— Товарищ командир, возьмите автомат. Без него полегче будет.
Нет, Семен не прибежал первым. Но он передал эстафету третьим. А это уже было отлично. Теперь ребята,, которые отдышались, вырвут победу.
Семен же был недоволен собой. Он не привык видеть спину соперников на лыжне. Агафонов возмущался:
— Если бы не брюки, ек-макарик, я бы дотянул, не отстал бы от мастеров. А в брюках тяжеловато…
На последнем этапе у леоновцев эстафету принял мастер спорта Григорий Тихонов. Ему был поручен финишный этап вот почему: Леонов знал, что до этого этапа будут лидировать те, кто в походы не ходит, на самолетах не летает, кто служит на берегу и имеет возможность тренироваться на хорошей лыжне. У леоновцев основным соперником на финише был сильнейший лыжник флота — мастер спорта Колпаков. Этого человека разведчики хорошо, знали — он когда-то даже служил в их отряде. Но потом пришлось с ним расстаться: не хватало у парня смелости, силы воли.
Да и на лыжне отсутствие воли могло подвести лучшего лыжника. Командир сказал Грише Тихонову:
— Пускай Колпаков и сильнее тебя технически и быстрее тебя, но ты попробуй обогнать его на первом километре! А потом увидишь: он отстанет. Ты можешь идти еле-еле, а он не посмеет к тебе приблизиться. Но только сделай рывок в начале этапа — он испугается.
Тихонов так и сделал — обогнал Колпакова на первом километре. Сам потом еле дошел, но Колпаков так и не смог достать его.
Кубок, который разведчики завоевали в тот день, до сих пор стоит в ленинградской квартире участника той эстафеты мастера спорта Павла Барышева. Всегда, когда Агафонову, или Леонову, или Тихонову случается побывать в городе на Неве, они заходят к своему фронтовому другу, молча смотрят на кубок, гладят его металл, вспоминают юность свою, огнем опаленную, друзей боевых, победы спортивные… И каждый из них снова думает о доблести, о подвигах, о славе…
Галина Дымшакова
КАРАЮЩИЕ ПЕРЧАТКИ
— Гена, ради бога, осторожней, помни о брови. Держи канадца подальше от себя! — эти слова Сергей Щербаков повторял в седьмой раз. Шатков, погруженный в мысли о предстоящем бое, рассеянно слушал своего опекуна-секунданта.
А ведь и в самом деле получалось нелепо — Шатков разбил себе бровь перед самой олимпиадой, той олимпиадой, которую он хотел и должен был выиграть. И как разбил? На тренировке, играя в баскетбол со стокилограммовым Львом Мухиным. Он сделал неудачное движение — и… Сейчас, правда, рана немного поджила, но стоит канадцу провести один точный удар — и Шаткова снимут с соревнований. Надо быть предельно собранным.
Восемь тысяч болельщиков заполнили Вестстадиум. Курят, кричат, жуют резинку. В первом ряду партера сидит одетый в скромное платье герцог Эдинбургский — он хочет спокойно посмотреть на своего любимого боксера — Шаткова.
Геннадий — бесспорный фаворит олимпиады. Газета «Экип» писала о нем:
«Шатков беспощаден в ударах, но он в то же время выдающийся техник: холодный, трезвый, свободно себя чувствующий, часто вдохновенный… В Мельбурне он будет еще раз грозным лидером команды в красных майках».
И вот — неожиданная травма. Хорошо, что зарубежные боксеры не знают о происшествии на баскетбольной площадке. Теперь надо менять манеру боя, отказываться от своего почерка. А может быть, наоборот — атаковать еще стремительнее и кончать поединки нокаутирующим ударом уже в первом раунде?
Свой первый бой с канадцем Хозеком на Олимпийских играх 1956 года в Мельбурне Шатков провел не совсем уверенно. Это был единственный поединок в Мельбурне, выигранный по очкам. Все остальные завершились нокаутами.
Один из самых драматических боев был с аргентинцем Салазаром. Шатков опоздал к началу соревнований — сломалась машина, которая везла его из Олимпийской деревни. Геннадий не смог хорошо разогреться. Да ему тренеры и не советовали делать этого: они были убеждены, что Салазар откажется от боя. Шаткову предстояло лишь выйти на ринг и поднять руку. Геннадий не настраивался на борьбу. Лишь в последнюю минуту он как-то интуитивно уловил: бой грянет! И очень упорный! Просто аргентинец «затемнился».
Шатков быстренько забинтовал руки и вышел на помост. Темпераментный аргентинец сразу бросился в атаку. Он знал, оказывается, о ранении Геннадия и стремился любым путем пробить в бровь. Первый раунд Шатков чувствовал себя неуверенно — не мог найти своей манеры боя. После перерыва Геннадий сжался как пружина. Он решил подавить силу воли Салазара. Но и аргентинец не хотел мириться с условиями Шаткова. Тогда Геннадий провел два сильных удара — Салазар рухнул на ринг. Нокаут!
Когда советский боксер уходил с ринга, он почувствовал, как сильно болит палец правой руки. Неужели в довершение всего он выбил и палец? Да, в пылу борьбы Геннадий не заметил, как повредил руку. Снова травма… А впереди был решающий бой с великолепным чилийским боксером Тапиа, который вышел в финал, сокрушив поляка Пюрковского, нокаутировав олимпийского чемпиона чеха Торму.
Чилиец случайно узнал о больной руке Шаткова. Прослышал он и о разбитой брови.
Бой этот, который должен войти во все учебники по боксу, длился 70 секунд. Но какие это были мгновения! 69 секунд чилиец лез напролом, он шел в яростную атаку. Шатков спокойно проводил «воспитательную работу», внушая уважение к своим ударам. Шла 69-я секунда. Чилиец рвался к победе. Шатков сделал красивое обманное движение — и атакующий Тапиа, как говорят боксеры, «провалился вперед» — бил в противника, а попал в воздух. И в тот же момент карающая перчатка Шаткова настигла чилийского чемпиона. Очередной нокаут!
Шатков стал олимпийским победителем, заслуженным мастером спорта. За мужество и высокое мастерство правительство наградило Геннадия Ивановича орденом Ленина. Этим самым дорогим орденом страна отмечает лучших своих сынов — полководцев, академиков, композиторов, писателей, людей, чьи имена являются гордостью нации. И среди них — Геннадий Шатков.
Владимир Коновалов
РАНО УТРОМ, ПОЗДНО ВЕЧЕРОМ
Это было в Ленинграде в марте 1966 года. В закрытом манеже собрались все сильнейшие легкоатлеты страны, чтобы разыграть золотые медали зимнего чемпионата СССР. Наша группа кинодокументалистов имела задание снять сюжет для киножурнала «Советский спорт».
В тесном зале манежа шла борьба по нескольким видам спорта одновременно, и очень трудно было реагировать сразу на все. Хотелось отобрать для съемки события наиболее интересные, драматически напряженные. Я стоял у выхода центральной трибуны, наблюдая за соревнованиями, советуясь с операторами, определяя объекты съемок.
На беговой дорожке сменяли друг друга спринтеры, барьеристы, стайеры. В правый сектор вслед за толкателями ядра приходили прыгуны в длину, потом в высоту. Но когда бы я ни посмотрел влево, там непрерывно состязалась одна и та же группа спортсменов, прыгающих с шестом.
Я поймал себя на том, что мне все больше и больше хотелось обосноваться именно в этом секторе, где была возможность неторопливого наблюдения за спортсменами, где внутренний, глубинный подтекст борьбы мог быть особенно ощутим. Спортсмены разминались, сосредоточивались перед прыжками, нервничали, разбегались по нескольку раз и снова возвращались к линии разбега.
Наконец прыжок. Удача или неудача — в любом случае прыгун еще долго стоял под планкой, выверяя высоту хвата шеста, силу толчка, отсчитывая шаги до рубежа разбега.
Я подхожу к прыгунам, вглядываюсь в лица в поисках старых знакомых, интересуюсь высотой.
На планке — четыре метра двадцать сантиметров.
Игорь Фельд здесь, но он еще не прыгает. Ходит туда-сюда, садится, опять встает.
Судьи спрашивают у него, не видел ли он Близнецова. Сейчас — нет.
Четыре сорок. Начинает Фельд. Долго стоит у линии разбега. Покачивается вперед-назад, меняя опорную ногу. Не решается. Наконец разбег. Скорее, это пробная пробежка, попытка найти нужный ритм. Вялый толчок, тоже словно разминочный. Фельд пролетает под планкой. Судей и участников это не удивляет. Видимо, здесь к такому привыкли.
Еще попытка. Всё значительно увереннее. Фельд берет высоту, берет технично, правда без большого запаса. Сразу видно, что его лучшие прыжки — впереди.
Четыре пятьдесят Фельд пропускает.
Наконец-то появляется Близнецов. Не для прыжка, нет. Просто уже пора появиться, а то волнуются судьи, тренеры. Да и публика интересуется. Случайно он садится на ту же скамейку, где отдыхает Фельд. Не смотрят друг на друга.
Какие же это разные люди!
Геннадий Близнецов выглядит настоящим атлетом, суператлетом. Говорит мало. Меланхоличен. Небольшие усики над верхней губой. Очень спокоен, словно совсем не волнуется.
Игорь Фельд — спортсмен невысокого роста, с очень интеллигентной внешностью. На нем три свитера. Готовясь к прыжку, он медленно снимает их один за другим. Потом надевает снова. Прыгуны берут четыре пятьдесят. Фельд встал, походил немного, успокаивая нервы. Потом снова сел. Вынул апельсин и начал чистить его.
Вот Близнецов что-то спросил у Фельда, повернувшись к нему. Тот ответил не оборачиваясь. Внешне спокойно. Но это только внешне. Никто не обратил внимания на то, как они разговаривают. И видимо, разговор был незначительный. Но стоило присмотреться, как тайное становилось явным. Они ни с кем так не говорят, как друг с другом. Близнецов улыбается, хотя и смущенно, пожимает плечами, даже жестикулирует. То поворачивается к Фельду, то опять отворачивается от него. А Фельд в одной позе. На Геннадия не глядит. Словно не решается или чувствует, что увидит в сопернике нечто такое, что может смутить, разволновать. Это уже борьба нервов. И оба явно берегут себя для главной схватки, схватки над высокой планкой под потолком манежа.
Близнецов начинает разминаться. Шеста в руки не берет. Бегает короткие отрезки, но очень быстро. Разминается вместе с лучшими спринтерами — Политико, Савчуком, Кащеевым. И не уступает им. Силища и скорость. Пара пробежек с шестом на весу, без всяких попыток толчка. И это все.
— Высота четыре метра шестьдесят сантиметров. Прыгает Близнецов. Кейдан приготовиться.
На линии разбега у Геннадия никаких волнений. Постоял немного, сосредоточившись, качнулся назад, подняв перед собой шест, и крупными шагами рванулся вперед. Очень сильный толчок, большой сгиб шеста (каждый раз ждешь, что он лопнет), выносящий атлета высоко вверх.
Высота взята. Во всем прыжке какая-то моторность, динамизм, простота. Явная ставка на силу и скорость.
Прыгает Николай Кейдан. Он не сразу обратил на себя внимание. Невысокий, атлетичный, легкий, как птица. Быстрый разбег, толчок, очень легкий взлет. После удачной попытки продолжает разминаться, не сидит ни секунды. Ходит и ходит, бегает с шестом, десятки раз имитирует толчок на тренировочной яме. Просто удивительная жажда движений! Стремление так освоить прыжок, чтобы предельно сократить его во времени. Легкость, быстрота — вот его идеал. Тут и сила и техника.
В это время прыгает Фельд. Отличный прыжок. Игорь явно прибавляет.
А Близнецов даже не взглянул на него. Сразу после своего прыжка он… лег на скамейку, предупредив, что пропускает четыре семьдесят. Геннадий закрыл глаза и, казалось, задремал. Только мышцы на ногах чуть заметно двигались. Это какой-то внутренний массаж, разминка в состоянии внешнего покоя. Такое сильно действует на соперников.
Кейдан по-прежнему активно разминается.
Фельд пьет какую-то розоватую жидкость.
А на четырех шестидесяти идет третья попытка. К Фельду подходит Носков.
— Дай попить, может, и мне поможет.
Игорь молча протягивает баллончик.
Прыжок. Не помогло.
А Фельд даже не взглянул. Четыре семьдесят он пропустил тоже.
Наконец они остаются втроем — Близнецов, Фельд, Кейдан.
Близнецов опять очень уверенно пошел на четыре восемьдесят… и не взял.
В первой попытке не взял и Фельд.
А Кейдан взял! Запахло сенсацией. Зал, пожалуй, впервые бурно среагировал на событие в секторе прыжков с шестом. Кейдан не просто взял. Пролетел как птица.
Но Близнецов по-прежнему спокоен. Правда, несколько раз подошел к яме с шестом, подсыпая в нее землю из стоящего рядом ведра. Земля в яме смягчает толчок, что при резкости Геннадия немаловажно. Никто другой этого не делал. Со второй попытки Близнецов взял высоту легко, с запасом.
А Фельд долго перематывал место хвата шеста, мочил его, но осекся и во второй раз. Как не хотелось, чтобы Игорь вышел из борьбы так рано! Верилось, что возьмет.
И вот третья попытка. Уж очень сильное волнение угадывается в холодном блеске глаз. Разбег, возвращение, разбег, возвращение. И так раза четыре. Вот он, настоящий разбег, какой-то удивительно эластичный толчок — и взлет. Тело поднимается к планке как будто неторопливо, плавно. Вот занесены ноги. Спортсмен буквально на какую-то долю миллиметра выше планки. Кажется, он касается ее материей костюма, кожей левой руки. Нет, это не полет. Это словно переплывание препятствия. Немыслимо рассчитанная координация движений, точность и лаконизм каждого штриха, фиксация техники. Да, это стиль! Заглядение! Какое отточенное мастерство! А что делать, ведь особенными физическими данными Игорь Фельд похвастать не может!
И все же четыре девяносто Фельд не взял. Это, конечно, нервы. Он сгорал на глазах. И сгорел. Не смог собраться еще для одного-двух удачных прыжков. Правда, и раньше и позднее Игорь доказывал, что и пять метров ему под силу.
Четыре девяносто не взял и Кейдан. Николай еще просто не был готов к такой высоте.
— Скоро возьмешь, — сказал я ему.
— Конечно, но очень хотелось сейчас, — ответил он и весело, легко улыбнулся. Даже закончив прыжки и разговаривая, он продолжал беспокойно переступать ногами, подпрыгивать. Вечный двигатель!
Близнецов взял пять метров с первой попытки и на этом остановился. Почувствовав себя чемпионом, он улыбнулся, стараясь все же сдержать радость.
Это было в десятом часу вечера. Так всегда на всех состязаниях вновь и вновь повторяется дуэль этих знаменитых прыгунов. И каждый раз они приходят в свой сектор рано утром, чтобы определить сильнейшего только поздно вечером.
Виктор Бабкин
СЕРЬЕЗНАЯ ШУТКА
В Свердловске проходила первая в истории Спартакиада народов СССР по зимним видам спорта. Многие участники разместились в гостинице «Большой Урал». И накануне соревнований по современному зимнему двоеборью, или, как его иначе называют, биатлону, в одном из номеров царило веселье.
Все началось с легкой руки тренера московских динамовцев Виктора Николаевича Бучина, воспитанники которого, ныне знаменитые спортсмены, а тогда молодые и малоизвестные Вячеслав Веденин и Анатолий Наседкин, заняли первые места в лыжной гонке юниоров на 10 километров и вообще отлично выступали в том сезоне.
Бучин всегда жизнерадостен, а вечером того дня был особенно оживлен. В биатлоне выступал еще один его ученик — Николай Мещеряков, и Виктор Николаевич был почему-то уверен в его завтрашней победе. Он был настолько уверен, что даже предложил затеять шутливую, очень забавную, хотя, может быть, и не совсем подходящую для предстартового дня игру. Решил прорепетировать торжественную церемонию награждения победителя.
— А может, не надо, Виктор Николаевич? — попросил Мещеряков. — Если бы я еще выиграл, то куда ни шло, но ведь я не выиграю…
— Ты победишь, — твердо сказал ему Бучин. — Обязательно. Вот увидишь.
— Но там же чемпион мира Меланин, там же все члены сборной, — отмахивался Николай.
Но Бучин больше его не слушал: он уже действовал. Быстро соорудил «пьедестал почета» из стульев и на верхнюю ступеньку заставил встать Николая. Сам же, изображая и главного судью, и представителя одновременно, «вручил» ему воображаемую награду.
Все смеялись и хлопали. Наконец рассмеялся и Николай Мещеряков. Конечно, он может получить только воображаемую награду. Совсем недавно начал он заниматься современным двоеборьем, лишь в трех гонках со стрельбой выступал этой зимой. В гонке сильнейших под Ленинградом занял лишь 13-е место, в Отепя был двенадцатым. Ну мог ли он по-настоящему конкурировать с асами?
Николай думал: «Нет». А Бучин действительно верил в ученика. У него были основания. Он хорошо помнил, как однажды Николай показал на крупных соревнованиях лучший результат и на дистанции гонки и в стрельбе. Тогда у него было двадцать попаданий, то есть все выстрелы попали в цель. И Николаю, как считал тренер, вполне по силам повторить этот успех.
На следующее утро биатлонисты приехали в Уктуссы. Был март, грянула скоротечная уральская весна, и в Уктуссах было настоящее половодье. Трасса проходила но мокрому снегу, и бежать на лыжах было совсем не легко. Как всегда, четыре раза приходилось останавливаться на огневых рубежах.
Когда Николай Мещеряков вышел на старт, он забыл о вчерашней шутке. Он только знал, что задача предстоит нелегкая, и приготовился к трудной борьбе. А когда судья взмахнул флажком и Николай бросился вперед, то думал уже только об одном: как рассчитать силы, как пройти дистанцию поровнее, но и побыстрее все-таки?..
Позади остался первый километр, потом второй, все шло хорошо. Темп Николай взял стремительный, но выдерживал его. И скоро Виктор Николаевич Бучин подсчитал, что у Николая было уже лучшее время.
Впереди еще много километров. На огневых рубежах Николай не терял времени даром: быстро снимал с плеча винтовку, занимал исходное положение и, неторопливо прицелившись, нажимал спусковой крючок.
Наконец позади четвертая, последняя, остановка. Стрельба закончена, осталось пройти совсем немного, скоро — финиш.
Николай еще не пересек его линию, а зрители уже знали, что лучшее время у Мещерякова. Они узнали об этом по радио. Но надо было выяснить, каков его результат в стрельбе. Ведь каждый промах увеличивает «чистое» время биатлониста.
Мишени были расшифрованы быстро. И оказалось, что Николай и стрелял лучше всех. Двадцать попаданий, все двадцать выстрелов в цель. Прав оказался Бучин: Николай мог повторить и повторил свой лучший результат.
Счастливый, взволнованный, Николай попал в объятия друзей. Но они тут же расступились, давая дорогу примчавшемуся с дистанции Виктору Николаевичу.
— Ну, что я говорил?! — кричал Бучин, целуя ученика.
А Николая уже пригласили к настоящему пьедесталу почета, где состоялась настоящая церемония награждения…
Оправдалась шутка Виктора Николаевича Бучина. Родился новый очередной чемпион Советского Союза по биатлону. В тот день все услышали о московском динамовце, уроженце Тамбовской области, старшем сержанте сверхсрочной службы, тогда 27-летнем Николае Мещерякове.
Наталия Колесникова
ДРАМА НА ПОМОСТЕ
При нынешнем высочайшем уровне спортивных достижений стать победителем очень трудно. Для этого, кроме всего прочего, нужно обладать еще и счастливым характером. Во всяком случае, у человека, наделенного ровным, жизнерадостным, легким нравом, больше шансов выйти в чемпионы, чем у вспыльчивого, мрачного и эгоистичного.
Смотрите внимательно — мы на первенстве мира по гимнастике 1966 года в западногерманском городе Дортмунде. Такие соревнования можно смотреть как драму, если, конечно, уметь видеть. Только эта драма разыгрывается не на сцене, а на помосте, где каждый снаряд — новое действие. Перед нами борьба характеров в обстоятельствах, которые невозможно предвидеть. Характеры на помосте как на ладони, но исход борьбы не известен ни одному драматургу.
Огромный дворец Вестфаленхалле можно обратить и в арену цирка, и в мототрек, и в ледяной стадион. Сейчас это гимнастический зал. Под огнем тысяч глаз — команды гимнасток. Их выход напоминает конкурс красоты: все взято на вооружение — костюмы, прическа, обаятельная улыбка.
Лариса Петрик вступает в зал, задорно вздернув свой курносый нос. Она очень весела, слишком весела, она вертит головой по сторонам и на лету подхватывает шутки. Девчонка, в первый раз попавшая на первенство мира… Казалось бы, как ее не понять! Смотрите все — вот она, Лариса, это для нее горят прожекторы, для нее рукоплещут трибуны…
Но, черт возьми, как не повезло бедняжке Ларисе! Дома она, наверное, тысячу раз делала этот элемент на брусьях, а тут сорвалась. Начала снова, снова сорвалась, полезла еще раз… Кто-то из подруг попытался сунуться с утешениями — огрызнулась. На второй попытке едва дотянула комбинацию до конца.
«Нервы» — по-обывательски говорят в таком случае. Что такое нервы? Какая-то внутренняя неустойчивость. Нечто происходящее вовне вывело человека из состояния душевного равновесия. Что это было: дождь на улице, шум зрителей на трибунах, или показалось, что судьи необъективны, или просто с утра было не то настроение? Конечно, куда проще работать на «десятки» дома, в стерильной обстановке тренировочного зала!
Чего только не увидишь в Вестфаленхалле! Вот команда американских гимнасток. На краю помоста они расставили игрушки-талисманы. У одной — зеленый заяц, у другой — черная кошка. Помогает? Не улыбайтесь — может быть, и правда талисман вселяет капельку надежды… Если так — уже хорошо.
Фоторепортеры «общелкали» кошек и зайцев и разбежались пить пиво: на американок смотреть нечего, можно передохнуть, пока не появятся на помосте чехословацкие девушки. Русская и чехословацкая команды — фавориты состязаний, им все внимание.
Напрасно, напрасно разбежались репортеры! Сейчас произойдет то, что газеты на следующий день назовут «небывалым скандалом». Впрочем, шум поднимется такой, что и в баре будет слышно, все сбегутся назад.
Американки крутятся на брусьях… И вдруг… что такое? Эх, если бы, как в кино, можно было бы остановить кадр или повторить его в замедленной съемке! Какая-то, до сего времени мало кому известная Дорис Браусе, на которую даже судьи глядели вполглаза, такое показала, что и термин не сразу подберешь.
— Кажется, она сделала сальто? Кажется, даже двойное? — переспрашивали друг друга на трибунах.
Браусе показала настоящий каскад полетов между жердями! Будто это были не брусья, а ковер для вольных упражнений или ныне забытый гимнастками турник. Небывалая, феноменальная комбинация!
Судьи на секунду растерялись. Потом выбросили оценки — в среднем вышло 9,766. Вроде бы и немало. Но американцы на трибунах засвистели. 9,766 — значит, мы больше не увидим Браусе. В финал она с такой оценкой не попадет, ей не хватит каких-то сотых долей балла, чтобы оказаться в шестерке лучших. И вообще, почему это за такую комбинацию такая оценка? «А-а, все понятно, — решили болельщики. — Упражнения на брусьях судит японка, она протаскивает в финал своих и намеренно снижает баллы чужим».
Ух, что тут поднялось! К тем немногим, кто был в зале и видел выступление Браусе, присоединились зрители и корреспонденты, сбежавшиеся на шум из кулуаров. И тоже заорали, засвистели.
Пока Дорис Браусе, закрыв лицо ладонями, горько рыдала на скамейке (на следующий день этот снимок, разумеется, попал в газеты), вокруг нее все сильнее бушевали страсти.
Американцев поддержали немцы, хозяева чемпионата. Мгновенно разнесся слух, что Браусе — вовсе не Браусе. Она урожденная Фукс из соседнего города Дюссельдорфа. Что там футбол, который, как утверждают дортмундцы, здесь предпочитают всем другим видам спорта! На футбольных матчах редко поднимается такой гвалт, как в тот вечер на гимнастическом чемпионате.
Бегут минуты, а свист, топот, истошные вопли не дают продолжать состязания. Нервничают за столиком судьи, волнуются на скамейках гимнастки. А те, кто в тренировочном зале ждет своей очереди?.. Их трясет предстартовая лихорадка, и конца этой лихорадке теперь не видно.
…«Будут иметь дело с полицией», «Нарушители порядка… с полицией…» — несколько раз проскрипел по радио административный голос. И все-таки целый час прошел, пока вулкан не выкипел, стал затухать. Судейская коллегия проявила твердость: закон есть закон, оценка окончательная и обжалованию не подлежит. Но, может быть, про себя судьи решили на всякий случай больше не гневить публику строгостью?
В зал вступает новая смена. На помост выходят претендентки на золото и серебро. Впереди чехословацкой команды с царственной улыбкой королевы Вера Чаславска. Для нее будто и не было тягостных минут ожидания борьбы.
— Я всегда улыбаюсь, потому что мне легко то, что трудно другим, — самонадеянно заявила Вера накануне в своем интервью газетчикам.
Молодец, Вера! Ей ведь совсем не хочется улыбаться. Вчера она плакала, потому что Наташа Кучинская, девчонка со школьными бантиками, идет за ней по пятам, потому что хотя Вера и увенчанная лаврами олимпийская королева, хотя она и станет в Дортмунде чемпионкой мира, все понимают — кончается ее царство. Приглядитесь, поймайте момент, когда Вера теряет контроль над собой — она очень устала, у нее утомленное лицо, грустно опущенные уголки губ. Но вот прозвенел гонг — Вера вступила на ковер — и хоть бы что: обаятельная, улыбающаяся, все легко, все нипочем. Актриса!
В тот день Вера, что называется, зубами вырвала победу. В спорте «зубами» — это отнюдь не упрек, а, скорее, наоборот, признание того, что человек умеет бороться.
Наверно, зубами драться за победу умеет и Наташа Кучинская. Но как пристально ни следи за ней, не поймаешь мгновения, когда она для зрителей — одна, а про себя — другая. Наташа всегда одинаково естественна. Последний день состязаний был ее днем, ее золотым триумфом в трех из четырех видов программы.
Первая в жизни золотая медаль чемпионки мира! Кажется, есть от чего потерять голову восемнадцатилетней девчушке! Наташа не взошла на пьедестал королевой, а взлетела, вспрыгнула на верхнюю ступеньку, по-детски, по-девчоночьи не скрывая своего счастья. Да, счастлива, и незачем прятать сияющие глаза и рвущуюся навстречу овациям улыбку.
Но вот что удивительно: без малейшего, казалось бы, усилия над собой Наташа тут же от беззаботной радости, возвращается к напряжению борьбы. С пьедестала она снова бросается в серьезнейший, требующий полнейшей сосредоточенности бой. И снова выигрывает!
После каждого выигрыша победительницу приглашали в министерскую ложу. Тут Наташа еще находила силы пролепетать что-то по-немецки, и ее отпускали с подарком. То это была роскошно изданная книга пейзажей Баварии, то изящные часики, то памятная золотая монетка… Наташа отдавала подарки на хранение Ларисе Латыниной, которая, увы, уже не выступала в финале.
Лариса, радостно-взволнованная не меньше Наташи, сидела в журналистской ложе и восторженно комментировала выступления подруг. Она искренне переживала Наташин праздник.
Может быть, как раз у Латыниной научилась Наташа своей подкупающей счастливой легкости… Помните, как, бывало, любуясь Ларисой, мы забывали, что большой спорт — это адский труд, адское напряжение сил. Мы видели праздник.
…Все любят драмы с хорошим концом. Становится легче на душе, когда в финале торжествует всепобеждающая, искренняя радость, торжествует по справедливости.
Александр Ермаков
СЛЕЗЫ МУЖЧИНЫ
Вы видели слезы мужчины? По-моему, это порой трудно забыть. Я до сих пор помню, как появились слезы на глазах Владимира Евсеева, загребного нашей четверки. Слезы после неудачи — такой обидной, такой неожиданной! Нет, он не плакал. Но, когда этот крепко сбитый спортсмен с мужественным лицом рассказывал мне, как все произошло, в его глазах стояли слезы. По-видимому, он желал бы начать соревнование вновь и доказать, что его команда сильнее. Но это было невозможно. И с этим не хотелось примириться…
Эта четверка была создана незадолго до Олимпиады 1964 года. В нее вошли спортсмены из разных клубов. А сплав получился великолепный: как будто ребята всю жизнь сидели в одной лодке. Ребята же эти: три студента — Анатолий Ткачук, Борис Кузьмин и Виталий Курдченко, инженер Владимир Евсеев и загребной Анатолий Лузгин, техник по профессии. Команда, если можно так сказать, «инженерно-техническая». Тем более, что парни, сидящие в лодке впереди Володи, тоже избрали точные науки.
Команду составили четыре атлета: рост — за 190, вес — более 90. Как взмахнут веслами, так лодка словно вылетает из воды и пулей летит к финишу.
В год Токийской олимпиады четверка москвичей победила на знаменитой Люцернской регате и выиграла первенство Европы. Вдобавок она показала еще невиданную на этих каналах скорость, конечно для четверок с рулевым. После этого специалисты уже почти единодушно прочили дружным, любознательным, приветливым ребятам первое место и на Олимпиаде.
На олимпийских состязаниях по академической гребле я видел, как эти прогнозы начали сбываться. Наша четверка легко выиграла заезд у спортсменов Франции, Польши, Финляндии, Дании и вышла в финал. И вдруг команду как будто подменили. В финале она прошла дистанцию почему-то очень слабо. И вместо ожидаемого первого места заняла только пятое, пропустив вперед команды немецких спортсменов, Италии, Голландии и Франции.
— Почему? Что произошло? — С этими вопросами я подбежал к Евсееву.
Расстроенный Володя говорит немногословно.
Оказалось, что накануне финалов заболел Борис Кузьмин. Температура поднялась до сорока. А по правилам нельзя заменять гребца в команде, уже вступившей в соревнование. Больной Кузьмин сел в лодку. Но грести вовсю пришлось уже только троим. Ребята, естественно, ни в чем не упрекали Кузьмина. Но всем пятерым было очень трудно. Это и рассказал мне Евсеев. Тогда-то я и увидел слезы на глазах чемпиона.
А в следующем году в Дуйсбурге команда отличных спортсменов — Ткачук, Кузьмин, Курдченко, Евсеев и рулевой Лузгин — уверенно обошла всех своих соперников и во второй раз выиграла первенство континента.
Юрий Хромов
НЕЛЕГКО ЖЕНЕ ЧЕМПИОНА
В этот июльский вечер московский Дворец спорта собрал невиданное для чемпионатов мира по фехтованию число зрителей — около восьми тысяч. Их можно было понять: на центральной дорожке, поднятой на длинный помост, решалась судьба в истинно королевском виде — фехтовании на шпагах.
Претендентов осталось двое — 29-летний коммерсант из Парижа Клод Бурхард и 26-летний армеец из Минска Алексей Никанчиков. Финальный турнир не дал перевеса ни одному из них. Был назначен перебой.
Француз показал себя достойным преемником легендарного д’Артаньяна. В его действиях была истинная галльская легкость и элегантность. Он с улыбкой взошел на помост. Однако улыбка — не щит, за который можно спрятаться.
И грянул бой. Зал то словно вымирал, — такая устанавливалась в нем тишина, то взрывался бурей аплодисментов.
В фойе Дворца спорта долетали лишь отголоски этой бури. Опустевшие громадные залы фойе мерила быстрыми нервными шагами невысокая черноволосая женщина в спортивном костюме. Иногда она останавливалась, словно стараясь представить картину происходящего там, на дорожке, а затем снова ходила и ходила, прижимая руки к пылающим щекам.
Это была жена Алексея, Диана, — тоже участница чемпионата. В фойе Дворца спорта она провела два самых тревожных часа своей жизни.
— Когда я смотрю, как фехтует Алеша, — объяснила по-женски суеверная Диана, — он обязательно проигрывает. А на этот раз проигрывать было нельзя. Ведь он впервые был так близок к золотой медали чемпиона мира!
В семейной копилке спортивных призов была уже одна чемпионская награда. Несколькими днями раньше Диана вместе с подругами по команде поднялась на верхнюю ступеньку пьедестала почета. Советские рапиристки в восьмой раз стали сильнейшими в мире. И все-таки самой было выступать легче, чем видеть, как ведет бой муж.
В конце концов Никанчиков победил француза с убедительным счетом — 5:1 и тут же, подброшенный в воздух друзьями, ощутил собственную невесомость, хотя габариты нового чемпиона внушительны: рост баскетбольный — 193 см, а вес 88 кг.
Вот только после этой процедуры, когда друзья по команде бережно поставили чемпиона мира 1966 года на помост, Диана разрешила себе войти в зал и поздравить мужа с победой.
— Я хотел бы, чтобы и моя жена была такой же преданной болельщицей, — сказал Клод Бурхард, который женился накануне чемпионата. — Сейчас бы она поняла, как нелегко быть женой спортсмена.
Елена Семенова
КОРОЛЬ СПРИНТА
Вы можете себе представить, чтобы ученик первого класса музыкальной школы сел за фортепиано и сыграл виртуозную пьесу? Ну да, конечно, можете! Это, разумеется, Шопен или Моцарт, например! В спорте тоже есть свои Моцарты, право же!
Спринт на велосипедном треке — это виртуозная пьеса, это самый сложный вид велосипедных гонок.
Омар Пхакадзе пришел… увидел… победил… Буквально! Спустя год после того, как стал заниматься велосипедным спортом на треке…
Хорошо помню его первое серьезное выступление, его дебют в 1963 году на Спартакиаде народов СССР. Идет к старту. Голова на могучей шее опущена. Громадный кулачище сжимает хрупкое тельце гоночного велосипеда. Идет на цыпочках, поцокивая стальными шипами.
Я сижу на той трибуне, где, как правило, собираются самые большие ценители велосипедного спорта. Я сижу на ней с детства, она самая удобная. Приезжают даже туляки и садятся именно сюда. Кто-то из знатоков спрашивает:
— А этот кто такой?
Я оборачиваюсь и говорю:
— Это Омар Пхакадзе.
Но фамилия никому ничего не объясняет. Ее все равно никто не слышал. Да и я знаю о Пхакадзе только понаслышке. Незадолго до Спартакиады мне говорил о нем мой старый знакомый — грузинский тренер Гурам Джохадзе:
— Его нашел Карло Шенгелия — это преподаватель тбилисского интерната. Увидел на первенстве Кутаисского района по велосипеду. Омар любил рывки из любого положения. Потом оказалось, он впервые сел на гоночный велосипед. Раньше никогда спортом не занимался. Ну и парень! В общем, погляди на него внимательно. Способный малый.
И вот предварительный заезд Спартакиады. Первый круг гонщики, как всегда, проходят спокойно, медленно, как бы приглядываясь друг к другу. Среди них — Омар Пхакадзе. Громадина — около двух метров роста, около ста килограммов веса. И это в восемнадцать-то лет! Как его только выдерживает гоночный велосипед! Омар нервничает, ерзает, крутит часто головой. Что ж, он впервые среди взрослых спринтеров, среди претендентов на всесоюзное золото! И больше чем за полкруга Омар бросается наутек. Делает он это мгновенно, его как ветром сдуло! Мгновенно расстояние между ним и остальными велосипедистами становится настолько большим, что гарантирует верную победу Пхакадзе. Никто и не пытается его догнать. Среди отставших назревает борьба за второе место. Второе место и первое равнозначны в предварительных звездах. Они оба дают одинаковое право участвовать в следующем периоде соревнований. Но Омар зачем-то (зачем?) встает на педали, швыряет машину вперед в следующий рывок. А этот рывок был настолько силен, свиреп, что руль вырвался из его рук, переднее колесо встало поперек трека, и он вылетел из седла. Привязанный к велосипеду, Омар сперва кувыркался в воздухе, а потом юзил по жесткому, шершавому, как тёрка, бетону трека.
Предварительный заезд выиграл тот, кто должен был финишировать вторым. А Омар поднялся с трека, оглядел велосипед — переднее колесо пополам, — повесил его на плечо и заковылял к барьеру. Перелез через него. Тут его догнал Гурам Джохадзе, и они вместе скрылись за высокой стеклянной дверью.
Когда Гурам вернулся на трек, я спросила у него, зачем, собственно, Омару понадобился этот рывок, когда он уже победил? Что за финт? Работа на зрителя?
— Я виноват… Я не доглядел!.. Чуть не ревет от злости. Это не финт… Просто такой человек.
— Какой «такой»?
— Ну, такой… Знаешь, сколько Карло с ним возился! У Омара всегда не хватало слов, и он объяснялся не словами. Иногда кулаками. Плохо учился… Карло всех на педсовете уговаривал не исключать его из интерната. А однажды Карло не взял его на соревнования. Все уезжают, грузят свои велосипеды в автобус. Карло обернулся, видит: Омар у окна. Помахал ему Карло. Дескать, счастливо оставаться! А тот не ответил. Отвернулся… И все. После этого и учиться стал лучше, и заменил кулаки словами. Если бы сегодня здесь был Карло…
— А ободрался он здорово?
— Прилично. Ободрался как надо… Собирается у всех выиграть.
— Что выиграть?
— Спринт. Спартакиаду.
— Что???
Гурам смущенно улыбнулся. Пожал плечами, дескать: а что я могу поделать?
Это уже было нахальством со стороны, несомненно, талантливого, но «годовалого» спринтера — замахнуться на самый сложный вид велосипедных гонок. Ведь на его финишных 200 метрах за 11,5—12 секунд надо суметь разобраться, с кем ты рядом находишься, надо с точностью до сотой доли секунды ощутить миг рывка, не дать понять этого соперникам, постараться лжерывками и прочими обманными действиями усыпить бдительность конкурентов и тем самым навязать им свой рисунок гонки. И вот какой-то школяр, который никогда и настоящего-то спринта не нюхал, решил с ходу стать чемпионом страны. Нахальство Пхакадзе было настолько большим, что оно даже не злило, а забавляло. И я отправилась за высокую стеклянную дверь.
Омар обернулся на мои шаги.
— Сильно ободрался? — это был самый уместный вопрос, с которого удобно начать разговор.
— Ничего!
— Как же будешь выступать?
— А что? Буду!
— Говорят, у всех собираешься выиграть?
— Ага! Попробую.
— Так… Ясно… И у Иманта Бодниекса думаешь выиграть?
— Попробую, — Омар оживился. — Отличный спринтер Бодниекс, да?
Омар сидел в углу, у окна, вытянув ободранную ногу, и глядел на меня круглыми глазами, словно ожидая поддержки.
Как не похож он был сейчас на того свирепого гонщика, что ломает велосипеды на ходу!
Теперь, проиграв предварительный заезд, Омар должен был пройти через все утешительные, потом — одну восьмую финала, потом четвертьфиналы… полуфинал. Я посмотрела на его черную от зеленки и запекшейся крови ногу. Всю ночь она не даст спать. А завтра, когда ожог о бетон подернется коркой, лучше не двигаться совсем, знаю по собственному опыту! А Омар еще собирается стать чемпионом страны! И я сказала:
— Ну ладно, попробуй! Желаю тебе удачи!
На другой день утром Омар проковылял к старту и спокойно, не ерзая, провел все заезды. И вышел в полуфинал. И вышел в финал!
В самом последнем, самом решающем заезде, где определялась судьба золотой медали и звания чемпиона страны, Омар снова, как вчера, точь-в-точь, швырнул машину вперед, рискуя сломать колесо. В первом ряду кто-то вскрикнул. Трибуны замерли. Но на сей раз подход к «фортиссимо» был не только свиреп, но и разумен. И хотя дрогнуло переднее колесо, но тончайший виртуозный нюанс «звучания» скорости удержал велосипед на бетонной дорожке трека. Омар мчался к финишу как вихрь, тесно прижавшись к бровке, чтобы никто не обошел слева, и кося круглый глаз вправо, чтобы никто не обогнал.
Его никто не обогнал. Так Омар Пхакадзе стал чемпионом страны — пришел, увидел, победил.
Омар финишировал, медленно доехал до противоположной прямой, слез с велосипеда и заковылял к барьеру. Он перелез через барьер и скрылся за высокой стеклянной дверью.
А мы молчали, ошеломленные блестящей победой этого парня, еще вчера неуклюжего, задерганного, а сегодня спокойного, уверенного в себе и знающего все, что должен узнать спринтер за многие годы соревнований и тренировок. Старший тренер сборной команды страны по велосипедному спорту на треке Ростислав Варгашкин сказал мне:
— Этот парень может стать чемпионом мира.
…Спустя год после победы на московском треке Омар Пхакадзе стал чемпионом мира. А еще через год, летом 1966 года, — мировым рекордсменом.
Владимир Дворцов
В КАЖДОЙ ШУТКЕ…
Говорят, в каждой шутке есть доля правды.
Когда футболисты сборных команд СССР и Дании построились в тоннеле перед выходом на официальный матч отборочного турнира чемпионата мира (это было в 1965 году в Москве), капитан советской команды Валентин Иванов заметил, что вратарь датчан Лейф Нильсен держит в руках красную кепку.
— Красная шапочка, я тебя съем, — улыбаясь, обратился Иванов к Нильсену и пояснил жестами свою шутку.
Все заулыбались. Но когда начался матч, стало ясно: советские футболисты настроены весьма решительно. Они забили в ворота датчан шесть безответных мячей.
Много пришлось поработать Нильсену. Его красная шапочка мелькала то в одном углу ворот, то в другом, но это мало помогло…
Владислав Гринцевич
ОРЛИНЫЙ ДОЛЕТ
Трудно понять, как она успевала быть одновременно и планеристкой и летчицей. Успевала, несмотря на официальное ограничение часов налета, большую разницу в специальной подготовке и вечный недостаток времени. Едва над Харьковом занимался рассвет, Валентина Турсунходжаева уже была на летном поле аэроклуба, колдуя возле быстрокрылого «яка», на котором скоро предстояло подняться в небо. А потом, отработав программу пилотажа, бежала туда, где стояли, уткнувшись носами в землю, приземистые безмолвные планеры.
Летает она вдохновенно. Когда смотришь на каскады выполняемых ею фигур, даже не верится, что там, наверху, управляет виртуозным самолетом хрупкая девушка.
Она любит возиться с новичками. Сначала вывезет в пробный полет, заставив человека полюбить высоту.
— Здесь, — говорит Валентина, — ты почувствуешь все небесные прелести, как следует разглядишь нашу землю с ее зеленью лесов и лугов, синевой рек и озер… Теперь сделаем мягкий вираж. Посмотри на крыло самолета — его так и хочется погладить рукой… В эти минуты она по-женски добра и ласкова.
Потом задания усложняются. Конечно, здесь, как и на земле, у разных людей разная хватка. Одни тонкости воздушной акробатики постигают сразу, другим они даются с трудом. Все зависит от характера пилота. А характер этот не всегда идеальный. Помнится, как ее разозлил один из курсантов.
В полете задания тренера предельно лаконичны:
— Угол!
— Курс!
— Скорость!
— Теперь штопор.
Вдруг Валентина увидела, что парень судорожно вцепился в ручку управления и закачал головой.. Тут-то ее и прорвало:
— Разве ты мужчина? Тряпка! Небо слабых не любит. Смотри, я женщина и то…
И она бросила самолет к земле.
— Теперь он, пожалуй, самый смелый летчик, — сказала мне Турсунходжаева.
Прошло несколько лет. Многие воспитанники Валентины сейчас бороздят пятый океан. И сама она не расстается со штурвалом. Только стала однолюбом. Поневоле, правда. Ей предложили выбирать: или — или. Она избрала планер. Трудно сказать, чем она мотивировала это решение. Самолет — все-таки скорость, а скорость — мода нынешнего времени. И не логично как-то с самолета пересаживаться на планер (помните лозунг довоенных осоавиахимовцев: от модели — к планеру, от планера — к самолету?). Однако Валя, прежде чем вынести решение, провела в раздумьях не одну бессонную ночь.
— Я люблю небо. Пилотажный полет скоротечен, как воздушный бой. Не более тридцати минут. А я хочу летать. Летать много.
Так она стала только планеристкой.
…Буксировщик набрал высоту, потом отвалил, покачав на прощание крыльями. Планер остался один в вышине и лег на рекордный курс. Вела его Валентина Турсунходжаева. Знала ли она, что этот полет будет в ее жизни самым драматичным?..
Планеризм — один из немногих видов спорта, где успех зависит от тайных сил природы. Пока машина чувствует невидимую струю аэродинамического потока, она имеет и скорость, и высоту. Поток — ее почва, поток — ее мотор. Планеризм требует от спортсмена научных знаний, отличных штурманских навыков и, в конце концов, великолепного пилотажного исполнения. Опытный мастер умеет найти поток и продержаться в воздухе до семи-восьми часов. Но бывают и исключения — природа непостоянна.
Шел пятый час полета. Если будет удачный финиш, можно установить всесоюзный рекорд дальности с возвращением на старт. Внезапно планер начал проваливаться — поток уходил. Валентина с беспокойством посмотрела на альтиметр: высота падала. Вот же не везет! Как бы не приземлиться где-нибудь в степи! Надо искать! Наугад. Летала же она однажды чуть ли не на нуле, а затем нашла поток и вернулась на аэродром под смех подруг на полуторакилометровой высоте!
Валентина увидела поле пшеницы и решила подлететь к нему. Интуиция ее не подвела — машина сантиметр за сантиметром поднималась выше. Она даже разговорилась с потоком:
— Вот ты где, миленький. Тебя-то мне и не хватает. Давай, давай помогай.
Пора было идти на долёт. Дотянет ли до точки? Теперь недалеко. Главное — сесть не дальше километра от старта. Иначе рекорд не зафиксируют. А положение стало опять критическим. Эх, сюда бы мотор, хотя бы в пол-лошадиные силы!
Впереди показалась телеграфная линия. Очевидно, можно как-нибудь перетянуть через нее, однако потом не долетишь.
Если же… Она никогда не нарушала летной инструкции. Более того, Валентина каждый раз сурово наказывала лихачей-пилотов, которые нет-нет да и завернут на планере фигуры высшего пилотажа. И тут она сама поступилась правилом. Кто знает, может быть, в этот момент она вспомнила полет Валерия Чкалова под невским мостом. Только вдруг ее машина изменила направление и ринулась между столбов, едва не касаясь их плоскостями. Большой угол атаки позволил пилоту поднять планер вверх, отыграв у земли драгоценные метры высоты…
На аэродроме же минут десять не выходила из кабины: ее била нервная дрожь. Она приземлилась в четырехстах метрах от точки.
Виктор Бабкин
«ПОМЕШАЛИ»
Игорь Тер-Ованесян, московский аспирант, выигрывал соревнования по прыжкам в высоту на будапештском чемпионате Европы по легкой атлетике в 1966 году. После пяти финальных прыжков он лидировал с результатом 7 метров 86 сантиметров.
У него и его соперников оставалась только одна попытка, к тому же погода была трудная для спортсменов: дождь, лужи, размокшая дорожка. И было ясно, что никому не удастся настичь Игоря.
Видно, понимали это и его соперники. Они прыгали как-то вяло, без огонька. Только один из них — олимпийский чемпион англичанин Линн Дэвис мог преподнести сюрприз. Он умел, как никто другой, собраться в нужный момент. Именно так было в Токио.
Но нет… На этот раз помешали. Когда он начал разбег к последнему прыжку, на его пути, на самой дорожке разбега, появилась группа людей. Это были спринтеры, которые только что закончили соревнования и сейчас шли получать медали. Рядом с ними шагали к пьедесталу почета руководители Международной легкоатлетической федерации.
Линн мог столкнуться с ними, и судья жестом приказал ему остановиться. Однако в отчаянии Дэвис продолжал бег, наращивая темп. Пулей пролетев мимо пересекавших его путь спринтеров и каким-то чудом не задев их, он сделал мощнейший толчок. Зрители не успели ахнуть, а Дэвис уже поднялся на ноги. И поднялся… новым чемпионом континента 1966 года. Он приземлился на отметке 7,98!
И это называется «помешали»…
Фридрих Малкин
Я ИГРАЮ В РЕГБИ
Так уж получилось, что неожиданно для самого себя я сыграл в матче регбистов за команду московского «Спартака» против сборной Одессы. Сразу же оговорюсь, что мое неумение никак не отразилось на результате. Москвичи были значительно сильнее: для Одессы регби пока еще новинка. Этот матч стал для меня чем-то вроде прекрасного сна, который навсегда останется в памяти.
— Да, вот это тема, можно написать «вкусный» репортаж, — сказал мне на городской летучке спортивных журналистов Александр Кикнадзе из «Советского спорта». — Показать регби изнутри, через психологию участника…
И он дал мне несколько советов, которыми я не преминул воспользоваться с благодарностью.
С чего все началось? С разговоров в печати, на стадионных трибунах о том, что регби — спорт жестокий, кровавый и вообще чуждый эстетическим представлениям в советском спорте. Как же сломить столь неверное представление? Вот я и пошел на столь рискованный эксперимент, чтобы на себе проверить достоверность слухов.
— Поставишь меня в команду? — спросил я тренера москвичей Виктора Кудрявцева.
Тот снисходительно осмотрел мою фигуру сверху донизу и спокойно ответил:
— Ты что, обалдел? За чей счет цинковый гроб прикажешь заказывать?
Да… с моей комплекцией… Похвалиться, в общем-то, нечем. Рост? Ну, рост неплохой — 174 сантиметра. Вес? Маловат — 56 килограммов. Возраст? Мягко говоря — за тридцать. Плюс ко всему — абсолютная нетренированность. И все же я настаивал:
— Пойми, мне необходимо почувствовать игру, о которой пишу много лет. И я хочу доказать, что регби ничуть не грубее футбола.
— Менее грубо.
— Вот видишь! А как это доказать другим? Ты много читал о регби в газетах? Почти ничего не читал!
— Черт с тобой, будешь играть «девятку».
Итак, я выступаю под номером «9». В роли так называемого хава. Моя задача — поддерживать связь между линией схватки и трехчетвертными, которые выполняют функции полузащитников и крайних форвардов, если сравнивать с обязанностями футболистов. Более популярно мое амплуа можно объяснить словами из известной арии: «Эй, Фигаро! — я здесь. Эй, Фигаро! — я там. Фигаро здесь, Фигаро там, Фигаро вверх, Фигаро вниз» (да, да, и это было)…
Прошла всего половина первого тайма, а я был совершенно измотан. Давно мне не приходилось так много бегать. Специалисты подсчитали, что каждый футболист владеет мячом лишь три минуты из девяноста. В регби же, несмотря на обилие участников — 15:15, — игрок владеет мячом значительно дольше. Следовательно, на его долю приходится более высокая нагрузка. И даже частые свистки, прерывающие ход матча, не дают возможности передохнуть, как это может показаться с трибуны. Свисток пресекает лишь ритм, ход атаки.
Овальный, дынеобразный мяч летит ко мне. Едва успеваю к нему прикоснуться, как уже чувствую, что кто-то с силой тянет меня к земле, и нет возможности противостоять этой силе…
Представляю, что делается в эти минуты на трибунах.
— За ноги хватают! А если он носом в землю?
— Я ж говорю, хамство!..
— Грубость одна, а никакая не игра.
Но… Почему эти же зрители аплодируют на хоккейном матче защитникам противоборствующей стороны! Я никогда не играл в хоккей, а потому не знаю, больно или нет пострадавшему нападающему, с размаху шлепнувшемуся на лед. Мне же, припечатанному к травяному футбольному полю, не было больно. Мне лишь казалось, что в этот момент десять стокилограммовых Рагулиных отнимают у меня мою «дыню».
За остановку игры судья назначил схватку. Это наиболее характерная для регби ситуация, какой нет ни в одной спортивной игре. Она назначается вместо спорного вбрасывания в футболе. Вбрасывать мяч мне. И вот они стоят, два соперничающих лагеря, лагеря тяжеловесов. Пригнули головы, накрепко обхватили друг друга руками. Одна искра — и два заряда весом в полтонны (а может быть, и больше) столкнутся, чтобы захватить клочок земли, на котором безмятежно покоится виновник предстоящего взрыва — мяч.
Победит в этой минутной борьбе та группа, чья масса окажется большей. В принципе схватка напоминает известное состязание моряков — перетягивание каната. Только в схватке силы направлены не в стороны, чтобы перетянуть соперника, а в одну точку, в середину схватки, чтобы его оттеснить и подхватить мяч.
Бросаю «дыню» им под ноги.
— Фога! — кричат, напирая на соперника, одесситы.
— Хога! — не менее дружно вторят им москвичи.
Сии подбадривающие кличи, очевидно, в переводе с регбийного языка на общедоступный означают: «Эй, ухнем! Еще разик, эх, еще да раз!»
— Малкин, подхватывай мяч! — кричит Юра Дайнеко.