полиции посетили все пункты выдачи, что она арендовала для работы с маркетплейсами, а в ноутбуке обнаружили деловую документацию и договоры. В банке при проверке ее счета полицейские обнаружили ежемесячное движение крупных сумм – Мухина аккуратно платила аренду, зарплату, налоги, перечисляя деньги со счета. Они обратили внимание на одну деталь – в марте Мухина сняла со своего счета наличными три миллиона рублей.
– Почтальон Суркова тоже сняла деньги со своего счета, – напомнил Гущину Клавдий Мамонтов. – Конечно, ее сто с лишним тысяч не сравнить с тремя миллионами, но факт есть факт – они обе снимали деньги. И мы не знаем, куда они их потратили.
– Может, Мухиной потребовалось срочно заткнуть дыры в бизнесе, – возразил ему Макар. – Или перед нами какая-то серая схема ее взаимоотношений с маркетплейсами. Мало ли.
Полковник Гущин связался с оперативником, проверявшим финансы Сурковой. Оказалось, что девяносто пять тысяч она получила на работе четвертого мая вечером для выплат пенсий и пособий, назначенных на пятое и шестое мая. Утром пятого мая она сняла в банке через банкомат уже со своего личного счета сто тридцать тысяч. Пенсии и пособия между майскими праздниками она развезла клиентам, как обычно. Нареканий и жалоб на нее не поступало.
– По поводу Мухиной, – заметил полковник Гущин. – Чистый Ключ находится рядом с федеральной трассой. Если в дачном Сарафанове и в окрестностях музея-усадьбы, где убили двух остальных жертв, вообще нет камер, то на федеральном шоссе они есть, возможно, просматривается и поворот к стройке и коттеджу, где она проживала. Единственное препятствие – нам неизвестно время убийства Мухиной. Слишком расплывчатое определение – не менее пяти суток. Да и тачка нам неизвестна для поиска. Но это пока у нас не появился конкретный подозреваемый. Так что на перспективу дорожные камеры у Чистого Ключа стоит проверить.
Клавдий Мамонтов кивнул, однако ему показалось: камеры – суть соломинка, за нее хватаются, если ничего другого не остается для розыска.
– А я все думаю про ботанику, – подал голос Макар. – Борщевик Сосновского, его цветы и ядовитый сок… Что хочет сказать наш убийца, рисуя двум жертвам алые знаки в виде пятна и пачкая их соком? Ну, предположим, что он и с Сурковой намеревался сделать подобное, но его спугнули. Но в чем смысл его действий?
– А ты как считаешь? – спросил полковник Гущин.
– Рассуждая логически, если борщевик Сосновского – сорняк, то не воспринимает ли наш душитель и свои жертвы тоже в роли неких сорняков, которые надо выполоть, уничтожить? Яд сока… символ токсичности… В общем-то снова классика жанра. Душитель берет на себя некую миссию по очищению. Он пропалывает людские сорняки? Может, он еще и женоненавистник?
Макар не утверждал, он колебался.
– А зачем тогда он жертвы украшает цветами, раз они в его бредовом сознании сорняки? – возразил другу Клавдий Мамонтов. – Миссия по очищению от скверны у маньяков связана обычно с женщинами легкого поведения, проститутками, развратницами в их восприятии. К сексуальному часто примешивается и религиозный мотив. А кто у нас в роли жертв? Женщины в возрасте от пятидесяти до шестидесяти четырех лет. Почтальон, переводчица и дама-предприниматель. Две из жертв имели взрослых сыновей, одна одинокая. И на развратниц они не тянут.
– Может, мы что-то о них не знаем, – ответил Макар. – Об их жизни, прошлом. Душитель ведь как-то их выбирает. Из Чеховского района, где прикончил почтальона, поперся в Чистый Ключ… Там разделался с Мухиной и затем снова вернулся на прежнюю территорию для убийства Гулькиной.
– У нас пока общность лишь по возрасту жертв – зрелые женщины предпенсионного возраста, – констатировал полковник Гущин. – Мы не нащупали никакой связи между ними троими. Они не знали друг друга и не общались. Вроде бы… Если по Гулькиной у нас достаточно информации, то о двух других мы все еще знаем крайне мало.
– Связь опять же через ботанику, Федор Матвеевич, – объявил Макар. – Через борщевик Сосновского. Жизнь семьи Искры Кантемировой в прошлом вращалась вокруг этого растения, а Наталья Гулькина ее подруга детства. И в прошлом академического семейства происходили некие пока еще неясные для нас события с маньяком и убийствами на Кавказе. В довесок имелся некий Денни – альфонс. Денис из Сочи? А у нас сосед Гулькиной Денис Астахов, о нем нам известно лишь с его собственных слов и… Искра же сообщила нам, что соседи следили за ней тайком, когда она приезжала в гости к Гулькиной.
– Но она ни разу не видела дачного соседа подруги вблизи, – Клавдий Мамонтов внезапно понял, что его насторожило в словах Искры, когда они беседовали у нее дома. – Помнишь, Макар, она нам заявила, будто Гулькина ревновала своего мужа-художника к соседке?
– Да. Тоже интересный факт. А что ты так всполошился? – удивился Макар.
– Я все концы с концами не мог свести, – Клавдий Мамонтов подбирал слова. – Что-то меня смущало, когда я от нее услышал об этом. И Вера Павловна нас заверила, что Гулькина никогда про соседку Анну Астахову не упоминала.
– Да, – Макар опять кивнул. – А в чем дело-то?
– Анна Астахова после убийства Гулькиной сказала нам, что дача им досталась в наследство от тетки и они проживают в Сарафанове всего четыре года. Однако весь прошлый год Гулькина с тяжелобольным мужем на даче не появлялись, – Клавдий Мамонтов наконец вспомнил все. – А в издательстве нам сообщили, что Авессоломов вообще три года страдал болезнью Паркинсона и перенес инсульт, он не работал, не рисовал иллюстрации. Как можно больного старика ревновать к пятидесятилетней дачной соседке? Что за абсурд?
– Хочешь сказать, что Искра Кантемирова нам солгала? – осведомился Макар.
– Погодите, чего сразу женщину в лгуньи записывать, – осадил их полковник Гущин. – Может, какая-то ошибка? Недопоняли вы ее. Клавдий, сыграй опять роль частного детектива – позвони ей прямо сейчас, мозги запудри и выясни все насчет дачной соседки Гулькиной.
Клавдий Мамонтов отыскал в мобильном номер, продиктованный ему Искрой Кантемировой, и набрал. Гудки, гудки…
– Алло, слушаю…
Да ты что о себе возомнила?! Воровка вонючая! Если не в этот раз украла, то воровала у меня постоянно! Пользовалась тем, что я не слежу! Гадина лживая! Вон!! Убирайся! Пока я ментов не вызвала!!
Клавдий Мамонтов едва не оглох – в мобильном фоном истерические яростные женские вопли. Он узнал хриплый голос – кричала Искра Кантемирова. А на его звонок ответила ее секретарь Тамара Цармона, ее голос дрожал и срывался.
– Частный детектив Мамонтов, мы к вам приезжали с моим нанимателем, – представился Клавдий. – Что у вас стряслось?
– Секунду подождите, пожалуйста, – ответила шепотом Тамара. Быстрые шаги – она, видимо, передвигалась по дому.
Воровка! Гадина! Я тебе покажу! Пошла вон, б…!! – Кантемирова все продолжала орать.
Клавдий Мамонтов услышал, как хлопнула дверь. Воцарилась тишина.
– Она на вас так кричит? – обескураженно спросил он Тамару, вспомнив о ссоре секретарши с хозяйкой, когда Тамара сначала надолго уехала, а затем вернулась, согласно чилийской поговорке, «как собака, лижущая руку, что бьет».
– Нет… нет… Вы просто позвонили в крайне неудачный момент, – голос Тамары прерывался от волнения. – Она не на меня сорвалась, на нашу горничную Фатиму. Выгоняет ее с мужем из дома. А они всю работу делают. Нанялись с проживанием… Она их вышвыривает вон. Теперь надо искать прислугу, а сейчас с этим так трудно стало. Опять все на мои плечи ляжет, о боже!
– Да что случилось-то? – настаивал Клавдий Мамонтов.
– Искра Владимировна вчера ездила к следователю в Чехов по вызову, вернулась раздраженная. Сказала, полиция не умеет себя вести с приличными нормальными людьми, – Тамара волновалась все сильнее. – Ее допрашивали два часа по поводу бедной Натальи Эдуардовны. А в довесок Лева не приехал, хотя обещал ей по телефону. Я не понимаю его порой – да, ему самому сейчас несладко, больно, страшно, но чтобы не поддержать мать в ситуации, когда ее перемалывают полицейские жернова? – Тамара сама чуть повысила голос. – Я целиком на стороне Искры, а не его. Даже в буре бед и несчастий мужчина должен оставаться мужчиной. А Лева… он не приехал, когда его мать отчаянно нуждается в нем. Она разгневалась на сына, а сорвала зло на Фатиму. Потеряла свой жемчужный браслет и обвинила ее в краже – в запальчивости. Несправедливо!
– Почему несправедливо? – тоном «настоящего детектива» осведомился Клавдий Мамонтов. – Может, горничная и правда воровка? Разве это редкость? А браслет наверняка у Искры Владимировны очень дорогой.
– Подарок Керима из Куала-Лумпура. Но через два часа Искра сама нашла браслет, он просто упал на пол за туалетный столик. Она не извинилась. А Фатима, горничная, стала ее упрекать – она воспринимает Искру как жену своего соплеменника, Керим же узбек… Восток есть Восток… Она к ней обратилась в оскорбительном тоне, как к брошенной старой жене… Конечно, она тоже должна была думать головой, наша Фатима. С кем она разговаривает, со своей хозяйкой. Ну, а в результате мы остались без прислуги.
– У меня вопрос серьезный, безотлагательный к Искре Владимировне, – решил, несмотря ни на что, гнуть свою линию Клавдий Мамонтов. Он бросил взгляд на Макара и Гущина, слышавших все – и домашнюю свару и дипломатичные переговоры с секретарем. – Узнайте, Тамара, может, Искра Владимировна все же сменит гнев на милость и побеседует со мной?
– Хорошо, я спрошу у нее сейчас, – покорно, чуть ли не по слогам ответила Тамара.
Звук открываемой двери. Секретарша опять путешествовала по дому тихо, как мышь.
Что?! Какой еще детектив Мамонтов? А, эти… Давай, поговорю, а то ведь не отстанут, прилипли как банные листья к ж…!!! Еще снова заявятся!
Макар, слышавший скандальную Искру, покачал головой – как обманчиво первое впечатление от людей! Кто бы мог подумать, что приятельница детства и юности Веры Павловны и дочка академика-ботаника может выражаться как площадная торговка. «Она всегда была такой? Или то наследие Керима Касымова, ее благоверного, сначала озолотившего ее, а затем покинувшего?»
– Здравствуйте, я вас слушаю, – хриплый голос Искры Кантемировой в трубке. Словно два разных человека в одном обличье. И два разных тона: прежде озлобленный, визгливо-истеричный, а сейчас – вежливо-холодный, надменный.
– Искра Владимировна, простите за беспокойство, – произнес в трубку Клавдий Мамонтов. – У меня срочный вопрос к вам – насчет соседки Натальи Эдуардовны по даче.
– Какой еще соседки? – Искра Кантемирова с трудом сдерживала раздражение.
– Соседка Анна, к ней, по вашим словам, Гулькина ревновала мужа. Но они с братом переехали на дачу всего четыре года назад, а муж Гулькиной серьезно болел. Я хочу уточнить…
– Но это случилось намного раньше! Я, наверное, перепутала все, – резко ответила Искра Кантемирова. – Последние годы и правда Юрику с его букетом недугов было уже не до интрижек на стороне. Но соседка… Наташа мне на нее жаловалась много лет – дача-то ведь Юрику принадлежала, и он соседку знал еще до знакомства с Наташей. И та, бедная, вечно подозревала, что у них существовал когда-то бурный роман и что они все еще интересны друг другу, несмотря на возраст. Но застукать их вместе на даче не могла, хотя из кожи вон лезла. Она сражалась со своими демонами. А потом ту бабу нашли мертвой в доме, представляете? Наташа мне сказала – она упала с лестницы и башку себе пробила. Дача какое-то время пустовала. И Наташа радовалась. Она словно освободилась от морока. Но затем туда кто-то переехал – может, родственники той бабы, я не в курсе. Но я повторяю: за мной кто-то следил со второго этажа соседней дачи, когда я приезжала к бедной моей Наташе.
Макар быстро написал в своем мобильном слово Денни и показал его Клавдию Мамонтову – мол, спроси ее о любовнике матери! Ну же, давай! Однако полковник Гущин сразу покачал головой – нет. Не сейчас. Иначе мы крупно подставим Веру Павловну. Искра – умная, она сразу поймет, кто информатор у детектива и его нанимателя. И может оборвать связи с Верой Павловной в один момент. Вон как она с горничной расправилась в гневе. А контакты Веры Павловны и Кантемировой – дружеские, доверительные, сейчас необходимы как воздух.
Клавдий Мамонтов вместо вопроса про Денни попросил номер телефона Артема Щеглова, менеджера и компаньона по бизнесу. Искра Кантемирова приказала Тамаре «сбросить номер на телефон детектива». И они вежливо распрощались.
– Облом с дачным романом, – констатировал Макар. – Анна Астахова ни при чем, оказывается. Старикан художник крутил амуры… если крутил… с той самой теткой, от которой Астаховы унаследовали дачу. Они единокровные брат и сестра по отцу, значит, тетка по отцовской линии, хотя тоже не факт. Может, дача кому-то одному из них досталась, а другой просто гостит… Например, брат, а дача – сестры… Но смерть прежней хозяйки дачи подозрительная, а? Падение с лестницы. Снова чистая криминальная классика! Может, ее кто-то столкнул? Не Гулькина ли руку приложила к гибели соперницы?
– Ладно, надо узнать, кто владел дачей до Астаховых и что произошло на самом деле, – заметил полковник Гущин. – Имеет ли тот случай отношение к нашим убийствам… серии убийств. Я вас сейчас попрошу о другом…
– Да, Федор Матвеевич, мы готовы, – за друга бодро ответил Макар.
– Я все же обязан провести совещание с коллегами, что сорвалось у меня вчера, – полковник Гущин подбирал слова. – Затем я займусь с ними отработкой схемы возможных маршрутов, транспортных связей между местами совершения убийств. Дело долгое и кропотливое. А вы пока, чтобы не бить баклуши, позвоните Щеглову, добейтесь встречи с ним как можно скорее. Нам надо проверить то давнее, очень давнее дело, связанное с академиком Кантемировым и убийствами на Домбае. Возможно, Щеглов в курсе, что его бывший патрон и компаньон Керим Касымов выяснил через столько лет, наводя справки, и зачем он вообще занялся «преданьями старины глубокой»? Какую цель преследовал? Самого Касымова в Эмиратах нам уже не достать. Но Щеглов… авось что-то вам и поведает. А затем… Макар – это уже к тебе просьба. Неплохо бы разыскать старого знакомого.
– Леву Кантемирова? – спросил Макар.
– Ага, – полковник Гущин глянул на него искоса. – Встретиться с ним вам обоим бы не мешало. Глянуть на него – кто и что он сейчас.
– После попытки двух самоубийств? Федор Матвеевич, для меня новости о нем – шок. Лева и суицид… И к тому же, оказывается, он с детства – увлеченный ботаник, как дед.
– Ты его, наверное, плохо знал, – ответил полковник Гущин. – Не заморачивался изучением его натуры в ночных клубах Лондона и Канн.
Клавдий Мамонтов набрал номер Артема Щеглова. Тот на встречу с «детективом» и Макаром согласился быстро, не стал отбояриваться. Назвал адрес.
– Я в офисе, в Сколкове, – сообщил он лаконично. – Освобожусь примерно через два часа. Хотите – приезжайте, встретимся, в баре посидим.
Клавдий Мамонтов ответил: отлично! Он показал адрес бизнес-центра в Сколково полковнику Гущину – не тот ли самый, где располагался спортивный клуб, картой и крытыми кортами которого пользовалась Ирина Мухина когда-то. Проверили адрес – оказался не тот.
– В Сколково немало бизнес-центров понастроили, – разочарованно подытожил Макар. И они, расставшись с Гущиным, отправились в Сколково. Два часа – слегка с запасом, чтобы добраться.
Глава 22
Эхо гор
С Артемом Щегловым Макар и Клавдий Мамонтов встретились в бизнес-центре «Амальтея». Он спустился к ним из офиса, и они втроем по просторному полупустому торговому залу через лаунж-зоны прошли в бар ресторана. Стеклянный купол «Амальтеи» заливали солнечные лучи, по первому этажу на скейтбордах скользили хипстеры в кроссовках и с рюкзаками. Но их было немного.
– Полумертвый хай-тек, – заметил Макар. – Но все еще стильный. Впечатляет.
– Да, много перемен, – согласился Артем Щеглов. Он единственный в баре заказал себе алкоголь – негрони, друзья ограничились эспрессо. – Наш холдинг съезжает отсюда, сэкономим на аренде, найдем помещение подешевле, не столь пафосное. Так какие у вас, Макар, и у вашего детектива ко мне вопросы? А то у меня весь день до вечера уже расписан.
Щеглов расстегнул синий пиджак. Его наголо бритая макушка блестела. Он отпил негрони из высокого бокала.
– Вы упомянули, что муж Кантемировой интересовался делом почти семидесятилетней давности – убийствами на Домбае во время работы ботанической экспедиции, в которой участвовали ее отец и мать. – Клавдий Мамонтов в роли «частного детектива» перешел сразу к делу. – А что его заставило ворошить прошлое?
– Касымов мне не докладывал, – Щеглов помолчал. – Керим трезвый о подобных скользких вещах вообще помалкивал. Но на него коньяк и виски действовали плохо, он терял контроль, когда выпивал. А он ужирался порой вусмерть… Я думаю, его развод подстегнул собрать истинную информацию о семье Искры Владимировны, когда он вознамерился ее бросить и уехать из страны.
– Но вы тогда сами попросили Тамару рассказать нам, в чем суть истории с убийствами на Кавказе. Семейный эпос Кантемировых. Как мать Искры спасла будущего мужа и академика от тюрьмы и клеветы, а он вырвал ее из лап жестокого маньяка, – заметил Макар.
– До Керима Касымова доходили и другие слухи. – Щеглов опять помолчал. – Он восточный человек, они и верят и одновременно не верят – тещам и некогда любимым женам. Мы однажды сидели с ним в ресторане, в «Самарканде», он был сильно пьян. Его развод набирал обороты, а бизнес трещал по швам. Он рвал связи, обрубал концы здесь. Он уже никого и ничего не жалел. Думал лишь о себе. Пьяный вдрызг, он вывалил кучу разного дерьма.
– Какого дерьма? – уточнил Клавдий Мамонтов.
– Объявил, что его женушка Сатаней… вы в курсе настоящего имени Искры Владимировны?
Клавдий Мамонтов кивнул. Щеглов смерил его взглядом.
– Сатаней – цветок эдельвейса у горцев… А Керим звал ее порой Сатана, а иногда моя прекрасная пери, а когда злился – шайтан. – Щеглов усмехнулся, отхлебнул из стакана негрони. – Мол, она вознамерилась объявить его в суде при разводе двоеженцем, получив информацию о его второй семье в Эмиратах и третьей в Узбекистане, где он тайно сочетался браком по законам шариата и наплодил детей, объявив их истинными своими наследниками. Она ему пригрозила уголовным делом и прокуратурой. Он вознамерился постоять за себя, поэтому нанял людей на Кавказе, и они землю рыли. Там ведь и полвека, и сто лет – не срок, если речь идет о крови, смерти, убийствах, попрании женской чести, ущербе. На Кавказе длинная память. Керим объявил мне, что у его пасынка Левы, возможно, дурные гены.
– То есть? – спросил Клавдий Мамонтов.
– Ну, что в пятьдесят первом году на Домбае все происходило совсем не так, как представлялось в семье Кантемировых. Его люди выяснили: тогда за один месяц зверски были убиты три женщины. Причем все убийства происходили в местах, возле которых работала ботаническая экспедиция Кантемирова. Со всеми жертвами Кантемиров якобы лично общался на глазах свидетелей – рабочих экспедиции. В доме начальника почты – отца третьей жертвы, молодой местной девушки, они даже ночевали. А затем ее, как и двух других, нашли мертвыми.
– Задушенными? – спросил Клавдий Мамонтов быстро.
– Я не знаю, Керим не уточнял, вроде кровь фигурировала, кажется, их резали ножом, – Щеглов поморщился. – У всех погибших женщин имелись родственники, они наплодили своих детей – теперь это уже третье-четвертое поколение, но семейные трагедии не забылись. Дело в том, что Кантемирова в убийствах заподозрили и обвинили сами жители, горцы. Они его схватили. Керим Касымов узнал, что якобы даже нож у него нашли, но он оправдывался: мол, обычный нож для среза растений, для сбора гербариев. Но, по слухам, на его теле… его же избили в кровь тогда горцы… жители видели то ли раны, то ли синяки, то ли пятна. Утверждали, что они нанесены ему жертвами, когда они пытались защититься во время нападения. Кантемиров напрочь отвергал подозрения – мол, не раны то были, а дерматический ожог от сока борщевика, ядовитого растения. Его кавказская экспедиция изучала борщевик… Врачей, чтобы понять точно, раны это или ожоги, в горных аулах тогда, в пятьдесят первом, не водилось. Так что наверняка определить не смогли.
Макар и Клавдий внимательно слушали.
– Удивительно, сколько подробностей спустя целую вечность, – хмыкнул Макар.
– На Кавказе, когда дело касается убийств в семье, в роду и кровной мести, память крепкая, – парировал Артем Щеглов. – Но, на мой взгляд, Керим Касымов мог кое-кому на Домбае и заплатить, чтобы все сведения укладывались в одно русло, он нацеливался на негатив в отношении академика Кантемирова, отца жены. Тогда, в пятьдесят первом, на Домбае, в горном ауле, Кантемирова задержали и посадили в сарай под замок до прибытия начальства из МГБ. Только оно могло решить, как поступить с московским профессором – ботаником, заподозренным горцами в серии убийств. Юная аспирантка Нина, будущая мать Искры, освободила Кантемирова из сарая, они вместе сбежали в горы. И там-то произошло самое интересное.
– Настоящий маньяк напал на мать Искры, – подхватил Клавдий Мамонтов. – Тамара говорила, помните? Кантемиров свою верную Нину спас.
– Маньяк ли… вот в чем вопрос, – Щеглов усмехнулся. – Пьяный Керим мне в «Самарканде» заявил – вилами писано по воде, как вы, русаки, говорите. Его люди выяснили – на Домбае тогда на горном пастбище ночью на Нину напал пятнадцатилетний подросток.
– Мальчишка? – Клавдий Мамонтов напрягся.
– Пастух овечьей отары. Накинулся из кустов, когда она пошла к горному ручью мыться и разделась, повалил ее на землю, вроде хотел изнасиловать. Она закричала, Кантемиров примчался, оторвал от нее парня. Скрутил его. Прибежали пастухи. Ну что… еще одно нападение на женщину – четвертое по счету. Однако ножа у пастушка не нашли. Маньяк оказался школьником? Люди Керима выяснили, что ни пацан, ни его род никогда не признавали остальные убийства. Тем не менее он загремел под суд, получил срок и был отправлен в тюрьму, несмотря на возраст. Сгинул. Домой на Домбай так и не вернулся. Дело не пересматривалось даже в «оттепель», когда много чего решали иначе в отношении сталинских заключенных.
– Выходит, все же имелись основания, – заметил Макар.
– По официальной версии – да. С Кантемирова сразу сняли все подозрения. Он сделал карьеру в Академии наук, бросил семью и женился на аспирантке Нине. Однако скверный душок от домбайской истории сопровождал его всю жизнь. Керим Касымов упирал на это особо – нет дыма без огня. Одно дело официальная версия, другое – упорная людская молва. В семидесятых, когда Кантемиров превратился в лузера со своей научной теорией о пользе борщевика, его шпыняли, использовали для дискредитации глухие домбайские слухи. Через много лет слухами воспользовался Керим Касымов. Он мне прямо не говорил, но сдается мне, он пригрозил Искре при разводе и дележе собственности – мол, молчи, женщина, знай свое место. Иначе я опозорю память твоего отца, весь твой род, подключу массмедиа, прессу, подниму историю о старых убийствах… Твой сынок нахлебается говна, и ты тоже.
– По-вашему, муж Искры Владимировны опустился до такой низости после четверти века счастливого брака? – спросил Макар.
– Вы не знаете Керима Касымова, – Артем Щеглов криво усмехнулся. – Когда дело касается его личных интересов и бабла, он проявляет беспощадность. А почему их развод закончился тихо? Вроде расстались полюбовно, да? Но из всего огромного имущества, капитала, недвижимости Искре достались наш холдинг «лесопилка» и убыточный ресторан. А все остальное он заграбастал себе, особняк в Баковке сам выставил на торги. Искра не спорила, не возражала, не противодействовала в суде. Отчего она лапки сложила? Она мне тоже ничего не говорила – но я думаю, она испугалась скандала и позора. И может, в глубине души она…
– Что? – Клавдий Мамонтов глядел на Щеглова.
– Вдруг она сама подозревает, что с их героическим семейным эпосом что-то не так? Она же лучше всех знала своих отца и мать. Правда, Кантемиров умер, когда она заканчивала школу, но все равно…
– Она тревожится, что у Левы плохие гены, как вы выразились? – уточнил Клавдий Мамонтов.
– Лева замечательный парень, – отрезал Щеглов. – Я его близко не знаю, но у меня сложилось о нем хорошее впечатление. Он слабый только. А сейчас из-за окружающего нас хаоса он в диком раздрае. То, что он пытался покончить с собой, лишний раз доказывает, что… ему очень плохо. Но кому сейчас хорошо? – Щеглов смотрел на пустой бар, на залитый солнцем стеклянный купол бизнес-центра «Амальтея».