Фельтерин сел и задумался. Раунснуф ухе дважды в прошлом настолько забывался, погружаясь в изучение интересных типажей, что не являлся на представления. Такого больше допускать нельзя, по крайней мере сейчас, на первом этапе работы театра.

Его, конечно, не привяжешь, да и угрожать ему нельзя — только хуже будет: он просто замкнется и будет играть совсем скверно.

Что же делать?

Фелтерин бросил взгляд на кошель с золотом, что дал ему Молин, и снова стал думать, как лучше использовать эти деньги, как благодаря им сделать так, чтобы представление действительно состоялось и спектакль имел успех. Наконец он решил сам посетить «Распутный Единорог».

Однако с утра ему пришлось беседовать с человеком, который оказался самым интересным из всех подданных империи, с которыми ему приходилось встречаться раньше.

Проснулся он с ощущением, что в комнате что-то горит, и хотел было вскочить и закричать, но сдержался. Он прекрасно знал, что, если резко вдохнуть дым, который во время пожара всегда сперва собирается вверху, над кроватью, иногда не выше, чем на ладонь, над лицом спящего человека, можно угореть. Он протянул руку, пытаясь коснуться Глиссельранд, которая вроде бы должна была лежать рядом, а другую руку поднял вверх, надеясь определить, где именно поджидает смерть.

Его ожидали два сюрприза. Первый — Глиссельранд рядом не оказалось. В постели лежал он один. И, кроме того, никакого дыма над головой не было, огня тоже, и воздух был не раскаленный, а просто теплый!

Фелтерин напряг зрение, вспомнив, что по утрам теперь часто видит не так хорошо, как прежде.

И увидел, что находится вовсе не у себя в спальне и не в собственной удобной постели, а полулежит в каком-то шезлонге из красно-коричневого атласа, укрытый легким покрывалом из узорчатой камки. Правда, он был в своей длинной шерстяной ночной рубашке, а шезлонг казался достаточно просторным, чтобы вместить двоих, но это единственное, что хоть как-то напоминало ему о том, что заснул он в своей кровати.

Он находился в просторном зале с низкими потолками и полом из черных и белых мраморных плит, уложенных в шахматном порядке. Толстые коврики были разбросаны там и тут, а в огромном камине, рядом с которым он сидел, ярко горел огонь.

Это и был тот самый источник тепла, из-за которого ему показалось, что в доме пожар. Стены комнаты были обшиты понизу панелями темного дерева, а в верхней части задрапированы шелком темно-розового оттенка с золотым шитьем. На стенах висели какие-то картины в рамах, но рассмотреть, что на них изображено, Фелтерин не мог: все расплывалось и рисунки казались просто смазанными пятнами.

Возле камина стоял слепой слуга, а напротив Фелтерина виднелось разукрашенное резьбой кресло, больше похожее на трон, и на нем человек, закутанный в плащ с надвинутым на лицо капюшоном. Из-под капюшона зловеще светились красным глаза незнакомца.

— Господин мой Фелтерин. — Голос звучал вполне дружелюбно и принадлежал, похоже, человеку молодому, хотя актер так и не смог, несмотря на весь свой опыт, определить (и это очень его беспокоило), кто этот человек: мужчина или женщина? — Знайте, что на самом деле вы находитесь вовсе не здесь.

Хотя, впрочем, вы, вероятно, это и так уже поняли?

Ничего Фелтерин не понял, но кивнул утвердительно: от него явно ожидали, что он должен не только знать это, но и понимать, как это произошло.

— Вот и хорошо, — продолжал голос. — Я предполагал, что столь опытный актер легко догадается, что это всего лишь иллюзия. Некий способ общения. Меня зовут Инас Йорл, я житель этого города, но нечасто выхожу в свет по причинам, которые, возможно, объясню вам позже. Я решил встретиться с вами наиболее удобным для меня образом и прошу вас помочь мне развеять скуку, связанную с тем, что я вынужден все время сидеть дома.

Вот это Фелтерин мог понять! То, что этот человек прячет свое лицо под капюшоном, и то, сколь хитроумно устроил он эту тайную встречу, свидетельствует, по всей вероятности, о каком-то жестоком увечье.

— Вы, должно быть, желаете, чтобы я придумал для вас в театре что-нибудь вроде закрытой ложи? — предположил он. — Чтобы самому видеть оттуда все, оставаясь абсолютно невидимым для других, верно?

— Как вам удалось так быстро меня узнать? — спросил Инас Йорл, и голос его изменился — не тон, но тембр. Это привело старого актера в восхищение: мастерское владение голосом!

И так тонко, как бы невзначай! Именно так он сделал бы сам, играй он подобную роль — Нет, мой добрый господин, вас я не знаю, — возразил он. — Но знаю других, просивших меня о таком же одолжении. У одной прекрасной дамы лицо было изуродовано оспой… Другой человек, благородный воин, не желал демонстрировать страшные шрамы, оставленные ему на память войной… Ничего необычного в подобной просьбе нет. В Ранке у нас по крайней мере одна ложа всегда была снабжена специальными занавесями — как раз для такой надобности. Думаю, мы и здесь можем это устроить, хотя, признаться, не ожидал, что кто-то уже сейчас обратится ко мне с подобной просьбой.

Из-под капюшона донесся смех, и не успел он отзвучать, как голос Инаса Йорла опять изменился: теперь он звучал отрывисто, гортанно, с хрипотцой — так мог бы разговаривать старый вояка. Фелтерин искренне позавидовал его Поразительному умению управлять своими голосовыми связками.

— Ну что ж, по крайней мере, ты обо мне ничего не знаешь!

Это совершенно бесспорно. И я, видимо, пока оставлю тебя в твоем святом неведении, ибо ты здорово насмешил меня своим простодушием. Хотя все равно ты рано или поздно узнаешь.

И мою ситуацию ты разгадал довольно точно. Хорошо, отдыхай пока, Фелтерин Теспиан. Можешь еще поспать. И считай, что заключил самую выгодную сделку в мире: ведь ты способен менять обличье по собственной воле, то надевая ту или иную маску, то снимая ее. А теперь — спи!

Фелтерину ужасно хотелось продолжить столь интересную беседу, еще хоть немного побыть в обществе Инаса Иорла, потому что как раз в этот момент он заметил, что его собеседник явственно меняется — как внешне, так и внутренне; вот уж какому фокусу он бы с радостью научился тоже! Исполнение главной роли в пьесе «Рогет-горбун» всегда считалось одной из вершин актерского мастерства, но не потому, что роль эта требовала огромной эмоциональной отдачи, а из-за чисто технических трудностей: актера стягивали специальной «сбруей», с помощью которой имитировали физическое уродство Рогета. Фелтерин готов был уже умолять Инаса Йорла научить его искусству подобного перевоплощения, но вдруг почувствовал, что его захлестнула какая-то темная волна — и проснулся в своей постели, крепко и нежно обнимая Глиссельранд. Сквозь щели в ставнях уже пробивались лучи утреннего солнца.

Он осторожно убрал руку, чтобы не потревожить жену, тихонько выбрался из постели и оделся. Когда он кипятил воду в маленькой кухне, чтобы приготовить себе ячменный отвар, то услыхал, как скрипнула, открываясь, и тут же захлопнулась дверь театра. Должно быть, художник Лало пришел пораньше — рисовать набор декораций для сцены аутодафе в третьем акте, решил Фелтерин.

Нет в мире ничего более впечатляющего, чем создание на сцене иллюзии горящего костра, но нет и ничего более трудного для осуществления. На сей раз, чтобы произвести на зрителей наиболее сильное впечатление, Фелтерин решил прибегнуть к использованию трехсторонних декораций с разными, так сказать, фазами горения костра на каждой. Декорации эти можно было вращать, а снизу к ним крепились узкие полоски материи, имитирующие языки пламени, и Лемпчину предписывалось неустанно колебать это «пламя» с помощью потайной системы веревок и колосников. В мерцающем свете факелов эффект должен был быть поистине потрясающим.

Фелтерин так размечтался, что, забыв про кипящий чайник, сходил за текстом пьесы и записной книжкой и принялся заносить туда свои соображения, которые, как он считал, способны еще более усилить воздействие этой замечательной сцены на зрителя. Он едва заметил, как вставшая с постели Глиссельранд поставила возле его локтя горшок с ячменным отваром и кружку, а также — тарелку с яичницей, сыр и нарезанный хлеб, оставшийся с вечера. К этому она добавила миску с вареньем из весьма редкого сорта красных апельсинов, тех самых, легендарных, энлибарских. У них еще оставалась примерно дюжина этих замечательных плодов, полученных в уплату за билеты на их спектакль «Стальной скелет». Эту пьесу, по мнению большинства, написал некий энлибарский колдун, и энлибриты готовы были ехать куда угодно, лишь бы увидеть постановку.

Эдмунд Купер

Из глубокой задумчивости Фелтерина, склонившегося над текстом, вывел незнакомый женский голос, гулко зазвучавший под сводами театра и сопровождаемый дивными колоратурами Глиссельранд.

Вахта смерти

— Я всего лишь принесла Лало обед, — говорила женщина, — хотя, честно говоря, все же надеялась вас увидеть. Прошло уже много лет, но мне никогда не забыть… Видите ли, когда Лало работал над одной картиной, с помощью которой, в сущности, и завоевал мое сердце, я от нечего делать решила сходить на ваш спектакль — и увидела вас в этой пьесе, меня прямо-таки восхитила та замечательная сцена, перед шатром…

Посреди пустыни была круглая дыра. Она походила на заброшенный колодец, но это было нечто совсем другое. Кто-нибудь, случайно оказавшийся в этой дикой, пустынной местности, мог бы подойти к этой дыре и заглянуть вниз. В общем-то, это мог сделать кто угодно. Но если бы этому кому угодно взбрело в голову пренебречь предупреждениями на шести языках, вырезанными на гладких каменных плитах, окружавших дыру, то он, скорее всего, без промедления отправился бы в путешествие на тот свет. Ведь за каждым его движением следили сотни механических глаз. Каждый его шаг отслеживали десятки разнообразных видов оружия – от самонаводящихся пулеметов до гаубиц с ядерными снарядами, от газовых гранатометов до батареи огне­метов.

— Да-да, конечно, я помню, — отвечала Глиссельранд, и в голосе ее явственно слышалось нескрываемое удовлетворение — такое счастье может испытывать только актер, узнавший, что о его игре помнят двадцать лет спустя! — А вы не подскажете, как называлась та пьеса?

По этим и ряду других причин люди подходили к этой дыре крайне редко. И даже те, кто подходил (в основном ремонтники) на всякий случай дожидались, пока будет передан кодовый сигнал, запрещающий открывать огонь. И не только передан, но и получено подтверждение о его получении от автоматического центра обороны.

— «И сапожник, и поэт», — ответила женщина, а Фелтерин наконец понял, что это Джилла, жена Лало. — Я тогда восприняла ее очень близко к сердцу, ведь там описана судьба, удивительно похожая на мою собственную. И когда спектакль окончился, я почувствовала себя так, словно все мое отношение к жизни вдруг переменилось. Даже люди стали выглядеть по-другому! И сама я чувствовала себя совсем иначе!

А дыра эта уходила глубоко под землю. В ее стенку были вмурованы стальные скобы, так, чтобы по ним легко мог подняться или спуститься человек. Тот, кто спустился бы до самого дна, в конце концов оказался бы у круглого, наглухо закрытого люка с надписью «Комкон Запком». Люк открывался только изнутри. Это был всего лишь запасной выход из Центра Компьютерного Контроля Западного Командования.

Фелтерин улыбнулся. Да, иные пьесы поистине обладают магическими свойствами, да и вообще драма воздействует на людей хоть и незаметно, но довольно сильно и порой неожиданно. Та пьеса была комедийной мелодрамой, о любви между людьми разных поколений. Тогда, будучи еще молодым, он предпочел играть роль пожилого мужчины, мастера-сапожника, влюбленного в молодую девушку, которую вполне мог бы получить себе в жены, но мудро предпочел не принуждать ее к браку, ибо она-то любила совсем другого человека, куда более молодого, чем он.

* * *

— Я очень рада, что вы помните наше представление, — произнесла Глиссельранд; Фелтерин знал, что она говорит это от чистого сердца. Ему и самому захотелось вспомнить тот далекий день, зацепиться за какую-нибудь подробность, и тогда уже память сама повела бы его дальше по пути чувственных восприятий… Но это оказалось делом безнадежным. Он ставил «Сапожника» столько раз, что теперь все представления сливались воедино.

В огромном зале вовсю работали кондиционеры. Иначе никак, ведь длинные ряды компьютеров трудились день и ночь, неустанно грея окружающую среду. Воздух зала был полон энергии, и однако, несмотря на искусственную свежесть, казался затхлым.

Возникший было в памяти образ — освещенные лучами солнца цветы — ничего конкретного ему не дал: цветов полно в любом из сотен маленьких городков! Пьеса носила слишком общий характер, чтобы связать ее с конкретным местом и временем. Лишь самое первое ее представление четко сохранилось в памяти Фелтерина, но в тот раз он играл не главного героя, пожилого сапожника-поэта, а Дайниса, его ученика, — яркую веселую роль, персонаж которой много танцует, фехтует и тому подобное…

Генерал Гуарнелис сидел на Троне Мира. Сидел и, не отрываясь, глядел на круглую стальную панель прямо у себя над головой. За этой панелью находился тамбур, а в нем – выходной люк. За люком начиналась длинная шахта, ведущая, казалось, в самое небо. В свободные минуты долгого боевого дежурства генерал Гуарнелис любил воображать, будто он стоит на дне спасательного колодца. Стоит и смотрит на звезды, которые видны оттуда даже днем. Когда ему выпадало дежурить ночью, эта игра доставляла ему еще больше удовольствия. Ведь тогда он мог вообразить, будто вдыхает свежий прохладный воздух пустыни, будто перед его глазами медленно проплывает бездонный черный космос.

Он снова погрузился в роль короля, и Глиссельранд, Лало, Джилла тут же отодвинулись куда-то, словно растворились среди декораций, голоса их журчали теперь подобно тихой музыке во дворце императора, доносившейся откуда-то из-за растущих в горшках пальм . Рука Фелтерина сама собой взлетела в воздух, потом опустилась, губы его двигались, и, глядя на него со стороны, можно было предположить, что он не в своем уме или у него припадок какой-то болезни, так странны и неестественны были его машинальные жесты. Душою он был на сцене.

Трон Мира, официально известный как «кресло главнокомандующего», был, наверно, самым неудобным креслом на всем белом свете – никто из тех, кому довелось в нем посидеть, не торопился сесть в него еще раз. Последние двадцать девять дней эту обязанность делили между собой (шесть часов на дежурстве, шесть часов отдыха) генералы Гуарнелис и Ватерман. Еще через двадцать часов их вахта подойдет к концу. Два других генерала примут на себя весь груз ответственности. Генерал Гуарнелис тяжело вздохнул и вернулся к мысленному отсчету часов, оставшихся до конца вахты. Он чувствовал, что ему потребуется по меньшей мере несколько лет, чтобы вновь научиться спокойно спать.

Лишь значительно позже он вдруг обнаружил, что опять что-то ест — на сей раз это был уже не завтрак, а ужин, — он целый день просидел над текстом пьесы, поглощенный своими мыслями. Актер аккуратно отложил пергамент в сторону, доел вареную репу, приправленную маслом, и запил еду вином, сильно разбавленным водой, которое подала ему Глиссельранд. Он уже давно не мог пить неразбавленное вино. Потом Фелтерин встал, как следует потянулся, разгоняя застоявшуюся кровь, и решил, что теперь самое время посетить таверну «Распутный Единорог».

Трон Мира стоял на небольшом возвышении. С трех сторон полукругом его окружали пульты управления и экраны мониторов. Все вместе это представляло собой мозг всей западной системы обороны: огоньки на пульте и переключатели были связаны с тысячами радарных и ракетных станций, разбросанных на площади в много миллионов квадратных миль. Но мозгом мозга, если можно так сказать, являлась узкая контрольная панель в самом центре полукруга. На ней было всего тридцать лампочек – три ряда по десять, один под другим. Верхний ряд – зеленый – горел днем и ночью. Второй и третий ряды – соответственно желтый и красный – оставались, хвала Всевышнему, темными. В самом низу панели находились три кнопки, обозначенные: Зеленая Готовность, Желтая Готовность и Красная Готовность. За все время дежурства генералы Гуарнелис и Ватерман нажимали только на зеленую кнопку – каждые десять часов на положенные пять секунд.

Снегелринг и Раунснуф уже сидели за столиком в компании красивого молодого человека с черными блестящими волосами до плеч, слишком роскошно одетого для заведения столь низкого пошиба. Все трое пили вино. Фелтерин незаметно вошел в зал и огляделся.

«Где-то далеко-далеко, – зевая, подумал генерал Гуарнелис и привычно окинул взглядом ряд зеленых огоньков, – по другую сторону планеты, на таком же Троне Мира, или как они там на востоке это называют, тоже сидит человек». В эти последние дни своего дежурства генерал все чаще и чаше думал об этом своем двойнике, неведомом противнике, так же, как и он сам, бдительно несущем вахту на боевом посту. Возможно, их тоже было двое. Возможно, они тоже сменяли друг друга каждые шесть часов, как они с Ватерманом. «Интересно, – мелькнула у него мысль, – на Западе и на Востоке дежурные меняются одновременно или нет?» Неизвестно почему, но генерал Гуарнелис не сомневался, что одновременно.

Каким бы низкопробным ни был этот кабак, он все же имел и определенные достоинства. Фелтерин припомнил, какое убогое впечатление всегда производили на него бесчисленные таверны и кабачки, которые ему довелось посетить за свою долгую жизнь, и решил, что Раунснуф, видимо, был прав: действительно больше всего «Распутный Единорог» напоминал театр. Здесь была некая особая и довольно мрачная атмосфера, чреватая, точно грозой, тайной активностью и вспышками внезапно принятых решений, здесь ощущалось некое сдерживаемое возбуждение и старательно подавляемое отчаяние. Фелтерин поискал глазами буфетчика и двинулся через весь зал, ловко избежав падения, когда какой-то худой человек, сидевший за одним из столиков и притворявшийся спящим, чуть приподнял тяжелые веки и попытался незаметно выставить ногу.

Когда вахта только-только началась, генерал Гуарнелис испытывал к своему противнику на востоке только недоверие и неприязнь. Мысленно он сравнивал его с палачом, беспринципным убийцей, только и ждущим удобного момента, чтобы нанести смертоносный удар.

— Похоже, ты не понравился Хакиму, — заметил здоровяк за стойкой бара.

Но теперь, после двадцати девяти дней, неприязнь сменилась симпатией. Его противник испытывал такое же напряжение, может, даже и больше, его мучали точно такие же опасения. Они словно сидели вдвоем за гигантской мировой шахматной доской. Сидели и оба от всего сердца надеялись, что противник еще не сошел с ума и не станет начинать последней, самой последней игры.

Фелтерин думал, что никто не заметил, как он уклонился от подножки, однако явно ошибся. Наблюдательность у воров должна быть не хуже, чем у актеров, напомнил он себе, да и зрительная память тоже — они ведь должны замечать любые мелочи, которые вовсе не всегда бросаются в глаза.

На мгновение генерал Гуарнелис позволил себе отвлечься. Он окинул взглядом огромный подземный зал, полный компьютеров, над которыми он правил, как Бог, каждые шесть часов из двенадцати. Вон они стоят, созданные человеческими руками машины, электронные опекуны технологической эры. Меж ними, словно жрецы, стремящиеся поскорее удовлетворить причудливые желания и прихоти странного, но могучего божества, деловито сновали посыльные, техники, программисты.

— Похоже на то. Только я не понял, чего это он против меня имеет? — заметил Фелтерин, кладя на стойку мелкую монету.

На какой-то миг Гуарнелис увидел весь этот подземный зал как своего рода храм – храм, посвященный мании разрушения.

— Очень просто: он увидел в тебе соперника. Ты же считаешься королем актеров, — сказал бармен, — а он всего лишь всякие байки на улицах рассказывает. Что будешь пить?

И в этот миг игра началась.

— Вино пополам с водой, — ответил Фелтерин. — Как глупо!

На контрольной панели перед генералом погас зеленый огонек, и вместо него загорелся желтый. И тут же посыльный принес узкую полоску бумаги с телепринтера.

Он же может тысячу историй рассказать, пока я одну пьесу поставлю. Да и спектакли наши совсем на его истории не похожи.

«Н.Б.О. Приближается. Район 2В. Скорость пять, точка два пять. Северная трансполярная траектория. Возможная точка вылета – полуостров Таймыр. Возможная точка назначения – Нью-Йорк, Трижды подтверждено».

— Что? В вино воды налить? — переспросил бармен с глубочайшим презрением.

Не веря своим глазам, Гуарнелис глядел на сообщение. Ему казалось, что лежащая перед ним записка – либо глупая ошибка, либо смертный приговор всему миру. Но слова «трижды подтверждено» исключали возможность ошибки. Значит, на том краю света невидимый игрок двинул в бой свою первую смертоносную пешку.

Фелтерин был высокого роста, выше здоровяка бармена, хотя и не столь широк в плечах, да и силы у него были уже не те. Пожалуй, он был самым высоким в этом кабаке, хотя, наверное, и самым худым.

Инстинктивным жестом генерал включил оба командных микрофона: и тот, что висел у него на шее, и тот, что был вмонтирован в пульт управления.

— Я уже не молод, если ты этого еще не заметил, — сухо сказал он. — И уже не так ловок, как прежде. Да и желудок стал капризнее. Я готов заплатить тебе за полную кружку вина.

«Район 2В, первая линия. Нейтрализовать. Вторая и третья линии – приготовиться».

Это решило дело, и Фелтерин получил свое вино пополам с водой.

Теперь следовало подумать. Появление даже одного-единственного неопознанного баллистического объекта возлагало на его плечи (на его, и только его) ответственность за нанесение ответного удара. Нанести удар сейчас или еще подождать? А если он решит подождать – не окажется ли это страшной стратегической ошибкой?

— Я и еще кое за что тебе заплачу, — сказал он, беря кружку. — Это хоть и входит в твои непосредственные обязанности, но без золота может показаться тебе не таким уж обязательным.

Даже не оглядываясь, Гуарнелис почувствовал, что огромный подземный зал, все его обитатели (и люди, и машины) заработали, как еще никогда за прошедшие двадцать девять дней. Казалось, весь Центр стал вдруг продолжением его собственного тела. Он ощущая его так же ясно, как напряжение своих пальцев.

— И что же это такое? — подозрительно прищурился бармен.

Краем глаза он заметил, что одетый в пижаму генерал Ватерман, которому явно не повредили бы еще три часа сна, занял свое место у дублирующего пульта управления у него за спиной. Устав требовал, чтобы с момента появления первого состояния Желтой готовности оба главнокомандующих находились на посту. Кто знает, а вдруг у одного из них в критический момент приключится инфаркт, или он расчихается – это может стоить победы в войне. Уставы также диктовали, что за все принятые решения, независимо от советов и консультаций, несет персональную ответственность тот из них, кто сидит на Троне Мира. Как бы Гуарнелису ни хотелось обсудить с Ватерманом проблему ответного удара, увы! на это не только не было времени, это было просто-напросто непорядочно: пытаться разделить моральную ответственность в подобном вопросе.

— Ты ведь уже знаком с Раунснуфом, нашим комиком? — спросил Фелтерин, махнув рукой в сторону столика, за которым сидели актеры его театра, настолько поглощенные беседой, что даже не заметили прихода директора. — Боюсь, что здесь он чувствует себя как рыба в воде. Не хотелось бы, чтобы это сказалось на спектаклях. Я заплачу тебе хорошие деньги, если по указанным мною дням — в те вечера, когда мы даем представления, — ты не будешь его сюда пускать. Разве что только после окончания спектакля.

Подошел еще один посыльный, и почти одновременно на центральной панели погасли еще два зеленых огонька. Их сменили два желтых.

— А что помешает ему пить в другом месте?

Полученное Гуарнелисом сообщение гласило:

— Он сюда не за выпивкой ходит; ему нравится само заведение. И посетители тоже. Вряд ли он сумеет отыскать такой роскошный набор типажей в другом кабаке. К тому же, если он будет знать, что может прийти сюда в любой день за исключением тех, когда мы даем спектакль, он вряд ли станет обижаться.

«Касательно Н.Б.О. вылет Таймыра. Ракеты подтверждается. Цепочка ноль пять подтверждается. Назначение Нью-Йорк подтверждается. Район 2В полностью задействован. Первая линия одно попадание. Вторая и третья линии приведены в действие».

Бармен назвал цену, и Фелтерин без разговоров высыпал монеты на стойку. Цена оказалась вполне разумной, и сделка была заключена.

Цепочка из пяти ракет… и все, несомненно, с водородными боеголовками… и все на одном и том же курсе – на Нью-Йорк, Гуарнелис содрогнулся. Это было бы чудо, если бы вторая и третья линии смогли сбить их все. Боже, спаси Нью-Йорк.

— Вот и отлично! — Фелтерин допил вино и заказал еще порцию.

На миг генерал вспомнил свою жену и дочь в Нью-Йорке… и побыстрее отогнал эту мысль.

Бармен наполнил его кружку, и он двинулся с ней через зал, удачно обойдя столик Хакима и подсев к своим друзьям. Раунснуф и Снегелринг тут же представили его новому приятелю, которого звали Хорт. Потом трое актеров некоторое время развлекались тем, что рассказывали всякие истории и читали стихи.

Он наклонился к микрофону.

Фелтерин, разумеется, не стал сообщать Раунснуфу о своей договоренности с барменом. Он отложил это до утра и был прав: утром комик воспринял данное сообщение вполне спокойно и лишь воскликнул:

– Касательно ракет с Таймыра, – сказал он, сам поражаясь спокойствию своего голоса. – Удаленные установки атаковать по возможности.

— Ах, если б и боги были столь же последовательны в своих решениях, как наш главный режиссер и директор театра!

Гуарнелис пытался представить себе сотни ракетных установок, наполняющих сейчас траекторию Таймыр–Нью-Йорк тысячами ракет типа «земля–воздух». Это не поддавалось воображению. Лучше и не пытаться. Стратосфера наверняка превратилась в ревущий ракетный ад.

***

Ответный удар?

«Да, – мрачно подумал генерал, – именно сейчас, когда стало окончательно ясно, что это действительно атака. Когда об ошибке не может быть и речи. Теперь настало время обменяться пешками.»

Во время последних репетиций выяснилось, что необходимы дополнительные статисты. «Власть королей» — пьеса монументальная, и должное впечатление от ее постановки достигалось в значительной степени за счет заполнения сцены статистами в красивых костюмах. Фелтерин многим молодым актерам внушил, как важны для некоторых спектаклей так называемые выходные роли, приводя в пример всегда одно и то же — роль служанки в пьесе «Убийство королевы Рансеты», играя которую, актриса появлялась на сцене всего на одну минуту, но без которой спектакля попросту не получилось бы. (Ведь именно эта служанка приносила королеве кувшин отравленного вина, а какой же сюжет без отравления!) Итак, перед труппой встал вопрос о том, где найти столько привлекательных молодых женщин и мужчин, которых можно было бы нарядить в костюмы придворных дам и кавалеров.

Он отдал приказ:

Фелтерин посоветовался с Лало, который, конечно же, всегда и всюду замечал красивых людей, а тот — со своей женой Джиллой, поскольку не был уверен, что справится с этой задачей самостоятельно. И Джилла предложила Фелтерину переговорить с Миртис, хозяйкой Дома Сладострастия, предупредив его, что женщины, работающие у Миртис, значительно красивее обычных представительниц этой древнейшей профессии и к тому же связаны со своей хозяйкой клятвой верности. Фелтерин последовал совету Джиллы и был очень доволен, когда Миртис пообещала не только предоставить ему сколько угодно юных красоток, но и подыскать не менее красивых и надежных молодых людей, которым очень подойдут обещанные Фелтерином костюмы придворных.

– М.К.Б.Р. программированные Ленинград. Запуск пять. Водородные. Повторяю. Запуск пять. Водородные.

Ну, вот… Боже, спаси Ленинград.

Все это происходило незадолго до завершения строительства,. когда декорации были уже нарисованы и успели высохнуть, а Глиссельранд привела белошвеек, которые должны были помочь ей в решении грандиозной задачи по созданию последних костюмов. Репетиции шли вовсю, готовые отрывки соединялись в законченные сцены и целые акты; уже приглашенные молодые статисты — эти девушки и юноши работали главным образом вечером и ночью — репетировали в дневные часы, чтобы иметь возможность не прерывать свое основное занятие И вот наконец грандиозное полотно монументальной драмы было собрано воедино.

Подбежали еще два посыльных. Гуарнелис окинул взглядом ряд зеленых огоньков на пульте. Их осталось всего четыре. А чуть ниже зловеще горели шесть желтых. Взяв у посыльных сообщения, он снова наклонился к микрофону.

У Фелтерина почти не оставалось времени на сон — даже после стольких лет, проведенных на сцене, день премьеры всегда чрезвычайно возбуждал его, тем более что в данном случае он совпадал с открытием нового театра. Фелтерин все время повторял роль, сбивался, пропускал слова и все начинал сначала. Он очень рассчитывал на успех своего нового театра, но беспокоился по поводу каждого мельчайшего нюанса пьесы, хотя многие из волновавших его теперь вещей всего неделю назад остались бы им , почти незамеченными и растаяли бы в его памяти, как утренний туман. Он теперь часто и подолгу, накинув старый плащ, бродил по улицам, сознательно горбясь, чтобы его не отличили в толпе по высокому росту, и прислушивался к разговорам горожан.

– Всем частям Западного командования. Желтая готовность. Повторяю. Желтая готовность.

Говорят ли в народе о его театре? Или о предстоящей премьере?

Потом он прочитал сообщения.

Если нет, значит, нужно срочно что-то предпринять.

Первое было кратким.

Он с сожалением вспоминал те дни, когда всего лишь сплетни о том, что они с Глиссельранд спят вместе, не будучи соединены узами брака, было вполне достаточно, чтобы возбудить интерес толпы ко всей труппе. В те дни не составляло никакого труда привлечь зрителей в театр. Гордая юная Ранканская империя заполнила улицы своей столицы толпами искателей счастья, мечтавших об удовольствиях и развлечениях, а стремление молодого государства к респектабельности давало почву для множества скандалов.

«Н.Б.О. Приближается. Район 2А. Скорость шесть точка ноль. Не подтверждено».

А вот в Санктуарии скандал устроить было бы весьма затруднительно, думал Фелтерин.

Второе не оставляло места для сомнений.

Изнутри театр был давно уже украшен знаменами и цветочными гирляндами, перевитыми яркими шелковыми лентами, а вечером перед открытием дивным образом преобразились и внешние стены здания. Здесь должен был царить праздник — это ведь такое новшество для Санктуария! Самые разные люди предлагали актерам свою помощь. Заглянул в театр и Молин. Он отметил, что труппа сделала все, что было в ее силах, чтобы обеспечить успех. Как-то зашла Миртис — постаравшись, чтобы рядом не было женщин ее профессии, — и еще раз подтвердила, что они с девушками приготовили к открытию несколько корзин сладостей. На повозке в театр доставили бочки великолепного вина — подарок от пока еще не появлявшегося здесь принца. Казалось, теперь ничего непредвиденного уже не может произойти.

«Касательно Н.Б.О. Район 2А. Ракеты подтверждено. Цепочка ноль пять подтверждено. Вылет Новая Земля подтверждено. Назначение Детройт подтверждено. Трижды подтверждено».

В этот вечер Фелтерин лег спать, испытывая лишь легкое беспокойство, и тут же уснул. Сны его были исполнены пламенных страстей, громовых аплодисментов и дивных надежд.

У Гуарнелиса пересохло в горле. Какой-то миг он не мог произнести ни слова. «Это была бы чертовски смешная шутка, – пронеслась мысль, – если бы он сейчас потерял голос. Чертовски смешная…»

***

Но генерал не потерял голоса.

В день открытия театра актеры встали поздно, как обычно.

– Касательно цепочка ракет с Новой Земли. Район 2А. Все линии нейтрализовать. Удаленные установки атаковать по возможности.

Гуарнелис подумал о невозможной шахматной доске, о своем невидимом противнике на том краю света. Пешка е2 на е4. Скоро придет время пустить в ход коней, потом слонов. А может, следует походить ферзем и попробовать поставить противнику детский мат?..

Теперь бесконечные дневные репетиции должны были смениться вечерними спектаклями, к которым нужно было морально подготовиться, что требовало немало энергии; в первую очередь это касалось тех, кто достиг возраста Фелтерина и Глиссельранд.

На центральной панели не осталось ни одного зеленого огонька. Конфликт быстро разрастался. Цепочки ракет по трансполярным и трансатлантическим траекториям быстро неслись к своим целям. Посыльные прибегали один за другим, почти без перерыва. И невыносимые решения… их приходилось принимать постоянно, тоже без перерыва.

Лемпчин по случаю премьеры подал им завтрак в постель — привычка, с которой старые актеры не желали расставаться, хотя кухня всякий раз требовала уборки после того, как там похозяйничает этот мальчишка.

Атака, оборона, контратака. Целые рои ракет неслись уже к Нью-Йорку, Детройту, Чикаго, Сан-Фран­цис­ко, Вашингтону. Им наперехват устремлялись сотни ракет типа «земля–воздух». А другие ракеты несли свой смертоносный груз к Ленинграду, Москве, Харькову, Одессе и другим городам востока.

Явился Снегелринг, и Фелтерин поздравил его с успешным выступлением на генеральной репетиции.

Для генерала Гуарнелиса Трон Мира превратился в Трон Огня. Как ему хотелось (глупая, бессильная мечта), чтобы ответственность лежала на чьих-то других плечах, чтобы он сам вообще не появлялся на свет.

— Кажется, ты наконец исполнил свою роль с должным блеском, — сказал он. — Твой выход был просто великолепен! Прекрасное сочетание благородства и вялости — как раз то, что надо для роли Карела!

Подошел еще один посыльный. Желтый огонек погас. Вместо него зажегся красный.

Гуарнелис читал сообщение, и его сердце разрывалось от безудержного безутешного плача. Нью-Йорк мертв. Пятая ракета первой цепочки донесла свой груз вечной тьмы до цели.

— Я и сам доволен, — сказал Снегелринг. — Сказать по правде, я всем этим обязан Раунснуфу. Он заразил меня своей страстью к наблюдениям за посетителями «Единорога», и я тоже стал искать там подходящий для этой роли типаж. Как-то раз одна из приятельниц Раунснуфа, смуглая молодая женщина, которая строит из себя гладиатора, сказала, что может показать мне человека, как раз соответствующего Карелу по характеру, только я должен поехать с ней. Я, разумеется, поехал. Оказалось, что нам предстоит охота! Когда мы выбрались за город, эта дама указала мне на какого-то красавчика из благородных, окруженного телохранителями. Даже на расстоянии было понятно: это как раз то, что нужно для моей роли!

Нью-Йорк, гордый город., на планетарной шахматной доске стало одной пешкой меньше.

— И кто это был? — спросил Фелтерин, потягивая чай, который Лемпчин заварил слишком крепко. Он бы предпочел сейчас ячменный отвар.

Разрушение – это безумие. Но логика безумия крепче логики любви, или страха, или милосердия. Разрушение будет продолжаться, пока остается что разрушать, пока не погибнет само желание разрушать.

— Понятия не имею, — отвечал Снегелринг. — Спросил у нее, а она только рассмеялась и сказала, что лучше мне этого не знать.

«Нельзя играть в шахматы городами, – думал генерал Гуарнелис, – ибо города – это люди – хорошие и плохие, подлые и благородные – а люди – это святой храм жизни.»

Говорит, с таким человеком и знаться не стоит.

И еще он подумал: «Это неподходящие мысли для солдата».

Фелтерин нахмурился. Вряд ли это могло стать источником неприятностей, но все же хотелось бы знать, кто сдает карты в этой игре.

И еще: «Солдат – это богохульство».

— А сама она придет на спектакль?

И вдруг он; принял решение. Пусть последнее богохульство постарается сохранить хоть что-то, хоть где-то. Нет, не ради победы в войне и не ради поражения. Нет, только ради сохранения, Ведь если разрушение будет и дальше продолжаться на уровне планетарных шахмат – не спасется никто. Ни один человек. Значит, концепцию шахмат следует отбросить. Надо исчерпать тотальность разрушения.

— Сказала, что ни за что его не пропустит, особенно когда узнала от меня, что будут принц Кадакитис и Бейса и что для них специально ложа выделена. И еще она обещала, что придет «не одна, а с подругами.

Генерал Гуарнелис отдавал приказы. Со странным беспристрастием он отметил, что голос его ничуть не дрожит.

— Вот и хорошо, — сказал Фелтерин. — Чем больше благородных людей, тем веселее!

– Всем частям Западного командования. Красная готовность. Повторяю Красная готовность. Всем подразделениям программированным восточные цели. Запуск пять. Водородные.

— Зал будет блистать, как на Зимнем карнавале в Рэнке, — мечтательно произнесла Глиссельранд, и Фелтерин уловил в ее голосе нотку сожаления. Да, в Рэнке было хорошо, там их поддерживал сам император…

«И, – мысленно добавил он. – Боже, помилуй наши души».

Глиссельранд театральным жестом откинула одеяла и села на постели.

Посыльные появлялись теперь по двое, по трое. Нью-Йорк стал всего лишь первым в длинном списке жертв.

— Что до меня, — объявила она, — то я тоже намерена блистать — в два раза ярче, чем обычно! Лемпчин! Ступай к аптекарю и принеси мне коробку хны — волосы совсем поседели, красить пора.

Гуарнелис чувствовал, как где-то глубоко внутри зашевелилось, словно раскаленный докрасна нож, чувство вины. Ведь они – он и его противник на том краю света пытались положить конец миллионам лет эволюции. Они предали человеческий свет огню, который, не будучи божественным, являл собой плод разума настолько надменного, что место ему было в самом аду.

День, заполненный шумом и суетой, миновал быстро, и к вечеру, как всегда, стали вдруг проявляться тысячи несделанных мелочей, до которых раньше не доходили руки. Спустились сумерки, на небе засветились первые звезды, и Лемпчин зажег масляные лампы у входа в театр. Внутренние двери были закрыты, а наружные — распахнуты настежь. Лемпчин готовился продавать входные билеты.

И вдруг Гуарнелис понял, что он и его противник – это два самые одинокие, самые презираемые существа на всей планете. Эта мысль не добавила ему радости. Гуарнелис знал, что не хочет больше жить. Незачем.

Фелтерин, сидя у себя в гримерной, расположенной слева от сцены, начал накладывать грим. Теперь, собственно, много грима ему не требовалось: главное для него в роли короля — выглядеть чуть моложе своих лет. А ведь когда-то ему приходилось сильно гримироваться, чтобы выглядеть старше!

И в этот миг оглушающе прогремел звонок «Прекратить огонь». Этот зуммер был соединен с коротковолновым приемником, и активизировать его мог только сам президент или его преемник. И тут же на пулы перед ним легло сверхсрочное сообщение. Оно гласило:

Он был уже наполовину готов, когда услышал за дверью голоса Хорта и Раунснуфа.

«Президент непосредственно К.К. Западного Командования. Прекратить атаку. Повторяю. Прекратить атаку. Идут переговоры. Толбой».

— Мог бы и подождать! — говорил Хорт. — Он ведь никуда не денется!

Сообщение явно было подлинным: Толбой – код, известный только президенту, Ватерману и ему самому. Для каждой вахты использовался другой код…

И однако, возможность саботажа полностью исключить нельзя…

— Мог бы, да не стану! — отвечал Раунснуф, и голоса стали тише, — видно, приятели прошли мимо двери Фелтерина к заднему входу в театр.

Решение надо принимать быстро. Нет времени раздумывать о возможностях дипломатических переговоров между странами, стоящими на краю взаимного уничтожения. Нет времени отличить безнадежность от глупости. Нет времени подумать.

– Всем частям Западного командования, – ровным голосом сказал Гуарнелис в микрофон. – Зеленая готовность. Повторяю. Зеленая готовность. Остановить ответный удар. Повторяю. Остановить ответный удар. Атаковать только ближайшие цели. Повторяю. Атаковать только ближайшие цели.

Фелтерин, ощутив мгновенный приступ паники, бросил губку, которой наносил румяна, вскочил на ноги и выбежал в коридор, но было уже поздно. Дверь за приятелями закрылась, Раунснуф вместе с учеником Хакима исчезли во тьме.

Еще одно решение, которое следует принять. К этому времени более половины ракет Западного командования несутся в черно-голубых просторах стратосферы к своим восточным целям. Не зря он дал приказ о Красной Готовности. Вопрос в том, должны ли почти достигшие цели ракеты (а это почти все) донести свой груз, или их следует уничтожить? Если их не уничтожить, то это, вне всякого сомнения, сорвет переговоры с другой стоны, если их все-таки уничтожить, то огневая мощь Запада будет ослаблена. Причем ослаблена до такой степени, что если переговоры не увенчаются успехом, то капитуляция неизбежна.

Невыносимое решение. Но и жизнь сама тоже невыносима.

— Чтоб вас Шипри несчастной любовью поразила! — рассердился Фелтерин; голос его был сейчас подобен громовому гласу бога Вашанки. Из соседней гримерной выглянул Снегелринг.

– Всем боевым частям. Стоп запуск восточные цели. Повторяй! Стоп запуск восточные цели. Ракеты на боевом курсе самоликвидировать. Повторяю. Ракеты на боевом курсе самоликвидировать. Продолжение Зеленой Готовности. Повторяю. Продолжение Зеленой Готовности.

Ну, вот и все!

Лицо его было необычно бледным — он успел наложить только основной тон, еще не воспользовавшись ни румянами, ни краской для век, ни помадой.

На мгновение генерал Гуарнелис чувствовал, как в мире наступила тишина. Смерть смерти. Затем до него начали доноситься слабый гул работающих машин, возбужденные голоса… Но далеко, так далеко. Он посмотрел на круглую стальную панель у себя над головой. Подумал о ведущем в самое небо колодце. «Теперь, – думал он, – небо уже не черное и не чистое. Теперь оно исчеркано красными следами пронесшегося сквозь него безумия».

— Присмотри тут, — велел Фелтерин. — Раунснуф все-таки удрал, надо его догнать!

— Небось в «Единорог» отправился? — ухмыльнулся Снегелринг.

Взглянув на часы, генерал обнаружил, что война продолжалась пятьдесят пять минут. Целая вечность. Долгая, долгая жизнь. Он отчаянно пытался не думать о миллионах погибших. Не граждане восточного или западного блока, нет, просто люди. Он пытался о них не думать, но ни о чем другом думать не мог.

— Я тогда с этого бармена шкуру спущу! Я ведь ему как следует заплатил, чтобы хоть на премьере иметь возможность вовремя поднять занавес!

Фелтерин вернулся в гримерную, мокрым полотенцем стер грим с лица и натянул тунику. А чтобы выглядеть солиднее, надел еще и пояс с королевским мечом. Затем, накинув короткий плащ, чтобы не замерзнуть, вышел из театра. Неважно, что меч бутафорский, из дрянного железа, думал он; обычно бывает достаточно положить руку на эфес.

Если бы только это проклятое расовое самоубийство началось не сегодня, а завтра. Если бы только он тоже был в это время на поверхности… лучше бы он был в числе бесчисленных жертв.

На улице он огляделся и отметил, что публика уже начала прибывать. Да за такие штучки надо с Раунснуфа шкуру содрать!

И с этого Хорта тоже!

Он почувствовал, как кто-то положил ему руку на плечо. Он понял, что генерал Ватерман что-то ему го­ворит.

Фелтерин торопливо шагал в сгущающихся сумерках, повторяя про себя текст роли. Вторая сцена первого акта… Еще несколько минут — и он достиг Лабиринта. Он был так зол, что почти не обратил внимания на странный топот позади. Собственно, он заставил себя не обращать на топот внимания пока ему не стало ясно, что его кто-то преследует и явно не с самыми добрыми намерениями.

– Добро пожаловать, – мягко сказал Ватерман. – Добро пожаловать в братство проклятых.

Что более всего необходимо актеру на сцене? Конечно, умение быстро приспосабливаться к меняющимся условиям. Если, например, дверь заклинило, нужно быть готовым к тому, чтобы как-то это обыграть. Если меч не вынимается из ножен, нужно ловко уклониться от удара противника и продолжать скакать по сцене, пока все-таки не вытащишь свой клинок. Не столько инстинкт самосохранения, сколько актерское мастерство заставило Фелтерина в самый последний момент резко повернуться лицом к нападающим и, выхватив меч, поднять его над головой, якобы готовясь нанести страшный рубящий удар.

– Все кончилось? – спросил Гуарнелис. – Все действительно кончилось?

Темные тени, преследовавшие его, резко остановились. Их было пятеро (скверно!), и он сразу узнал в нападавших тех самых воришек, что пытались отнять у него кошелек, когда он впервые попал на рынок Санктуария. В скудном свете звезд угрожающе блеснула острая сталь — оружие у противника явно было более высокого качества, чем его бутафорский меч.

Он и сам прекрасно знал, что все, абсолютно все кончилось. Но больше нечего было сказать.

Самый высокий из бандитов, которого тогда ранил Снегелринг, засмеялся:

– Все позади, – ответил Ватерман. – Скоро ты уже будешь в Нью-Йорке и сможешь спать хоть целый год без перерыва.

— Тоже мне, король! Всего-то старый актеришка! А еще кучу золота с собой таскает! Ну и где же твой верный охранник, тот толстячок?

Гуарнелис решил, что Ватерман сошел с ума.

А ведь он прав, подумал Фелтерин. Вот только ситуацию оценивает неверно.

– Нью-Йорка больше нет.

— Все золото я давно уже истратил. — Он старался говорить спокойно и негромко. — А в остальном ты прав: я действительно стар. Но учти: кое-каких навыков я отнюдь не утратил.

– Ты только не волнуйся. С Нью-Йорком все о’кей. И с Детройтом тоже. И с Ленинградом, и с Москвой. Это твоя первая вахта. Во время первой вахты каждый должен принять участие в операции под кодовым названием «Испытание», – Ватерман криво улыбнулся. – Я был на твоем месте восемнадцать месяцев назад. Думал, что свихнусь. Но все обошлось.

— Посмотрим, что у тебя за навыки! — озлился вор, и все они разом бросились на Фелтерина.

– Операция «Испытание»? Что, черт возьми, ты имеешь в виду?

— Тогда умри, несчастный! — воскликнул старый актер, задействовав на сей раз всю мощь своего тренированного голоса, который был прекрасно слышен и в последних рядах галерки самого большого театра Ранке. Сказав это (ибо ему вовсе не требовалось кричать — его и без того уже услышали во всех концах Лабиринта), он, собрав все силы, рубанул своим жалким железным мечом по голове противника.

– Видишь ли, одно дело – сидеть на Троне Мира и ждать, когда что-нибудь случится, – тихо объяснил Ватерман, – и совсем другое – внезапно понять, что ты, так сказать, левая рука Бога. Мы должны совершенно точно знать, как поведет себя каждый, садящийся в кресло главнокомандующего. Для этого и запускают смоделированную компьютером войну. Когда тебе в следующий раз придется нести вахту, ты будешь смотреть, как еще один несчастный страдает в этом кресле…

Один нож запутался в складках его плаща, и он перехватил руку нападавшего левой рукой. Второй вонзился ему в правый бок; но сила удара была недостаточной, и лезвие лишь на дюйм вошло между ребер. Мальчишки были просто поражены звуками его громоподобного голоса. Двое испуганно отскочили назад.

Ватерман замолчал. Гуарнелис хотел похоже, что-то сказать. Он пытался, но потрясение было так сильно, что слова застревали у него в горле. Его разум до краев полнился бесчисленными жертвами – теперь же, узнав, что все это – только компьютерная модель, он словно получил бесчисленное количество помилований.

Юный вожак, гордость которого была явно задета, сумел уклониться от удара Фелтерина, но недостаточно быстро, и лезвие меча, довольно-таки тупого, надо сказать, при ударе раздробило ему ключицу. К счастью, нож бандита, похоже, лишь скользнул по животу Фелтерина, распоров кожу.

– Наши славные рыцари плаща и кинжала, – продолжал Ватерман, – говорят, что на востоке пользуются точно таким же приемом.

Схватка весьма напоминала сцену из спектакля «Клинок», и Фелтерин, чрезвычайно возбужденный и от этого почти не чувствуя боли, во все горло вещал в рифму словами из какой-то пьесы, чем окончательно потряс нападавших:

Он говорил, чтобы говорить, давая Гуарнелису время придти в себя.

И это все, на что способны вы,

– Это очень даже неплохой метод… даже не беря в расчет данные об индивидуальной реакции испытуемых. Никто из тех, кто прошел через этот ад, не станет торопиться нажимать на кнопки в случае настоящей Желтой Готовности. Ни тут, у нас, ни на востоке, – Ватерман усмехнулся. – По правде сказать, по-моему, в конце концов у нас получатся части международных военных пацифистов.

Отродья демонов, исчадья тьмы?!

Но генерал Гуарнелис его уже не слушал. Его заполняла необъятная пустота, и вдруг (он всегда относился к религии несколько свысока) она заполнилась чувством более сильным, более глубоким, более смиренным, чем самая чистосердечная молитва.

Лишь колдовство вас может защитить,

Ибо жизнь все еще для живых. Земля все еще цела, а воздух чист и свеж. И Гуарнелис слышал, как где-то – пусть не во времени и не в пространстве – пела маленькая птичка.

Но меч святой сумеет всех сразить!

Тот факт, что сами они никаким колдовством против него не Пользовались, в данный момент до них не доходил; они с ужасом видели лишь, что меч в руке Фелтерина вдруг засверкал ярко-синим огнем, посылая во все стороны зловещие отсветы, высветившие даже самые темные углы и придавшие всей сцене чрезвычайно драматический характер. Мальчишки не могли понять, что единственное колдовство здесь то, что проистекало из магии самой пьесы. Однако они хорошо слышали, как вопит от боли их предводитель, и собственными глазами видели, как этот странный старик вдруг стал куда выше ростом, чем минуту назад. И он вроде бы совершенно не пострадал в схватке. Так что победы им явно не видать…

— Гралис, бросай все, бежим! — крикнул один из воришек вожаку, и они бросились прочь, предоставив раненому Гралису самому заботиться о себе.

Фелтерин сделал шаг вперед, потрясая сверкающим мечом над головой поверженного врага.

— Ступай же в ад! — провозгласил он, продолжая цитировать ту же пьесу. — Пусть демоны тебе друзьями станут! А этот светлый мир покинь навек!

Несмотря на болезненную рану, парень расслышал-таки эти грозные слова, припомнил тот ужас, что еще недавно правил Санктуарием, и.., не совладал со свои мочевым пузырем.

А потом, шатаясь, побрел, опозоренный, прочь, все ускоряя и ускоряя шаг, пока не перешел на бег.

Фелтерин стоял, торжествуя победу и по-прежнему вздымая над головой сверкавший меч. На улице стало вдруг необычайно тихо. Незадачливый воришка исчез в темноте, и только сейчас Фелтерин начал понимать, что тут что-то не так. Аплодисментов не было! Вот в чем дело…

Меч сразу перестал светиться, словно облитая ледяной водой головня. И Фелтерин почувствовал боль от ран, нанесенных вражескими ножами. Он встряхнулся, глубоко вздохнул и сунул свой бутафорский клинок в не менее бутафорские ножны. Потом ощупал рану на животе и решил, что она неопасна. Затем проверил, глубока ли рана в боку. Да, эта была более серьезной, тут явно потребуется хирург… Но только после спектакля!

Фелтерин повернулся и решительно двинулся к «Распутному Единорогу», чувствуя, что его вновь охватывают гнев и ярость.

И все же он совсем не был готов к тому, что предстало перед его глазами, когда он с грохотом распахнул дверь и вперил сверкающий гневом взор в полумрак зала.

Трое приятелей — Раунснуф и Хорт и с ними еще кто-то — сидели за столиком, занятые оживленной беседой, а бармен — другой, не тот, которого Фелтерин подкупил, — наливал им в кружки темное пиво.

На лице бармена при виде Фелтерина ничего особенного не отразилось: ну и что, говорил его взгляд, ну попал человек в беду на улице, с кем не бывает. Однако внимание Фелтерина привлек не бармен. Дело в том, что третьим за столом Раунснуфа и Хорта был демон! Они пили пиво в компании серокожего демона, отвратительная физиономия которого была усыпана бородавками, а на глазах красовались бельма.

— Ну вот! — произнес Раунснуф, сконфуженно глядя на Фелтерина. — Теперь получается, что я смертельно оскорбил нашего дорогого директора театра, нашего гениального режиссера…

— Звездная Мать! — воскликнул юный Хорт. — Вы же ранены, господин мой!

— Не плоть страдает, но душа и сердце! — наставительно провозгласил Фелтерин словами той самой пьесы, которую сейчас должен был играть на сцене нового театра.

— Я бы ни за что не пришел сюда нынче, Фелтерин! Это все… — заныл было Раунснуф, мотнув головой в сторону демона.

— ..Снэппер Джо! — весело закончил за него демон. — Видите ли, мы тут немножко выпиваем. С друзьями. Как это принято у людей.