…Да, его, Питера, переполнял гнев. Как и Хауарда. Оба вот только что — тихие и спокойные, а то вдруг — шумные и сердитые. Оба вечно выходили из себя. Сердитые мужчины. Кажется, такова вся история моей жизни. Дэвид, мой муж, был такой же. Сердитые мужчины. Не знаю, на что они сердились, потому что вроде все было по их воле — почти всегда. И все-таки всю нашу жизнь мы, кажется, окружены сердитыми мужчинами…

Прим откладывает блокнот. Тихий, обращенный внутрь монолог Маргарет продолжается и после того, как мы благодарим ее и встаем. Хелена занимает мое место рядом с матерью, и мы оставляем их провести несколько минут наедине. Когда мы выходим, я бросаю на них взгляд. Они выглядят такими близкими, как могут выглядеть лишь мать и дочь. И в то же время далекими, как два совершенно чужих человека.

П

Инари тако с лососем. Говядина терияки. Курица терияки. Ролл с уткой хойсин.

Движение конвейерной ленты меня иногда завораживало. Я могла глазеть на нее, в голове воцарялась пустота, и казалось, будто время останавливается.

Блинчики дораяки. Креветки кацу. Сасими из тунца.

Бывало, движение ленты словно бы помогало мне думать. Я сосредоточивалась на каком-нибудь блюде и следила за тем, как оно двигается, за его окольным путем вокруг всего ресторана.

Водоросли кайсо. Водоросли кайсо. Водоросли кайсо.

Сегодня я, казалось, зависала между этими двумя состояниями. Выбирала какую-нибудь деталь нашего детектива, мысленно следовала за ней, круг за кругом, а дальше, когда чувствовала, что к чему-то подбираюсь, вдруг осознавала, что вновь оказалась в начальной точке.

Определенностей было одна-две: Питер Кокерилл хотел, чтобы весь проверочный тираж «Моей невиновности» был уничтожен, и в те выходные, когда он совершил самоубийство, он написал об этом своему редактору, прося его внести в текст изменения. А за несколько лет до того он сказал Брайену Углену, что руки на себя он бы ни за что не наложил.

Курица терияки. Креветки кацу. Маки ассорти. Курица кимчи.

Была и одна большая неопределенность: имело ли это — что угодно из этого — хоть какое-то отношение к смерти Криса в Ведэрби-холле тридцатью пятью годами позднее? Не зациклились ли мы с Раш на этой версии так, что исключили все остальные, напрочь забывая, что, согласно ДИ Эссен, имелось множество других подозреваемых, и мотивы у них могли быть гораздо более веские, чем у Ричарда Вилкса.

Не бери в голову, сказала мне Раш. Мы за это уцепились, а потому доведем дело до конца. Нам надо выяснить, что там в пробном экземпляре по-другому. А это значит, что нам придется туда слетать. Надо бронировать билеты.

«Туда» — это в Монако, на Лазурный берег. Поскольку второе имя, которое я отыскала у Виктора в лавке, — сэр Лесли Каванах, сказочно богатый британский предприниматель, чей адрес был попросту «Арзахель», порт Эркюль, Монако. «Арзахель» — название его яхты, порт Эркюль — ее постоянный причал и место обитания сэра Лесли для целей налогообложения. Раш нашла слюнявую статью о нем в сетевой версии «Воскресного времени»[91], где говорилось, что он «пылкий коллекционер редких книг и, по слухам, владеет самой дорогой коллекцией в мире; большинство этих книг хранится в кабинете-библиотеке на его роскошной пятипалубной яхте».

У меня в «Хей! Терияки» успело накопиться четыре дня отгулов, а также мне удалось сберечь сколько-то сотен фунтов — на два эконом-перелета в Ниццу хватит. Раскрывать цель своей поездки моим родителям мы не хотели, а потому впарили им эту затею как передышку от осенней хандры. «Какая прекрасная мысль, — сказала мама. — Поможет Раш отвлечься». «То, что доктор прописал, — сказал папа. — Ты тут на стенку лезла, я знаю». Мы забронировали билеты на пятницу, 14 октября, в тот же день, когда Квази Квартенг ушел в отставку с поста казначея. Судя по всему, «рынки» (я никогда толком не понимала, что́ под «рынками» подразумевается) отозвались на его мини-бюджет очень плохо. Более того, за несколько дней до этого МВФ (что такое МВФ, с уверенностью сказать не могу[92]) выступил с беспрецедентной (понятия не имею, что такого беспрецедентного в ней было) критикой бюджета. В общем и целом казалось, что Квази Квартенг накосячил по-крупному и ухитрился за пару недель потерять для страны денег больше, чем иные политики способны за всю свою карьеру. Через три дня, в понедельник 17 октября, пост занял новый казначей, и он, судя по всему, занялся тем, что отменил едва ли не все, что его предшественник ввел.

Через два дня мы с Раш оказались в аэропорту Гэтвик в девять утра и, пока ждали объявления о посадке, решили перехватить себе поесть. Уму непостижимо, в какое заведение она меня потащила. В то же самое место, где я и так уже проводила почти всю свою жизнь.

Инари тако с лососем. Говядина терияки. Курица терияки. Ролл с уткой хойсин.

Ты представляешь себе, до чего я от этой еды устала? — спросила я.

Я обожаю «Хей! Терияки». У них лучшая курица кацу.

Вдобавок в этом заведении дело поставлено дурно. Ты глянь. Восемьдесят мест, а еду готовят всего двое. Соотношение должно быть двенадцать к одному, а не сорок.

Ты собираешься есть что-нибудь? Этот тунец татаки обалденный.

Я не ответила. Сердилась на нее. И подслушивала разговор, происходивший между двумя молодыми женщинами за столиком напротив.

Ты же знаешь Итана, верно? — говорила одна из них.

Обе были примерно того же возраста, что и мы с Раш, — может, немного постарше. Я прикинула, что Итан — их общий знакомый, кто-то, кого они, судя по всему, знали не очень-то хорошо.

Да, знаю Итана, отозвалась вторая. Что о нем думаешь? — спросила ее подруга. Что я о нем думаю? Милый. Красивенький. Меня Итан не цепляет ничем. А что, он тебя чем-то цепляет? Мне кажется, он какой-то чудной, ответила ее подруга. Чуток невротичный. А чего он такого сделал? — спросила вторая, и подруга ей объяснила: ну, тут недавно вечером мы были вместе в пабе, вдвоем, и выпили, и все было мило и приятно, совершенно нормально, и тут он задал мне вопрос. Вопрос прямо-таки странный. Какой? — спросила вторая женщина, и подруга сказала: ну, я понимаю, кажется дичью, но он мне сказал, что собирается вздрочить сегодня ночью и хочет знать, ничего это, если он при этом будет думать обо мне. Он хотел знать что? — переспросила вторая, и ее подруга сказала: ну вот как я тебе сказала, он просил у меня разрешения. Он хотел уточнить, ОК ли это — думать обо мне, пока он дрочит. Вторая женщина откинулась на спинку и задумалась, вид у нее был малость потрясенный, и некоторое время она вроде как даже не понимала, что и сказать. Ты с ним не спала и ничего такого? — наконец спросила она. Нет, конечно, нет, сказала ее подруга, я б с Итаном нипочем спать не стала. Он мне не нравится. А ты ему нравишься? — спросила вторая, и ее подруга ответила: ну, видимо, да. И тогда вторая спросила: так чего он тогда не пригласит тебя куда-нибудь? Не знаю, ответила подруга. Может, просто решил, что я, наверное, откажу. Так что же с тем вопросом, который он задал? — спросила вторая. Ты ему разрешила? Я не знала, что сказать, призналась ее подруга. Я охренела. Сперва я спросила у него: а ты всегда разрешения просишь в таких случаях? А он мне: обычно да. Я ему: ну а если это кто-то, с кем ты не знаком, какая-нибудь знаменитость или типа того? В смысле, ты ж вряд ли стал бы звонить Сидни Суини[93] и просить у нее разрешения, верно? Ты ей, скажем, мог бы сообщение в Инстаграм послать, но она бы тебе вряд ли ответила; а он мне: ну, это не беда, поскольку Сидни Суини мне не нравится. Мне это показалось несколько не по делу, но неважно. Короче, я уже собралась спросить его, чем мы с ним в этой его фантазии займемся — всякой обычной фигней или… и тут я вдруг подумала, о господи, положим, это не всякая обычная фигня, то есть, положим, он мне скажет… Короче, не хотелось мне про это думать, честно скажу, и тут я осознала, что я по этому поводу чувствую, и я ему сказала: ОК, раз уж ты спросил, мне не ОК, что ты собираешься затащить меня в свою стремную головенку и проделывать там со мной всякую муть, в смысле, если б ты об этом не заикался, я бы и не узнала об этом, а ты бы мог заниматься этим, но раз уж по какой-то странной причине решил меня спросить… Но он меня тогда перебил и сказал: это вообще-то не странная причина, я спросил, потому что я тебя уважаю и не хотел злоупотреблять нашей дружбой, и я не понимала, что мне, бля, на это ему ответить, и мы поэтому как можно быстрее допили что у нас там было и свалили оттуда. Пошли уже, наш гейт объявили — 564-й. Счет поделим?

Через пять минут объявили и наш. Идти предстояло минут десять, но и к тому времени, когда мы дошли, я все еще осмысляла тот разговор.

Р

Я прикидывала, какая в это время года на Лазурном берегу окажется погода. Ответ таков: роскошная. Поезд везет нас вдоль берега, и я не в силах оторвать взгляда от безупречного бездонного голубого неба и бликов солнечного света на бирюзовой воде. Прим все еще немного сердится на меня за то, что я ее вынудила есть в том месте, а потому она не очень разговорчива. Да сейчас и не нужны разговоры. Мы просто сидим рядом на верхнем ярусе поезда и восхищаемся видами.

От Ниццы до Монако езды всего полчаса. Пока я услышала немного французской речи, немного итальянской, но в основном говорят по-английски. Позади нас американская пара, путешествуют с рюкзаками. Его путешествие в такой близи от моря будоражит, а вот она кажется почему-то пресыщенной и на пейзаж внимания не обращает, смотрит что-то у себя в мобильном телефоне. У нее наушники, и мне поэтому не слышно, что там у нее, но когда молодой человек отвлекает ее и они принимаются препираться, мне удается разобрать, что это серия «Друзей». Более того, одна из самых противоречивых серий — «В которой Джоуи говорит по-французски», из последнего, десятого, сезона, и к нему, по мнению многих фанатов, качество сериала резко покатилось под уклон. Уму непостижимо, ты смотришь эту сраную серию, говорит он, когда могла бы смотреть на эти виды. Заткнись нахер, говорит она, буду смотреть что хочу. Это же такая, нахер, беспомощная серия, говорит он. Сценаристы начали писать Джоуи так, будто он имбецил какой-то. Девятилетка говорил бы по-французски лучше, чем он. Да оно и не должно быть реалистично, говорит она. Это ж комедийный сериал. Даже комедийный сериал должен как-то опираться на реальность, говорит он, а она парирует: но «Друзья» — не реальность, вот что в них самое классное. Именно поэтому я их и смотрю — потому что это побег от реальности. Ты хочешь сбежать от реальности? — ошарашенно спрашивает он. (Представляю, как он показывает за окно.) Мы потратили тысячи долларов на то, чтобы приехать и эту реальность видеть. Она охренительно прекрасна. Какие у тебя с ней проблемы? Реальность — не то, что ты видишь в окне, отвечает она. А то, что у тебя в голове. Это единственная реальность, которая хоть что-то значит, верно? Так говорят только настоящие нарциссы, говорит ее друг. До этой точки мне казалось, что спор у них довольно доброжелательный, но это, похоже, искренне злобное замечание. На тормозах она его не спускает. Ты меня обзываешь нарциссом? — переспрашивает она. Ты зовешь меня долбаным нарциссом, потому что я предпочитаю смотреть телесериал, а не пялиться в окно на море? Да это даже не какой-нибудь хороший сериал, говорит он. Ты смотришь одну из паршивейших серий одного из паршивейших сериалов на свете. ОК, понятно, говорит она. То есть было бы нормально, если б я смотрела «Умерь» или «Сопрано»[94], да? Или какой-нибудь еще сериал, на котором стоит штамп мужского одобрения? Слушай, говорит он, я просто понял, что мы отправились за тысячи миль посмотреть Средиземноморье, и ты могла бы уделить этому хоть какое-то внимание. Я не знаю, что такого ужасного происходит у тебя в голове, из-за чего тебе необходимо сбежать в сценарий о мужчине настолько бестолковом, что он не в силах выучить несколько слов на французском. Именно! — говорит его девушка. Ты же не знаешь, верно? Ты понятия не имеешь, что творится у меня в голове. Потому что тебя там нет. И я понятия не имею, что происходит в твоей. Все мы в наших реальностях, и мы там застряли. И выбраться оттуда можно одним из немногих способов — когда смотришь кино или телесериал или читаешь книгу. Вот и дай мне заниматься этим, чего ты не дашь мне заниматься тем, чем мне хочется, чего ты просто не… оставишь меня в покое?

И тут она вскакивает и уносится прочь из вагона в слезах, а я поворачиваюсь посмотреть ей вслед. Краем глаза я засекаю ее молодого человека, он откидывается в кресле, закрывает глаза, уставший от этого спора, уставший от попыток иметь дело с этой женщиной, как и она, вероятно, утомлена попытками иметь дело с ним. В общем и целом я на ее стороне, должна сказать, поскольку он и впрямь похож на полного козла. Но склонна соглашаться с ним насчет этой конкретной серии. Одна из самых дурацких во всем сериале.

П

На пути из Ниццы поезд останавливался раз семь или восемь. Обычно в каком-нибудь малюсеньком прибрежном городке, один живописнее другого. Никак не могла я удержаться и не фотографировать их. (Слово «инстаграммируемый», как ни крути, — нынешняя версия слова «живописный», верно?) Впрочем, все довольно резко изменилось, когда мы добрались до самого Монако-Монте-Карло. Там поезд въехал в здоровенный тоннель и замер на громадной ультрамодерновой станции, а когда мы выбрались на свет — пройдя перед этим по череде длинных подземных переходов, сплошная белая плитка, автоматические двери и эскалаторы, — мы обнаружили, что находимся не в какой-нибудь там старомодной французской рыбацкой деревушке, а в плотно застроенной конурбации, зверски утыканной многоквартирными домами, какие были модернистским шиком в 1960-е, 1970-е или 1980-е, но теперь уже выглядели видавшими виды. Большинство этих высоток выстроились широкой дугой вокруг бухты, которая, как мы вскоре поняли, нам-то и была нужна, — порт Эркюль. На воде рассыпано было сколько-то небольших лодок, но в основном там стеной стояли суперъяхты — может, больше сотни, в основном значительно крупнее, чем средний сухопутный особняк. Сразу понятно, что мы в том углу Европы, где инфляционный кризис, предмет столь оживленных дискуссий дома, не то чтобы давал о себе знать. Тут легко ослепнуть от сияния корпусов этих чудовищных посудин, так мощно отражали они солнечный свет, но было в них и что-то удушающее, даже печальное. Я почувствовала, что нахожусь в месте, которое совершенно не понимаю, в котором я чужая. На набережной, за главной дорогой, виднелся исполинских размеров рекламный щит агентства по продаже недвижимости с девизом: «Мы считаем богатство не точкой назначения, а точкой отправления». Я некоторое время глазела на него, пытаясь осмыслить написанное. За этими словами таилось множество допущений, первое и самое большое, видимо, состояло в том, что почти любой, кто их читает, — в той или иной мере богат. Иначе что вообще тут делать?

Так что же мы тут делаем? — сказала я, обращаясь к Раш и произнося последнюю часть цепочки моих рассуждений вслух.

Она не ответила — оглядывала прохожих и выбирала, у кого спросить дорогу. Наконец сосредоточилась на приветливом с виду мужчине средних лет с обветренным лицом, облаченном смутно по-морскому, привлекла к себе его внимание и сказала на своем сносном французском: Excusez-moi, savez-vous où nous pouvons trouver un yacht qui s’appelle Arzachel?[95]

Да, конечно, это которая большая и черная. Вон там, в дальней части порта.

Очевидно, английским он владел безупречно. На безупречном английском тут говорили все. Мы поблагодарили его (по-английски) и направились вдоль дуги бухты, пока не оказались примерно в ста метрах от этого гротескного матово-черного монолитного пятипалубного судна, высившегося над другими яхтами по обе стороны от себя. Металлический трап вел с причала прямиком на корму. Никаких знаков, запрещавших бы нам им воспользоваться, мы не увидели. Когда мы прошли по сходням примерно три четверти пути, Раш остановила меня, коснувшись моей руки:

ОК, вот как мы поступим.

На корме лодки маячила парочка членов экипажа в форменном облачении — один, периодически окуная швабру в ведро, драил палубу, второй натирал до блеска всевозможные ручки и детали. Оба мускулистые красавцы, но особенно тот, который с ведром и шваброй.

Ты же не хочешь сказать, произнесла я, что мы собираемся уболтать этих ребят и влезть на борт.

Нет, сказала Раш. Вон того парня мы собираемся убалтывать.

Она обратила мое внимание еще на одного человека в форменной фуражке, тот стоял на верхней палубе на две палубы выше двух других парней, опирался на леер и присматривал за ними.

Эти двое то, что нам надо, раздобыть не смогут, сказала Раш. А вот он сможет.

Кто он?

Я бы решила, он старший стюард.

Я посмотрела на нее с изумлением: не подозревала, что она так хорошо разбирается в яхтенной терминологии. Как оказалось (и как она мне потом рассказывала), Раш была поклонницей одного реалити-шоу, сосредоточенном на этой теме довольно серьезно. Такое вот стыдное удовольствие, но почерпнутые из него сведения пришлись кстати.

ОК, сказала она, ты у нас нёрд, так? Ты застенчивая, неловкая, с ума сходишь по книгам.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что она мне назначает роль, которую предстоит сыграть, а не производит оценку моего характера в повседневной жизни.

Вот, надень.

Она выловила из сумки свои очки. Раш, в отличие от меня, носила очки. Но сегодня на ней были контактные линзы. Я взяла очки и надела. Линзы оказались довольно толстые, и весь мир сразу же кардинально расфокусировался.

Ты в них справишься? — спросила она.

Наверное, ответила я с сомнением.

Тогда пошли.

Время было три тридцать пополудни. Всего каких-то восемь часов с тех пор, как «убер» приехал за нами в Грайтёрн. Всего ничего на самом-то деле. И все же долгим-долгим показалось путешествие оттуда сюда — из английского октябрьского утра в ослепительность монакского осеннего солнца, и Раш уверенно шагает по трапу, одной ладонью она прикрывает глаза от сияния, а второй машет стюарду, приветствуя его жизнерадостным «Эй, на борту!».

Р

Прим свою роль играет хорошо, должна признать. Безукоризненно, кто-то даже мог бы сказать.

Мы добрались наконец до библиотеки. Будь здоров какое это было путешествие.

Старшего стюарда зовут Адамом. Вроде классный малый. Австралиец. Всего минут десять ушло на то, чтобы уболтать его пригласить нас на борт. Мне это в мужчинах нравится. Простые они созданья. Если женщина более-менее молода, более-менее хороша собой, треплется дружелюбно и пара пуговиц у нее на блузке изысканно расстегнуты, мало что они для нее не сделают.

Говорю ему, что мы в Монако на день-другой и на ближайшие несколько часов у нас никаких особых планов. Конечно, болтать ему хочется со мной, но я ему ясно даю понять, что иду в комплекте с отличницей Прим.

Судном он гордится — чуть ли не так же, как если бы владел им. Есть, наверное, профессиональная гордость в том, чтобы содержать яхту в таком порядке. Сэр Лесли в отъезде. (Великолепно.) Адам не знает, где именно, и в любом случае на борту «Арзахеля» он проводит всего несколько недель в году. С чего мы желаем начать? А отчего бы нам не устроиться поудобнее на кормовой палубе, а он пока приготовит нам что-нибудь выпить. Обычно этим занимается стюард бара, но он сегодня на берегу. Мы вежливо киваем и просим пару «апероль-шприцев». Пока он готовит их, мы разваливаемся на кремовых диванах, окружающих с трех сторон бассейн. В ближайшее время этот бассейн я собираюсь опробовать. Будет чем заняться, пока Прим возится с книгой.

Неплохо, а? — говорю я, опуская пальцы в воду и убеждаясь, что она очень приемлемой температуры. К такой стильной жизни я бы привыкнуть могла. Только одно и надо — папик вроде сэра Лесли.

Появляются «апероли», и мы какое-то время сидим и потягиваем их в компании Адама. Он рассказывает нам историю своей жизни — или значительную ее часть: детство в Сиднее, два года с рюкзаком по Штатам, пока он не очутился во Флориде, где ему показалось, что работа на борту вот таких суперъяхт — не хуже любого другого способа с шиком повидать мир. Мы изображаем зачарованность и задаем всякие наивные и дурацкие вопросы вроде «А это типичная яхта?». Он смеется и сообщает нам, что это крупнейшая и самая дорогостоящая яхта в целом свете и уму непостижимо, сколько всякого у сэра Лесли на борту имеется. Отличный повод напроситься на экскурсию по судну.

На самом же деле выясняется, что ничего особо удивительного Лесли на борту не держит. Стоит только настроиться на масштабы богатства и на отвратительное излишество — и все в точности такое, какого ждешь. Салон со столом на двадцать мест, спортзал, заставленный велосипедами, гребными тренажерами и беговыми дорожками, сауна, кинозал с экраном как в мультиплексе, игровая комната с полноразмерным бильярдным столом, грузовой трюм забит скоростными моторками, водными лыжами и прочими директорскими игрушками. Похоже, это все, говорит Адам, показывая нам хозяйскую спальню с джакузи и парной баней, и упивается нашим восторженным воркованием. Все, кроме библиотеки, предполагаю я. И тут Прим, откликаясь на мою подсказку, исторгает в особенности воодушевленный вздох и говорит:

А библиотека есть на борту?

Я смеюсь и игриво пихаю ее в бок локтем. Классическая Прим! — говорю я. Столько всякого великолепия — а ей только и надо, что груду книг.

Если честно, это не очень увлекательно, не уступает Адам. Именно что просто груда книг.

Ужасно хочу посмотреть, говорит Прим.

Она и впрямь любит хорошие библиотеки, говорю я ему, а затем добавляю — в порядке дополнительного поощрения: стоит ей сунуть нос в книги, как от нее ни звука не услышишь часы напролет.

Адаму это нравится, и он ловит намек.

Ну пойдем — библиотека на второй палубе.

Мы следуем за ним к лифту. Затем он ведет нас по длинному коридору и открывает дверь в каюту по левую руку (или по левому борту), введя шестизначный код на замке.

Так, значит, он эту комнату держит запертой? — говорю я с деланым изумлением.

Сейчас поймете почему, говорит Адам. Или, во всяком случае (показывает на Прим), она, возможно, поймет.

Библиотека огромна и очень красива. Тут имеется письменный стол с обитой кожей столешницей, пара кожаных кресел и стеллажи с книгами от пола до потолка. Даже сквозь тонированное стекло трех панорамных окон пляшет и трепещет дневной свет. Прим как следует прохаживается по всей библиотеке, время от времени снимая мои очки, чтобы все хорошенько разглядеть. Адам это замечает и спрашивает:

Ты дальнозоркая или близорукая, Прим?

Она нервно смеется.

Зоркая, рукая и все, что в промежутке! — говорит она, а затем нацеливается на стеклянный шкафчик у стены.

Ух ты, говорит она, что-то из этого наверняка редкое. Вижу экземпляр «На маяк». Это первое издание?

Адам смеется. Понятия не имею, милая. Я знаю только, что коллекционирование книг — страсть сэра Лесли.

Нет, не может быть, что это первое, говорит Прим. Это бы стоило целое состояние.

Не знаю, заметили ли вы, но он вроде как не на паперти побирается.

Адам извлекает из брючного кармана связку ключей и отпирает шкафчик.

Ой, зачем это? — спрашивает Прим.

Глянь. Проверь… первое ли это издание — или как там ты сказала.

Он осторожно снимает книгу с полки и вручает ей. Она щурится на титульную страницу и на страницу напротив, в этих очках не в силах разобрать вообще ничего.

Первое! — вскрикивает она. — Боже, это невероятно!

Она задвигает очки повыше, они у нее на макушке, и теперь ей все видно отчетливо, она приглядывается к остальным книгам в стеклянном шкафчике. Адам наблюдает за ней, но не слишком пристально. По-моему, отвлечь его легко.

Кажется, у него есть всякое Шекспира и чего не, говорит он. Шекспир, Диккенс, Дэн Браун. Чего только нету.

Прим же тянется меж тем к тоненькой невзрачной книжке в бледно-голубой обложке, стоящей между первым изданием Хемингуэя и чем-то похожим на очень старый экземпляр «Путешествий Гулливера». Она тянет ее с полки, и я вижу, что рука у нее дрожит. Вот эту книгу держит она в руках:





Как раз тут я говорю тише — Адаму:

Искупаться в бассейне вряд ли выгорит, а?

Запросто. Конечно. Давай.

Прим украдкой роняет книгу в кресло.

Беда в том, говорю, что я не взяла с собой купальник.

Ой, да это не беда. У нас тут их десятки. Наверняка найдется и тебе по размеру.

Прим уже накрыла книгу подушкой и вновь разглядывает содержимое шкафчика, пробегает взглядом по, кажется, полному набору первых изданий «Бондианы». Адам поворачивается к ней и говорит:

А ты, Прим? Хочешь искупаться?

Она отходит от шкафчика к открытым стеллажам, заставленным, надо полагать, менее ценными книгами. Снимает с полки славное иллюстрированное издание «Ветра в ивах».

Я бы вот чего на самом деле хотела, говорит она, побыть тут еще немножко. Эта одна из моих любимых книг.

Хочешь взять ее с собой к бассейну?

Но тут так мило, говорит Прим. Она вновь вперяется в него через мои очки, и вид у нее неисправимого книжного червя.

Говорила я тебе? — я торжествующе ухмыляюсь Адаму. Она и правда безнадежный случай.

Ну, как хочешь, говорит он.

Закрывает стеклянный шкафчик и запирает его.

Ты по второму разу ничего там посмотреть не хотела?

Прим качает головой. Адам не замечает, что проверочный экземпляр извлечен и спрятан под подушкой.

Я просто хочу посидеть тут часок или два с Кротом, Крысом и Жабом, говорит она. Так я себе вижу абсолютный рай.

Адам смеется.

Каждому свое, говорит он, слегка изумленный.

Я направляюсь к двери, взглядом говоря ей, чтоб по возможности не слишком затягивала. У Адама же вид крайне довольный собой, он пристраивает руку мне на поясницу и говорит:

Ну пошли, подберем тебе купальник.

П

Мы договорились, что книгу красть не будем. Мы даже не собирались выносить ее с яхты. В мои задачи входило лишь сфотографировать каждую страницу — как можно быстрее.

Работа была не бей лежачего. «Моя невиновность» — книга небольшая, всего сто пятьдесят три страницы, но мне не хотелось повредить этот драгоценный (вероятно, уникальный) экземпляр, и вместе с тем нужно было не пропустить ни единого слова. К счастью, света в библиотеке хватало, пусть и приходилось одной рукой держать книгу открытой, а в другой — мобильник. Уверенности, что переплет достаточно крепок, никакой, и я опасалась, что с минуты на минуту треснет корешок. Тем не менее мне удалось войти в ритм, и вскоре я уже снимала по странице в десять секунд или близко к тому. Через полчаса дело было сделано, и у меня в телефоне завелось сто пятьдесят три новых снимка.

Я бы могла пойти на палубу и спасти Раш от задачи развлекать Адама дольше необходимого, но я понимала, что уж кто-кто, а она сама разберется. Он мне показался приятным парнем, который рад возможности позаигрывать, но при этом из тех, кто понимает, что такое «границы». Кроме того, на борту есть еще члены команды. Лишних несколько минут никому не навредят. Мне ужасно хотелось утолить любопытство — сейчас же сравнить проверочный вариант с опубликованным, который я прихватила с собой в холщовой сумке.

Я села за стол сэра Лесли, положила обе книги перед собой. Чутье подсказывало мне, что если Питер Кокерилл и внес какие-то изменения, то наверняка на последней странице. Как раз там, как ни крути, книга отклонялась от своей нарративной траектории и становилась заявлением о намерении.

…Я осознаю, — в рефлексивной манере писал он в завершение, — что к берегам правды не прижался так близко, как надеялся, и, что еще важнее, написав эту книгу, я не обрел того единения с матерью, какого я хотел. Ее больше нет, ее не вернуть.

В проверочном экземпляре — те же фразы, слово в слово.

Писательство оказалось просто очередным тупиком: мои слова меня не утешают, а голос мой неслышим.

И вновь все совпадает.

После этого писать мне больше нечего. Не будет больше никакого писательства. Но без писательства может ли быть жизнь? Вот вопрос, вставший передо мной. И каков же мой ответ?

Я склонилась над обеими книгами и всмотрелась еще пристальнее в их завершающие строки. Сердце у меня билось часто. А что, если эти два варианта друг от друга вообще не отличаются?

И далее:

Нет, не может. (Гласил опубликованный вариант.)

Да, может. (Гласил проверочный.)

Дальнейшее невозможно. (Сказано в опубликованном варианте.)

Дальнейшее возможно. (Сказано в проверочном.)

Достижение этой последней страницы доказало мне лишь одно — одно-единственное. Настало время отступиться и положить конец этой печальной жизни.

Таково было последнее предложение романа в том виде, в каком он был опубликован в 1987 году. Но что же в варианте более раннем, сохранившемся лишь в виде пробного издания?

Достижение этой последней страницы доказало мне лишь одно — одно-единственное. Настало время встряхнуться и положить конец этой печальной повести.

Я откинулась на спинку и некоторое время глазела в пространство, ошарашенная последствиями этих слов.

Не отступиться, а встряхнуться.

Не положить конец этой жизни, а просто положить конец этой повести.

Это означало, что знаменитое пылкое публичное заявление Питера Кокерилла о том, что он намерен покончить с жизнью, никогда, согласно исходному варианту, ничего подобного не подразумевало.

Иными словами, эта книга — никакая не записка самоубийцы.

Р

Ну что, как все сложилось? — спрашивает Прим.

Как что сложилось?

Твое купание с Адамом.

Мы влезли по крутому склону, ведущему прочь от порта Эркюль, и дошли почти до самого казино. Теперь сидим в Саду Казино, смотрим через площадь на это легендарное здание, на этот храм богов денег и удачи. Ранний вечер, солнце в небе низко, но здесь все еще тепло, на площади людно, она омыта мягким золотым светом.

Ну, начнем с того, что все было мило, говорю я. Но я не рассчитывала, что ты исчезнешь из виду почти на целый час.

Хотя бы на то, чтобы смутиться, Прим совести хватает.

Угу, извини. Он… прилично себя вел, а?

Ближе к концу малость распустил руки, не более того. Знал бы он, что зря тратит время.

Я не предполагаю, что она это поймет, — и она действительно не понимает.

В каком смысле?

В смысле…

Прикидываю, что пора бы уже открыть Прим этот секрет. Мы за эти несколько недель уже многое вместе пережили и узнали друг друга довольно близко. А потому вполне можно сказать ей.

Это просто…

Облечь это в слова всякий раз нелегко.

Просто вся эта тема с сексом… Не очень моя.

Вид у нее растерянный — как это обычно у всех бывает.

Понимаешь, все вот это с запихиванием друг в друга разных частей тела и обменом жидкостями. Не мое.

По-прежнему туго. Может, нужна добавка медицинского языка. Говорю ей так:

Я из тех, кто официально называется «членом сообщества асексуалов».

Безмолвие Прим длится на миг дольше. И тут:

Ой, наконец говорит она. А затем — более пылко: Ой.

Вид у нее озабоченный, как будто я рассказала ей, что у меня какая-то ужасная болезнь и жить мне осталось несколько месяцев.

Это не расстройство, говорю. Лечиться мне от этого не надо. Я просто вот такая. Ты же все на эту тему знаешь, верно?

Прим кивает. Такое впечатление, что она из-за меня огорчилась, неизвестно почему. Я увожу разговор обратно к Адаму.

Ну и да, я могла б ему это сказать, но он бы ни за что мне не поверил. Мужчины не верят. Они все считают, что такое им говорят, чтобы от них отделаться. Поэтому я его поблагодарила за то, что он так славно с нами общался, и сказала, что классно было бы увидеться еще. Они все, судя по всему, сходят вечером на берег и собираются в каком-то баре в половине одиннадцатого.

Ты же не сказала, что мы к ним придем, а? — спрашивает Прим, и по лицу у нее пробегает паника, и я ей полушутя говорю:

Чего б и нет, если только ты чего-нибудь другое не хочешь предложить. Ужас как неохота тебе напоминать, но спать нам сегодня пока негде.

Мимо нас проходит пара, рядом семенит на поводке миленькая крошечная собачонка. Крошечные собачонки есть здесь, похоже, у каждой женщины, болтаются у каблуков, сидят на руках, или же их головки торчат у женщин из сумочек.

В смысле, согласись: спальные каюты на яхте смотрелись очень даже.

Не пойду я туда, непреклонно заявляет Прим.

Пожимаю плечами.

Как хочешь.

Извлекаю телефон и открываю приложение по бронированию. Несколько минут поисков не приносят результатов, а только расстраивают меня.

Исусе Христе. Тут все охренеть как дорого.

Я пытаюсь внушить Прим серьезность этого конкретного положения, но, сказать по правде, трудно сосредоточить ее на чем бы то ни было, кроме того, что она откопала в той книге. Толком не могу даже сказать, что именно, как ей кажется, она доказала. Но поскольку почти ни о чем другом она говорить не может, стоит задать ей этот вопрос еще раз.

Послушай… я все еще не уверена, что понимаю. Что именно ты хочешь мне про этого человека сказать?

Я хочу сказать… (Она подается ко мне и говорит тише.) Я хочу сказать, что не верю, будто Питер Кокерилл вообще собирался кончать с собой.

Допустим. Да. Понимаю.

Но мы знаем, продолжает Прим, что умер он насильственной смертью.

Которая запросто могла быть несчастным случаем…

…а могла быть убийством.

И вновь эти слова, после того как она их произносит, повисают в воздухе. Через миг-другой, впрочем, я вздыхаю. Меня начинает одолевать отчетливое чувство, что мы гоняемся за привидениями.

Мы вроде как ищем того, кто убил Криса. Мы вправду теперь собираемся вместо этого расследовать убийство тридцатипятилетней давности?

Мне кажется, одно объясняет другое, говорит Прим. И у нас уже есть рабочая гипотеза. Теория.

Есть?

Да. По крайней мере, у меня есть.

И какова же она?

Что Питера Кокерилла убил Ричард Вилкс.

Хмурюсь. Для меня это не очень-то осмысленно. И выясняется, что я такая не одна. Потому что мы слышим у нас за спинами голос:

Интересно. Очень интересно. Однако есть и другие теории.

Мы оборачиваемся. Видим улыбчивую, краснощекую, седовласую женщину, облаченную с головы до пят в черное, — и тут же узнаём ее. Вот так неожиданность — но, должна признать, очень приятная: перед нами детектив-инспектор Верити Эссен. Полиц-дама!

П

Вильфранш-сюр-Мер — в пятнадцати минутах езды от Монако обратно во Францию, к Ницце, на поезде. Здесь Верити забронировала себе гостиницу на одну ночь и здесь же щедро предложила нам разделить с ней постой — за ее счет. С учетом нашей ситуации мы от ее предложения отказываться не собирались.

Она не только нашла нам номер в своей гостинице и оплатила его, но и взяла нас с собой поужинать. Отвела в рыбный ресторан, столики располагались между узенькой главной улицей и набережной, прямо у моря, и заказала пару бутылок вина, а также, на всех нас, громадное блюдо fruits de mer[96].

Встреча с ней меня очень взбудоражила — приятно не только было увидеть знакомое приветливое лицо, но вдобавок это подтверждало, что все мы следуем одной и той же линии расследования, то есть мы с Раш на самом деле не чокнулись. Верити, разумеется, попасть на борт «Арзахеля» и присмотреться к пробному экземпляру пока не успела, а значит, мы в этом смысле ее опережали. Мне не терпелось рассказать ей о наших находках и послушать ее мнение о них. Слова полились у меня из уст неостановимым потоком.

То есть нам вполне ясно, что в 1987 году произошло убийство. Согласно моему предположению, Ричард Вилкс по той или иной причине убил Питера Кокерилла. Убив его, он подделал письмо редактору Кокерилла, в котором велел уничтожить весь пробный тираж и внести в текст такие изменения, чтобы все смотрелось как записка самоубийцы. Понимаете, эта женщина, Маргарет Фезакери, работавшая тогда у Ньюмена, в то утро видела, как он вскрывает письмо, и сказала, что он побледнел как бумага, а это вряд ли случилось бы, если бы в нем просили об обычных правках: он, вероятно, подумал, что Кокерилл совершил нечто ужасное — или же собрался совершить, — и потому в тот же вечер поехал в Нью-Форест…

Верити вскинула ладонь.

Погодите минутку, сказала она.

Мы уже наполовину управились с блюдом fruits de mer, и, вынуждена признать, у нее получалось гораздо лучше, чем у Раш или у меня. Перед нами на столе был выложен инструментарий, напоминавший мне совершенно устрашающий набор гинекологических приспособлений. Эти приспособления предназначались для того, чтобы вырезать из омаров мясо, свежевать креветок, потрошить лангустинов и пошагово расчленять крабов, но я понятия не имела, как ими пользоваться. Руки, рот и подбородок у меня уже были покрыты оливковым маслом, лимонным соком и сомнительными субстанциями, и пусть передо мной стояла тарелка, заваленная изувеченными останками бессчастных обитателей омутов, казалось, что съесть мне удалось едва ли больше рыбной тефтели. Верити же, казалось, точно знает, какие приборы как применять, как держать, куда втыкать, что с ними делать и зачем ей их дали. Более того, если отделить плоть от панциря или от кости давалось с трудом, Верити попросту откусывала соответствующую часть тела, ломала где надо зубами и высасывала содержимое. Вот так во рту у нее исчезали целиком клешни омаров и туловища лангустов, а сама она была явно премного довольна таким ходом событий, если судить по широкой безмятежной улыбке удовлетворения, какая начала в последние несколько минут расплываться у нее на лице.

И вот она сказала:

— Радиоактивные отходы, — заключил Пит, бегло прочитав текст по спексу с расстояния два километра. — Свалка и ядерный испытательный полигон. Древние водородные бомбы красного Китая в самом сердце Такламакана. — Градолаз призадумался. — Да, лучше места не найти…

— Ерунда! — запротестовала Катринко. — Огромные предупреждающие знаки — это явный обман, чтобы люди держались подальше!

— Ну, было бы проще разрушить дороги после того, как увели строботов…

— Да нет, дружище… Типа… В общем, сейчас уже никто не будет встраивать в стену сейф, чтобы припрятать что-нибудь серьезное: у любого есть магнитометры, эхолокаторы и теплодетекторы…

Пит изучил окрестности, пользуясь режимом телефото на спексе. Напарники устроились на склоне холма, внизу случайный поток воды оставил большой аллювиальный веер отполированных песчаника и гальки. Здесь даже что-то росло: приземистая жесткая трава, жирные стебли которой напоминали пальцы мертвеца. Отвратительная флора не походила ни на один из видов растений, встречавшихся Питу прежде. Внезапно подумалось: может, трава жадно поглощает плутоний?

— Тринк, давай исходить из простых объяснений. По-моему, этот твой «гигантский звездолет» просто прикрытие для гигантской радиоактивной свалки.

— Может быть, ты и прав, — согласилась бесполая, — но все равно остается надежда, что попадутся побитые бочонки или бесхозные топливные стержни. А это уже серьезный политический скандал, так ведь? И доказательства эти дорогого стоят…

— Ха! — воскликнул Пит, понимая, впрочем, благодаря своему богатому опыту, что мусор нередко скрывает важные секреты. — А оно стоит того, чтобы потом в темноте светиться?

— А в чем проблема? — возразила Катринко. — У меня детей не будет, я об этом давно позаботилась. А у тебя и без того достаточно отпрысков.

— Допустим, — проворчал Питер.

Четверо детей от трех разных женщин… Немало времени прошло и немало сил было потрачено, чтобы понять: женщина, с первого взгляда запавшая на одного крутого сексуального бродягу, точно так же западет и на другого…

Катринко с лету принялась готовиться к заданию:

— Мы справимся, дружище! У нас есть камуфляж, дыхательные маски, и мы не пьем и не едим здесь, так что от радиации защищены надежно. Можно сегодня разбить лагерь у свалки, потом перед рассветом проскользнем и быстренько все осмотрим, сделаем фотографии — и уходим. Чистая работа. Классика! Никто не остановит, да и вокруг ни души. Проблем не возникнет. А вернемся домой — будет что федералам показать. Может, даже что-то продадим…

Пит обдумывал ситуацию. Перспектива, в общем, недурная. Работа, конечно, грязная, но зато они выполнят задание. И еще, что ему нравилось больше всего, люди подполковника не станут посылать сюда другого беднягу.

— А потом вернемся к глайдеру? — спросил Паук.

— Да, потом к глайдеру.

— Хорошо, договорились.



На следующий день перед рассветом они накачались генными стимуляторами для спортсменов, сваренными в кишках специальных генноизмененных клещей, пребывающих в спячке под мышками у градолазов. Затем спрятали снаряжение и, подобно призракам, перелезли через огромную стену.

Проделав крошечное отверстие в крыше одного из серых полупогребенных ангаров, Пит и Катринко перевели глаз-шпион в жидкое состояние, чтобы он мог просочиться внутрь.

Взрывоустойчивые бочкообразные саркофаги, твердые и блестящие, словно полированный гранит. Каждый из громадных контейнеров для радиационных отходов не уступал в размерах грузовому танкеру. Они стояли мрачными рядами в непроницаемой темноте, молчаливые, точно сфинксы. Судя по всему, хранилищу обеспечена полная безопасность на двадцать тысяч лет вперед.

Снова сделав плазмокамеру жидкой, Пит вытащил устройство из дыры. Затем запечатал крошечное отверстие каменной пастой. Напарники соскользнули по заметенной песком крыше. На барханах виднелось множество следов ящериц. Пит несказанно обрадовался этим свидетельствам присутствия жизни.

Градолазы беззвучно перебрались через стену и вернулись к спрятанному снаряжению. Сняли маски, чтобы вновь поговорить.

Пит уселся за валуном, наслаждаясь наступившим после вторжения ликованием.

— Плевое дело! — объявил он. — Прогулочка!

Пульс восстановился, и, к немалой радости Паука, под ложечкой не ныло.

— А молодцы роботы, чисто выполнено!

Пит кивнул:

— Лучшего применения им не найти: обслуживание смертельно ядовитой свалки…

— Я сняла телефото этого района, — сообщила Катринко, — здесь нигде нет воды. Ни водокачек, ни трубопроводов, ни колодцев. Никому не выжить в пустыне без воды. Это место мертвее мертвого. И никогда здесь не было жизни. — Бесполая помолчала. — От начала и до конца — только строботы. Понимаешь, Пит, что это значит? Здесь еще не ступала нога человека. Кроме нас с тобой.

— Так за нами — первое вторжение! Чудесно! — ответил Пит, охваченный профессиональной гордостью.

Паук оглядел засыпанную галькой равнину, окружавшую обнесенный стеной участок, и нажал кнопку, оставляя в плазмомозгу последнюю серию снимков со спекса. Два десятка гигантских куполов, возведенных роботами-исполинами, действовавшими с тупой настойчивостью термитов. Казалось, раскинувшиеся купола примерзли к месту, их края подтаявшими ирисками вплавлялись в мелкие неровности пустыни. Эти конструкции со спутников, скорее всего, выглядят естественными образованиями.

— Давай не будем тянуть время, ладно? А то уже рентгеновские лучи мою ДНК по кусочкам разбирают.

— Тебя это так волнует, Пит?

Градолаз засмеялся, пожал плечами:

— Не все ли равно? Мы свое отработали, малыш. Давай обратно к глайдеру.

— Ну, ты же в курсе, что сейчас гены неплохо чинят… В лаборатории федералов тебя смогут заново собрать.

— Это ты про военмедиков? Обойдутся!

Поднялся ветер — дул резкими, короткими порывами. Сухой, леденящий, пропитанный обжигающими песчинками.

Внезапно от обнесенных стеной куполов донесся стон. Словно вдалеке кто-то дунул в горлышко бутылки…

— Это что еще за ерунда там? — тут же воодушевилась Катринко.

— Вот черт! — выругался Пит. — Начинается.



Пар вырывался из дыры в дне тринадцатого купола. Густой колючий кустарник мешал разглядеть отверстие раньше, хотя именно он и мог бы навести на мысль, что поблизости лаз, будь напарники повнимательнее.

Возле отверстия пауки обнаружили троих покойников. Эти трое долотом и топором прорубили выход наружу и выбирались на волю через длинную узкую щель, оставляя на камнях кровь и обрывки кожи.

Первый погиб сразу же у выхода — должно быть, от изнеможения. Двоим выжившим после титанических усилий предстояло перелезть через стену высотой в четыре этажа.

Бедняги пробовали преодолеть преграду с помощью топоров, грубо скрученных веревок и чугунных крючьев. Для пары пауков-градолазов, с новейшими паутинами и точечными зажимами, стенка представлялась плевым делом. Напарники легко устроили бы здесь лагерь и еще арбузик скушали, но для двух изможденных беглецов в шерстяной и кожаной одежде и самодельных ботинках препятствие оказалось непреодолимым.

Один свалился со стены, сломав позвоночник и ногу. Второй решил остаться с раненым товарищем до конца и погиб от холода.

Все трое умерли давно, может быть год назад. Муравьи и легкая соляная пыль Такламакана сделали свое дело. Троица иссохших обитателей Сферы: черноволосых, кривозубых, со сморщенной смуглой кожей, в странной, заляпанной кровью одежде.

Катринко протянула разъем своего кабеля, без умолку болтая под маской:

— Нет, ты глянь, приятель, какие у них башмаки! А что за рубахи — даже и не похожи на рубахи совсем!

— Зато парни были настоящими градолазами, — заметил Пит и бросил в прорубленное отверстие тягучее волокно глаза-шпиона.

Внутри купола номер тринадцать раскинулись джунгли мониторов. В основном микроволновые антенны. Верх купола был сделан не из прочного шлакобетона, как у других, а из какого-то прозрачного для радаров пластика. Внутри, как и в остальных куполах, оказалось темно; полную герметичность нарушили трое беглецов. От радиоактивных отходов ни следа.

Напарники обнаружили стоянку троицы, неутомимо рвавшейся на волю: сжигая последние свечи и масло, доедая остатки пищи, допивая жалкие глотки воды из кожаных фляг, соскабливая иней, чтобы раздобыть питье. А над ними вокруг — заросли спутниковых антенн и волноводов. Зрелище было Питу противно. Гадко. Но худшее еще поджидало их впереди…



Градолазы захватили весь комплект снаряжения. Затем проникли внутрь с вершины купола, где резать было проще всего. Запечатали вход изнутри, но не прочно — на случай внезапного отступления. Спустили на шнурах рюкзаки, затем спрыгнули сами на саморастягивающихся веревках. Оказавшись внизу, Пит и Катринко залепили отверстие паутиной и галькой, чтобы защититься от ветра и грязи.

Под куполом потеплело. Было влажно. На полу и стенах оседала испарина. Повсюду воняло чем-то странным. Будто дымом и грязными носками. Мышами и пряностями. Супом и сортиром. Домашняя вонь человеческого тела, исходящая из земных недр.

— Подполковнику наверняка понравилось бы, — прошептала по кабелю Катринко, оглядывая через спекс нагромождение машин в инфракрасном диапазоне. — Сюда бы взрывчатку — и в чьей-то автоматической системе был бы изрядный переполох…

Пит подумал, что в сложившейся ситуации нарваться на смерть проще всего. Охранная автоматика в его деле — главная опасность… правда, активные интеллектуальные системы сигнализации нередко убивали собственных владельцев. Простой инженерный принцип: хитроумные параноидальные устройства все время срабатывали ложно. То на белок, то на собак, а еще от ветра, града, землетрясений, от парней, забывших пароль в приступе спермотоксикоза… Если у охраны есть мозги и собственное мнение, то хлопот с нею не оберешься.

Но даже охранная система упустила здоровенную дыру, терпеливо вырубленную в куполе. Крепеж и датчики под толстым слоем грязищи и льда выглядели неважно. Утильсырье, явно непригодное к эксплуатации. А значит, кто-то от умных и параноидальных систем отказался. Достали, вот их и вырубили.



Рукотворный ход они обнаружили у подножия микроволновой вышки; лаз был завешен овечьей шкурой. Пит спустил вниз глаз-шпион, всматриваясь в пробуренную шахту. Туннель был настолько широк, что мог поглотить автомобиль, и так глубок, что растянувшееся волокно камеры не доставало до дна.

Молча рванув торчащий из края пробоины чугунный крюк, Пит поставил на его место современный самоклеящийся якорь. Затем пропихнул внутрь саморастягивающуюся веревку и осторожно зафиксировал обвязку.

Катринко затряслась в нетерпении:

— Пит, я не могу больше ждать! Я пойду первой!

Пит пристегнул карабин к снаряжению Катринко, их спексы соединились через вплетенное в веревки оптическое волокно. Он хлопнул бесполую по плечу:

— Смелей, малыш!

Катринко сверкнула слетающей с перчаток паутиной и прыгнула вперед солдатиком.

Несостоявшиеся беглецы нашли применение установленным в туннеле тросам. Время от времени попадались керамические скобы, прижимающие кабель к каменной стене. Азиаты выкарабкивались наверх, от скобы к скобе, используя самодельные бамбуковые лестницы и железные крючья.

Катринко остановилась, отстегнула канат. Пит спустил рюкзаки и направился следом. Добрался до несущей распорки, перестегнул веревку и пропустил Катринко вперед, следя за продвижением напарницы по спексу.

Мрачное свечение у дна шахты. Ну наконец-то! Пит почувствовал, как его охватывает знакомое запредельное напряжение. Чувство накатывало с безумной силой. Страх, любопытство, страсть… жаркая волна — воровская горячка первоклассного взлома.

Точно сходишь с ума… нет, гораздо приятнее: он наконец-то чувствовал себя пробудившимся. Пита захлестнули потоки первозданной паучьей сути — желания слишком глубинные и расплывчатые, чтобы выразить их словами.

Свет в инфракрасном визоре Пита делался все жарче. Внизу кухонной мойкой сияла щербатая металлическая долина. Пришлепнув к стене туннеля пенную скобу, Катринко отвязала канат, отклонилась всем корпусом назад и опустила в расщелину тягучую каплю глаза-шпиона.