А вот Верочке, ее дочери, не до воспоминаний. Надо сдать нормы на значок «Будь готов к труду и обороне» и потанцевать с подружками, а завтра контрольная, которую надо обязательно написать на «оч. хор.» — «очень хорошо», ибо решено, что она будет врачом, а какой же врач без знаний?
— Без. И сахара не надо. Честное слово, я глазам своим не верю! Так же не бывает!
Впрочем, на пути к заветному диплому вскоре стали препятствия куда более серьезные, чем школьные отметки.
Страна предоставляла возможность учиться в техникумах и вузах прежде всего детям рабочих и крестьян. А у Верочки анкетные данные ни в какие ворота не лезут: отец нэпман, а дед и того хуже…
— Ты о чем?
На семейном совете было решено: она едет в Ленинград, к дяде. Дядя инженер, а дети инженеров приравниваются к детям рабочих. Так в ее жизнь вошел город над Невой.
Поначалу он ошеломил чеканной красотой дворцовых фасадов, обилием серебряной от солнца воды, гулкостью каменных переулков. А потом она полюбила Ленинград со всей пылкостью шестнадцатилетней провинциалки, и постепенно стал он родным для нее.
— Да обо всем. «Швейцарский кредит» этот проклятущий. Самолет как из «Тысяча и одной ночи», Сингапур… Кажется, это сон. И я скоро проснусь дома.
Дядя пропадал на заводе, в просторной холостяцкой квартире все дела вершила домработница, добродушная женщина, с которой у Верочки установились самые приятельские отношения.
Прошумело лето. Однажды Верочка вбежала в квартиру с ликующим: «Ура! Приняли!» Она стала студенткой медицинского техникума. Но тут ее подстерегала беда.
— Дома? — Иван прыснул со смеху. — Да-да, дома. Разлепил глазенки, позавтракал, взял карабин и нырнул в Дверь, проверять, как обстоят дела в девятом веке по Рождеству Христову. Верно? И никаких сказок Шахерезады? Дорогой мой, я беспокоюсь за твое душевное здоровье. Ты живешь с этим уже второй год, но доселе не привык и не смирился?
— Смириться — смирился, но как привыкнуть к… Не знаю, как сказать.
— Прямо. В привычную тебе реальность со скоростью урагана ворвались новые знания, ощущения и впечатления. Я полагал, что ты отойдешь от информационной контузии месяца за три, однако ошибался. А ведь сколько баек ходит о гибкости психики у аргусов!
— С гибкостью все в полном порядке! Трюггви со скандинавскими отморозками? Пожалуйста, никаких возражений, приятные ребята. Филипп Красивый и инквизиция? Тоже терпимо. Ты, со своими закидонами? От которых мороз по коже? Да насрать с колокольни! Проблема в другом: я не понимаю, что происходит.
В Ленинграде шла паспортизация. А времена были суровые. Михаил Николаевич Корольков, имевший частную собственность, числился «лишенцем», то есть был лишен избирательных прав. Это означало, что Верочку могли выписать из Ленинграда, исключить из техникума. Так оно и получилось. Никакие хлопоты не помогли. Соседка надоумила: «Поезжай, девонька, в Москву, к самому Калинину».
— Чего-чего? — Иван удивленно моргнул. — Если не ошибаюсь, основное планирование осуществлялось при твоем непосредственном участии.
Трудно сказать, как повернулась бы ее судьба, не познакомься Верочка в поезде с молодым военным. Звали его Борис, и, судя по всему, должность у него была не маленькая. Он помог Верочке попасть на Моховую, провел на третий этаж. Ленинградскую студентку принял усталый человек с красными от недосыпания глазами. Секретарь товарища Калинина. Выслушал, что-то записал и велел ждать в приемной. Спустя час ее пригласили.
— Да, но… Сформулирую иначе: я не понимаю, как это было осуществлено технически! Ты ничего не рассказываешь!
Сколько лет прошло, а она до сих пор помнит, как был одет Калинин: темно-синий костюм, черный галстук. «Ваш вопрос решен положительно. Учитесь и работайте честно».
В 1936 году Вера Королькова окончила техникум и стала помощником государственного санинспектора по промышленному надзору. Звучала должность внушительно, а сводилась к борьбе за чистоту. Ох и отчаянно воевала Вера за бочки с питьевой водой, за урны для окурков, за чистые спецовки! Видавшие виды начальники только покряхтывали от воинственных наскоков пышноволосой инспекторши!
Работа Верочке так понравилась, что, поступив в Первый медицинский, она выбрала санитарный факультет.
— Не ори, людей потревожишь. Меньше знаешь, крепче спишь — слышал такое присловье? Представим ситуацию: тебя взяли в оборот крутые дяди с бейсбольными битами и острыми ножиками, подвесили за руки к балке и начали задушевный разговор. Рано или поздно, — полагаю, скорее всего рано, — ты выкладываешь им всю подноготную, затем ловишь пулю в череп. А дяди получают в свое распоряжение схему, которую твой покорнейший слуга, мсье д‘Эраль и некоторые другие, чьи имена тебе знать вовсе не обязательно, разрабатывали много лет. Схему, являющуюся целью всей нашей жизни.
3 сентября 1939 года первокурсников направили в Старую Руссу на трехмесячные военные сборы. Время мчалось стремительно, словно курьерский поезд, и едва успели хоть немного понять, что это такое — армия, — как надо было уезжать. И тут как гром среди ясного неба: война с Финляндией.
Два кубика в петлицах, чуть сдвинутая набекрень ушанка. Королькова начинает действительную службу в 21-й авиационной дивизии Ленинградского военного округа. Истребители взлетали с ледового аэродрома озера Вейма, под Кингисеппом. Бои были жестокие, а тут еще мороз. Появились первые потери…
— Подразумеваешь Жоффра?
Командир полка и комиссар стучали в квартиры комсостава: «Мужайтесь, ваш муж…» И короткий, раздирающий душу крик, запрокинутое в беспамятстве лицо…
Вера Королькова была тут же: с нашатырным спиртом, с камфарой…
Как-то во время дежурства на аэродроме сказали: «Приготовьтесь, сейчас потребуется ваша помощь». И действительно: истребитель шел на посадку как-то странно, наклонясь набок.
— В том числе. Пойми, на кон был поставлен настолько большой куш, что любой, — повторяю, любой, даже самый законопослушный человек! — не раздумывая возьмется за помянутую биту. И превратит соперника в мясной фарш. Никто и никогда за всю историю человечества не догадался, как заработать эдакую сумму всего за восемь месяцев объективного времени. Субъективное не в счет. Я догадался. Ставить под возможный удар всю операцию только ради удовлетворения твоего любопытства? Покорнейше благодарю — отказать. Даже Арман д’Эраль, медиатор-профессионал, работающий со мной в связке много лет, не знает всего.
Когда подъехали к самолету, увидели привязанного к правой плоскости летчика. Он был ранен в голень, кости раздроблены, на унтах кровь…
Вера наложила жгут на бедро раненому, повезла его в лазарет. Он то и дело терял сознание, бредил: «Эх, мазилы… Бей!»
— Не мог объяснить раньше?
Самолет Александра Ивакина загорелся после того, как он сбил истребитель противника. Пришлось прыгать с парашютом. Финны кружили рядом, одна из пулеметных очередей прошла по ноге. Парашют отнесло на чужую территорию, там уже заводили аэросани…
Все это видел в воздухе командир звена. Он посадил свой «ястребок» возле распростертого на снегу Ивакина и, так как в одноместную кабину второго человека не посадишь, привязал товарища к плоскости. Так они и взлетели.
— Не мог. По твоему святому убеждению, я всего-навсего собирался урвать процент от предполагаемой добычи корпорации мсье Жоффра. Так, миллион-другой. Мелкий гешефт, карманная кража. Не возбраняется. Жоффр, узнай об этом, в лучшем случае нас пожурил бы, в худшем — выгнал без пособия. Последнее сомнительно, ему очень не хочется потерять хорошего посредника в моем лице, и аргуса в твоем. Один просчет: ты знал, что «Третья сила» — это я. Но даже если б разболтал, последствия опять же не оказались бы фатальными: ну да, мсье Жан де Партене зарвался, проявил свои худшие черты, из которых первейшая — грех стяжательства…
В лазарете Ивакину ампутировали правую ногу до колена, а через несколько дней отправили в окружной госпиталь. Сопровождала его Королькова. Так попросил летчик. Завязалась переписка. Ивакин писал, что уже может стать на протез, что врачи советуют пойти на преподавательскую работу, а он ни в какую — только небо. Потом письма приходить перестали…
Война с Финляндией кончилась, но расторопный лекпом пришелся по душе командованию. «Подавайте документы в Военно-медицинскую академию, мы поддержим». Вера так и сделала, и в ожидании вызова вернулась в Ленинград. Но с академией, к сожалению, ничего не вышло. Принимали только кадровых военных, а Королькова к тому времени уже числилась в запасе. Пришлось идти на прежнюю работу, санинспектором. «Поработаю полгода, а там восстановлюсь в институте». 22 июня 1941 года началась война…
— А разве не смертоубийства? — мрачно сказал Славик.
Уже двадцать третьего она была в военкомате. «Документы на вас готовы, утром на сборный пункт». Дядина домработница исхитрилась засунуть в вещмешок роскошный махровый халат: «И спать в нем можно, и вместо одеяла будет». Угрюмого вида старшина приказал халат оставить: «На фронт едете, не куда-нибудь!»
Шли по Лиговке колонной по четыре, шинели в руках, вещмешки за спиною. Шестьдесят девушек — шестьдесят медсестер. Все молодые, востроглазые. Старушки вздыхали, осеняли крестным знамением:
— Господи, этих-то зачем?
— Вроде бы, тему безвременной кончины его преподобия Герарда Кларенского мы давно закрыли, — нахмурился Иван. — Оставь мне привилегию самому расплачиваться за собственные грехи, договорились? Наступит время — отвечу, но не перед мирским судом… Возвращаясь к исходной теме: помнишь, когда мы ехали в аэропорт, я сказал Алёне про «инвестиции»? Вы с ней когда-то теоретизировали — что, мол, произойдет, если в начале девятнадцатого века вложить в банк Ротшильда, допустим, сто талеров золотом. Сколько получится через двести лет? Попыток осуществить нечто подобное на практике аргусы не предпринимали: чересчур непредсказуемо, занимает уйму времени. Зачем усложнять себе жизнь, когда можно заниматься обычной межвременной контрабандой, приносящей не самый большой, но стабильный доход? Однако, если взглянуть на проблему с точки зрения голого прагматизма и глазами представителя информационной цивилизации нынешнего века, выяснится, что шансы на успех куда больше, чем кажется изначально. Необходимы три обязательных условия: стартовый капитал, свободный доступ к нескольким Дверям и твердые знания об эпохах, в которых собираешься работать. Прочее — дело техники. Что я тебе объясняю? Сам видел в Париже времен Филиппа Красивого!
А Верочке было тревожно и вместе с тем отчаянно. Неудержимо звал к себе фронт…
До Мурманска доехали быстро. Эшелон проскакивал станции, даже не снижая хода. Едва успели разгрузиться, как услышали вой сирен, гудки пароходов. «Воздушная тревога!» И вслед за тем прижимающий к земле отвратительный свист падающего металла!
— Значит, четыре предмета, которые ты показал банкиру, тоже часть плана? Но в чем соль?
Спали в ту ночь в школе, на полу. Впрочем, какая тут ночь! Незакатное солнце пялило глаза, переговаривались на рейде суда. Под шинелями шептались:
— Ой, девочки, хорошо бы на флот!
— Ишь чего захотела! А в армии что, не люди?
— Сейчас расскажу. Хочешь еще чаю?.. — Иван повернулся к хостессе и сказал по-французски: — Мадемуазель, будьте любезны, мне бокал «Шато де Мони» и ягодный салат, моему другу чашку «Да Хун Пао» с ложечкой коньяку и фруктовое мороженое. Благодарю, мадемуазель… Так вот: номерной счет обеспечивает полную конфиденциальность в отношении личности вкладчика, это ты должен знать. Конфиденциальность, но не анонимность — банк должен быть твердо уверен, что за деньгами пришел их истинный хозяин. Не забыл, месяц назад я летал в Брюссель?
На флот попали три девушки, медсестрами на мотоботы. Две утонули, третья доплыла до берега. Седая.
Веру определили в летную часть. «Вы у летчиков служили, работу представляете». Пришлось ехать в обратном направлении, в укрытый со всех сторон мохнатыми сопками Кировск. Так случилось, что Великую Отечественную войну Королькова начала фельдшером в одиннадцатом батальоне аэродромного обслуживания 14-й армии. Здесь было сравнительно спокойно, тишину нарушали разве что самолеты, взлетавшие в белесое небо…
— И как обычно не объяснил зачем конкретно.
Медпунктов было два. Один в казарме, другой в землянке, вырытой неподалеку от летного поля. Между землянкой и батальоном — пять километров. Когда наступила зима и замела пурга, эти пять километров стали ощутимыми. В продутой насквозь кабине газика не спасали даже валенки…
Благо, кто-то из солдат принес в медпункт щенка. Щенок прижился, и скоро его лай слышался во всех концах батальона.
Бойцы окрестили щенка озорно и зло — Рюти (по имени тогдашнего финского премьера). Когда надо было ехать на аэродром, щенок увязывался за Верой и в газике дремал у нее в ногах. Все же было теплее…
— В бельгийской столице находится единственная Дверь, временной разрыв которой составляет меньше столетия. Дата очень удобная — тысяча девятьсот четырнадцатый. Сообразил?
— Нет.
Как-то раз щенок попался на глаза комбату. «Пристрелить пса!» Через час кто-то уже разрядил в Рюти винтовочную обойму. По счастью, ему только прострелили лапу. Вера выходила щенка, тайком отправила в город. Война уже начала оборачиваться к ней всеми своими сторонами. Взгляды, которые нет-нет да и ловила на себе военфельдшер, были далеко не братскими… Единственная женщина на несколько сот здоровых, молодых мужчин.
И хоть бы одна подружка, с которой можно выплакаться, поделиться сокровенным… Привыкнуть к такому было трудно.
Шли дни, недели, месяцы… Уже докатились до батальона леденящие душу рассказы о блокаде, уже десятки близких Вере людей отвезли в санках на Пискаревку, на остров Декабристов. А что же она?.. Мысли об этом засели, как кость в горле, мучили, не давали спать по ночам. «Меню-раскладка», «График помывки личного состава»… Разве ради этого она надела военную форму, пошла воевать?!
— Ну вот что с тобой делать?.. Отдать в приют для олигофренов? Следи за руками: деньги тогда находились в шести банках одновременно, включая «Credit Suisse». В преддверии Первой мировой необходимо было перевести все средства в нейтральную Швейцарию. Особенно это касалось Российской империи и Германии, уже вставших на путь, ведущий в бездну. Сосредоточив все активы в одной точке, оставалось дать банку строжайшие инструкции — куда и в какое время вкладывать средства. И как опознать владельца счета, даже если пройдет много-много лет.
Случайно Вера узнала, что отбирают медиков на Северный флот. Она взмолилась: «Возьмите меня, пожалуйста!» Врач-майор, внимательно посмотрел на нее:
— Вы представляете себе, что это такое — плавать на санитарном судне?
— И что?
Вера закивала, хотя конечно же ничего такого не представляла.
— В договоре указан номер моего действующего в настоящий момент паспорта, дополнительно я выписал два десятка чеков из книжки «Швейцарского кредита» оставив их на хранение в ячейке, к ним же добавил купленную на аукционе древнегреческую чашу из раскопок в Микенах — у сосуда был отломан фрагмент, который я оставил себе вместе с чековой книжкой. Автографы на чеках и корешках идентичны? Добавочно — две подлинные фунтовые банкноты с номерами, отличающимися одним символом. Этого оказалось более чем достаточно.
В начале марта 1942 года ее назначили фельдшером на МСО-3.
Когда Верочка впервые подошла к полуразрушенному причалу, к которому швартовались санитарные суда, навстречу из-за вставших на дыбы чугунных балок, груды битого кирпича выскочила девушка во флотской шинели.
— Не удивлен, что у банковского управляющего глаза на лоб полезли, — покачал головой Славик. — Почти столетие прошло!
— Ты?! — Вера с трудом узнала в худющей дивчине с лихорадочно блестевшими глазами Тосю Клементьеву, с которой подружилась в эшелоне.
— А ты к нам? Верка, это такой ужас! Это как в мышеловке!
— Меня мало волнуют эмоции милейшего господина Ла Платьера. Зато сверхнадежность швейцарских финансовых институтов доказана в очередной раз: мою личность идентифицировали и не моргнув глазом допустили к управлению счетом.
Тут я позволю себе два отступления. Первое относится к человеческой памяти вообще и к памяти о войне в частности; во втором речь пойдет о Мурманске марта 1942 года, о полуостровах Среднем и Рыбачьем. Без этих отступлений ужас, который разглядела Верочка в глазах Тоськи, будет вряд ли понятен читателю..
Признаюсь, когда Вера Михайловна сказала мне, что она плавала на МСО-3, я усомнился. Во время войны мне довелось быть на Северном флоте, но о санитарных судах с таким названием я не слышал.
— А как это понимать: МСО?
— Так что с инвестициями-то?
— Медико-санитарный отряд, — ответила Вера Михайловна.
Тут уж я засомневался окончательно. По-всякому назывались суда, но чтоб «отряд»? Как говаривал мой бывший командир капитан 1 ранга Рыбалко, «конец белого света — и только!». И в то же время в военном билете Веры Михайловны, в графе «Прохождение службы», черным по белому записано: «МСО-3, Северный флот». Что за чертовщина?!
Я как раз работал в Центральной военно-морской библиотеке, подыскивал нужные мне материалы. Находится библиотека в Ленинграде, в сумрачном здании бывшего Инженерного замка. В ее высоченных, отделанных полированным деревом книгохранилищах трудились великие знатоки всего, что относится к истории флота. Но даже они ничем помочь мне не могли. Перечня судов Северного флота времен Великой Отечественной войны в библиотеке не было.
— О, в данном случае долго ломать голову не пришлось. Я оставил банку подробнейшие инструкции в письменном виде. На шестьдесят лет вперед, с девятьсот четырнадцатого, по шестьдесят пятый годы. С точно определенными датами, в какое конкретно предприятие и какие именно суммы должны быть вложены. Американская военная промышленность — это в свете оружейных заказов обеих мировых войн. Корпорации IBM и «The Boeing Company». Ближневосточная нефть. Японцы, со своей электроникой. Наконец, вряд ли Пол Аллен и Билл Гейтс начиная бизнес и разрабатывая интерпретатор языка «Basic» тридцать пять лет тому, подозревали, что один из анонимных акционеров финансирует их крошечное предприятие за счет тамплиерских денежек, сохранившихся за века и эпохи…
— Позвоните в Центральный военно-морской музей, — посоветовали мне. — Анатолий Иванович Савченко должен знать. Уж если он не знает…
Анатолий Иванович знал. Через несколько минут он диктовал мне по телефону список санитарных судов: «Воронеж», «Вятка», «Вологда», «Карелия», «Герцен»… Никаких МСО в перечне не было. А ведь это официальный документ!
— Сильно, — присвистнул Славик. — Но как тебя опознали в тысяча девятьсот четырнадцатом?
Тогда я взял в библиотеке книги об обороне Заполярья. Их оказалось достаточно много. Я читал эти книги одну за другой и уже потерял надежду докопаться до истины, как вдруг…
«Наш малый охотник сопровождал баржу с боеприпасами и МСО-3, зверобойный бот типа «Алеут», приспособленный под санитарное судно», — читал я, еще не веря в такую удачу! А написано это было в книге воспоминаний североморцев, изданной в Мурманске в 1975 году. Были все-таки МСО, были!
— Вся цепочка, от времен государя нашего Филиппа Капетинга, до сегодняшнего дня была создана заранее. Вот здесь, — Иван постучал пальцем по темечку. — От торговых домов Барди и Фуггеров, до «Швейцарского кредита». Побегать пришлось изрядно, но риск окупился тысячекратно. Собственно, очень многому мы обязаны именно Якобу Фуггеру Младшему — пришлось выстраивать сложную комбинацию, чтобы добраться до него через «червоточины»… Я знал, когда они обанкротятся — после финансового краха основного дебитора, испанской короны, — и заранее успел перевести деньги в английскую Ост-Индскую компанию. А потом стало совсем просто.
Но вот ведь что печально: получалось, что эти героические суденышки, спасшие столько человеческих жизней, сохранились в памяти считанных людей. Они, МСО, даже не числятся в списках без вести пропавших кораблей!
Вот ведь что бывает с нашей памятью вообще и с памятью о войне в частности.
А теперь о Мурманске 1942 года. Город горел. Если в 1941 году случались недели, когда воздушных налетов не было, то теперь фашисты бомбили город постоянно. 5-й немецкий воздушный флот неукоснительно выполнял директиву Гитлера как можно скорее разрушить сооружения порта Мурманск.
— Господи Иисусе… Так вот почему ты исчезал неделями на той стороне!
Город был преимущественно деревянным с толевыми и драночными крышами, и едва успевали сбить пламя с крыши одного дома, как загорался следующий. Фугасные бомбы рвали в клочья причалы, вздымали в воздух склады. Впрочем, послушаем очевидцев.
Вспоминает бывший капитан порта Г. В. Вольт:
— Наконец-то, первые проблески мысли. Поздравляю. Надеюсь, ты доволен?
«Воздушная тревога застала меня около дома № 4 по улице Володарского. Я услышал разрывы бомб и увидел дымки рвущихся в воздухе снарядов, а среди них пять или шесть разлетающихся веером самолетов. В воздухе также были видны черные клубы дыма от разорвавшихся кассет, и вслед за этим я услышал сильный шум летящих зажигалок, упавших и усеявших всю площадь от дома № 4 до улицы Карла Маркса. Кругом все горело. Горел новый клуб, дом таможни, клуб имени Володарского. В горящих в овраге складах что-то взрывалось и валил едкий желтый дым. Оглянувшись, я увидел, что весь портовый поселок представлял собой сплошное море огня и дыма…
На улице Челюскинцев, около остановки автобуса, лежали обгоревшие трупы женщины с девочкой лет семи, которая обняла женщину обеими руками за шею. Немного дальше, из укрытия, достали около десяти трупов задохнувшихся и сгоревших женщин и детей, у которых отваливались конечности…»
— Даже не знаю, что сказать…
Капитан руководствовался штурманским правилом: пишу то, что вижу, чего не вижу — не пишу. От этого его воспоминания еще страшнее.
Я помню Мурманск 1944 года. Бомбежки прекратились. Всюду можно было увидеть изможденных людей в ватниках. Они что-то прилаживали, убирали. Город являл собой нагромождение руин, среди которых высились белые обугленные остовы каменных домов. Но в сорок втором в этих домах еще жили люди. Более того, они работали, Мурманский порт действовал. Даже тогда, когда казалось, что это невозможно. Суда, набитые взрывчаткой, разгружались под бомбежкой! Так было с британским пароходом «Нью-Вестминстер Сити», так было с другими судами.
— Говорить будешь, когда мы реализуем основной проект. Ладно, хватит о делах. Предлагаю плотно поужинать и снова завалиться спать — каюта-сьют это лучшее достижение современной авиаинженерной мысли.
Во время разгрузки парохода «Моссовет» в результате прямого попадания авиабомбы в судно лебедчица Мария Ваганова была ранена в обе руки, но продолжала работать.
Английский журналист Дейв Марлоу писал: «Нужно быть русскими, чтобы оставаться здесь».
* * *
11 января 1942 года в Мурманск прибыл первый караван судов (конвой PQ-6), который доставил в порт двадцать пять тысяч тонн военных и продовольственных грузов. За этим караваном последовали другие.
Надо воздать должное иностранным морякам. Справедливо подметил писатель Борис Романов, в прошлом капитан дальнего плавания: «Моряки мурманских конвоев достойны всяческого уважения. Гораздо легче погибнуть за Родину, сражаясь на ее земле, чем отдать жизнь, помогая далекой — и для большинства из них — чужой стране. А ведь именно это они и делали, в этом была их война с фашизмом».
Супергигант «Эрбас-380» шедший на одиннадцатикилометровой высоте над озером Балхаш лег на правое крыло, меняя курс к югу-юго-востоку и десять минут спустя покинул зону ответственности казахстанских диспетчерских служб, передавших борт китайским коллегам в Урумчи.
У искалеченных бомбежкой причалов стояли не только транспортные суда — неподалеку, в рыбном порту, разгружались траулеры и сейнеры.
До посадки в аэропорту Чанги оставалось чуть более пяти часов, а пока далеко внизу под крыльями самолета простирались безлюдные пространства Таримской пустыни — ни единого огонька на протяжении двух тысяч километров…
Это было что-то фантастическое: в прибрежных водах Баренцева и Белого морей рыбаки Мурмана вели лов рыбы!
* * *
Такого не знала история. Как, впрочем, не знала она ни одного морского порта, который, находясь рядом с линией фронта, работал бесперебойно. Кроме одного. Мурманского.
А теперь о полуостровах. Среднем и Рыбачьем. Они находятся неподалеку от входа в Кольский залив, как бы прикрывая его с запада. А залив — это Мурманск, это базы Северного флота. Вот почему гитлеровцы придавали такое значение захвату полуостровов.
— Номера я забронировал в отеле «Ройал», — сказал Иван, наблюдая как служащие аэропорта загружают в багажник такси три чемодана, принадлежащих концессионерам. Самым объемным, разумеется, обладала Алёна не привыкшая подобно Славику обходиться двумя-тремя заношенными деталями гардероба. — Скромность украшает: никаких пятизвездочных люксов, только внимание к себе привлечем, однако все необходимое для комфортной жизни в наличии — от бассейна, до индивидуального гида если таковой потребуется.
29 июня 1941 года противник начал наступление на мурманском направлении. Корпус состоял из тирольцев, привыкших к действиям в горной местности, специально обмундированных, вооруженных горной артиллерией. За их плечами был Нарвик, победный марш по Норвегии… Однако хваленая германская военная машина стала пробуксовывать уже на первых километрах. Бойцы 14-й армии и моряки Северного флота стояли насмерть! Только в полосе 95-го полка, где противник имел пятикратное преимущество, егерям удалось выйти к перешейку полуострова Средний. 4 июля, перешагивая через трупы своих же солдат, гитлеровцы форсировали водный рубеж на пути к Мурманску — реку Западная Лица. Яростной контратакой они были отброшены на противоположный берег. И снова форсировали. И снова были отброшены назад! Долину возле реки вскоре окрестили Долиной смерти. Ее каменная земля пропиталась кровью не в переносном — в буквальном смысле слова.
Славик, державший под мышкой снятые куртку и джемпер молча страдал: по выходу из терминала жара навалилась огромной пуховой подушкой, а ведь по местному времени всего-навсего семь утра. К полудню здесь можно будет расплавиться — резчайший контраст с прохладной альпийской Женевой, легким снежком и ветром с гор.
В августе наступление захлебнулось, немцы вышли на южное побережье Мотовского залива, отрезали Средний и Рыбачий от Большой земли, однако дальше продвинуться не смогли. За черной стеною хребта Муста-Тунтури, пересекавшего перешеек, оставались гарнизоны. Надо было доставлять им боеприпасы, продовольствие, вывозить больных и раненых. Путь к осажденным полуостровам пролегал через Мотовский залив. На одном его берегу были немцы, на другом — наши. В воздухе висела авиация, каждый квадратный метр простреливался артиллерией. Это и была мышеловка, о которой шептала Тоська на причале.
— Первая встреча — в одиннадцать. Алена Дмитриевна, постарайтесь блеснуть: представлю вас как заместителя директора по связям с общественностью…
Вере Корольковой предстояло до конца изведать, что это такое.
— А я? — вскинулся Славик.
Зверобойный бот — суденышко небольшое, длина тридцать метров, ширина пять, парадный ход семь узлов, на такой скорости не убежишь… Бот был построен давным-давно в Норвегии, в уютной каюте неведомо как сохранился фарфоровый умывальник. Вера открыла кран — и изумилась. Горячая вода! Да о такой жизни только мечтать можно, И что это Тоська так убивается?
— Вспомни как ты выглядишь и подумай, стоит ли тебе принимать участие в разговоре с солидными восточными бизнесменами, для которых неписанный этикет свят, неприкосновенен и обязателен. Но если за ближайшие часы успеешь постричься-побриться, купить дорогой костюм и выучить английский на приемлемом уровне — никаких возражений.
— Так что же, мне в отеле торчать?
Кроме экипажа на судне были еще пять санитаров, люди в возрасте, из нестроевиков. Находились в подчинении Корольковой. И вообще она была начальником. Командир (фамилия у него была диковинная: Туркот) так ей и сказал: «Подойдем к берегу, ты сама командуй. А уж на переходе живыми остаться — моя забота». Туркот всю жизнь промышлял морского зверя, и от его крепко сбитой фигуры, с неизменной трубкой в зубах, исходило ощущение покоя и надежности.
— Почему? Сходи, к примеру, в зоопарк. Или в океанариум.
Почти во всю длину бота, он же МСО-3, шел кубрик с трехъярусными койками на сто двадцать человек, по бортам и посредине. Только успела Вера осмотреться, принять от снабженцев медикаменты, как поступила команда идти на Рыбачий.
— В… В зоопарк? — Славик аж запнулся.
Уже за Кильдином в рассветных сумерках появился самолет. Выскочил из-за солнца жужжащий треугольник на фоне багрового диска, прошил стылую воду пулеметными трассами.
— Пойми, — примирительно сказала Алёна, — в настоящий момент ты не можешь принести никакой реальной пользы. Работать мебелью и слушать непонятную англоязычную беседу? Тебе самому-то будет интересно? Считай, что ты в отпуске и отдыхай по полной программе. Вкалывать придется потом.
«Право руля!», «Стоп!», «Лево руля!» Туркот снял каску, провел рукой по лбу. «Вроде пронесло…» Вера глянула под ноги. На деревянной палубе, рядом с ней, белела щепа от пулевых оспин. Возьми летчик чуть правее… Ее передернуло от этой мысли.
— В зоопарк, так в зоопарк, — безнадежно махнул рукой Славик, осознав, что и впрямь окажется лишним. — Единственно, боюсь схватить акклиматизационный шок. Я человек северный, тропики — не для меня.
Пока дошли до Порт-Владимира, еще дважды видели самолеты врага. То ли они не заметили бот (шли, прижимаясь к самому берегу, укрываясь в тени от нависших над черною водою скал), то ли посчитали, что цель недостаточно велика, — трудно сказать…
— А ты раньше бывал в тропиках? — поинтересовался Иван. — Вот и не разглагольствуй о чем не имеешь никакого понятия. Привыкнешь. Сингапур находится не во влажных джунглях наподобие Гвианы, где я служил в Иностранном легионе. Там бы ты повесился. Здесь океанское побережье, свежо… Чего стоим? Садитесь в машину, поехали.
В Порт-Влади мире в окружении гранитных стен фиорда, было тихо. Солнце высекало искры из камня, поджигало темно-синюю штилевую воду. «Ну и погодка, чтоб ей пусто было!» — ругался Туркот.
Их уже поджидали: два «малых охотника», сейнер, груженный бочками с горючим, самоходка с боеприпасами. Ждали подходящей погоды, чтоб следовать дальше. Кто в Эйна на Рыбачий, кто в губу Озерко на Среднем.
Таксист-индонезиец, наметанным глазом определивший, что иностранцы впервые посещают город-государство и явно рассчитывая на хорошие чаевые, повез концессию вдоль морского побережья, через Ист-Коаст-Паркуэй, затем по историческому центру, знаменитому британской колониальной архитектурой. Лишь дав возможность насладиться видами, он свернул на север, к району новостроек «Ньютон».
Подходящей погодой, объяснил Туркот, считались туман и снегопад. Лучше всего то и другое вместе.
Первое впечатление сложилось самое положительное: пробок на дорогах нет, очень много зелени и цветов, обязательный «восточный орнамент» в виде вывесок с китайскими иероглифами. Чистота кругом неслыханная.
Гостиница оказалась современным зданием из трех корпусов. Вселились, попутно обменяв привычные евро на сингапурские доллары, предназначенные в основном для Славика — Иван с Алёной пользовались исключительно кредитными картами. Два номера на четырнадцатом этаже, Ваня предпочел обитать отдельно — сказал, что разводить социалистическое общежитие не собирается, а впечатлений от казарм ему в армии до конца дней хватило. Вам двухместный, я по соседству в индивидуальном. По рукам?
Ждали сутки, вторые. На третьи пришла радиограмма: «В Эйна тяжелораненые, надо идти».
По рукам.
Далее началась жизнь по расписанию. Пять дней подряд Иван вместе с Алёной, вспомнившей свои труды в центральном лондонском офисе компании Google и вновь надевшей маску деловой леди вкупе с брючным «властным костюмом» — привычной униформой европейско-американских карьеристок, — исчезали поутру на несколько часов, предоставляя Славику возможность развлекать самого себя.
Только вошли в Мотовский залив, как взлетели, зловеще шипя, ракеты, повисли на парашютах…
Славик, вздыхая, засовывал в карман русско-английский разговорник и топал на пляж или отправлялся смотреть достопримечательности. Один раз едва не загремел в полицию за то, что парке Сентоза отвесил легкого пинка обнаглевшей макаке, клянчившей подачку и хватавшей лапами за брюки. Обошлось: сингапурские блюстители сделали нарушителю благочиния выговор и отпустили с миром. Даже паспорт не проверили, вот диво.
Что было дальше, Вера помнила смутно. Море, ночь — все превратилось в свистящий, ревущий, воющий ад. Снаряды ложились справа по борту, слева. Она сбежала вниз, забилась в каюту, но и здесь не было спасения. Столбы воды рушились на палубу; казалось, кувалды со всего маха били по потолку… И вдруг как будто невидимая ладонь подбросила судно! Рвануло, грохот заложил уши! Это взорвался боезапас на барже, которая шла следом.
Ежедневно в семь вечера — традиционный совместный обед в ресторане отеля, потом можно сходить на представление китайского театра или покупаться в бассейне. Обычная жизнь бездеятельного туриста. Деловые разговоры не приветствовались — Иван уходил от наводящих вопросов, кратко давая понять, что дела движутся. Сложности есть, но они преодолимы. Не беспокойся, обо всём узнаешь. Попозже.
На МСО были ранены радист, сигнальщик, разбиты стекла в рулевой рубке, искорежен такелаж…
Алёна тоже молчала как партизан на допросе, отговариваясь боязнью сглазить. Раньше за филологессой веры в приметы и прочих средневековых предрассудков не замечалось — она была прагматиком и материалистом от пяток до макушки, никакой преподаватель марксизма-ленинизма старорежимного образца в подметки не годится!
Пришвартовались. Теперь грохотало где-то там, вдали, за поросшими чахлым березняком сопками.
Наконец, свершилось. В понедельник 22 февраля Иван уехал в сингапурский Сити в одиночестве, предоставив Алёне Дмитриевне заслуженный выходной, вернулся по наступлению темноты, слегка навеселе и с развязанным галстуком. Заскочил на десять минут в душ, переоделся в демократичные шорты и красную футболку, после чего зазвал верных соратников отведать малайской кухни — есть на набережной Клар-Ки один расчудесный скромный кабачок…
Подвезли раненых. В пропотевших, изодранных о камни шинелях, прожженных махрою ватниках. Кто шел сам, опираясь на санитара, кого несли. Кубрик наполнился разноголосым гомоном: «Сестренка, пить!», «Браток, повязка съехала!», «Жжет, сил нет…»
Спустился Туркот: «Ну как у тебя, порядок? А то отходить надо, погода наладилась». (Это означало, что начался заряд: смесь мокрого снега, дождя и ветра.)
Судя по сияющему виду и прекрасному настроению господина президента корпорации, дело выгорело. Но подробности, черт возьми, подробности?!
Когда вышли из бухты, стало качать. Но командир только радовался: плохая видимость да еще волны мешали прицельной стрельбе. Вера металась между койками, старалась все сделать сама: и перебинтовать, и дать лекарство, и напоить. Качку она не замечала. И только через несколько часов, в Кольском заливе, когда Туркот предложил перекусить, тошнота подступила к горлу, обмякли и стали ватными ноги… Ее вырвало. «Укачалась, девочка? Бывает», — сочувственно сказал Туркот.
С ужасом поняла Вера, что страдает морской болезнью. Качка, бортовая и килевая, выматывала душу, не было никаких сил, чтобы привыкнуть. «Ты хоть на клотик смотри. Во-он туда, на самую верхушку мачты», — посоветовал командир. Она смотрела. Не помогало.
Такси подъехало к стоящему у берега плавучему ресторану, копировавшему знаменитую джонку «Кхэй-Ин» — первое парусное китайское судно совершившее трансокеанское плавание через мыс Доброй Надежды в Нью-Йорк и Лондон в 1847 году. Судя по количеству лимузинов на стоянке, Ваня решил шикануть — «скромный кабачок» обслуживал вовсе не скромных туристов, а посетителей со средствами. И немалыми.
А залив заметно теплел, наступил апрель, а вместе с ним такие дни, по сравнению с которыми мартовские рейсы показались увеселительной прогулкой…
— Кто-то недавно говорил про обязательную экономию, — не преминул съязвить Славик.
27 апреля 1942 года на южный берег Мотовского залива, занятый фашистами, был высажен тактический десант. Готовились к нему тщательно, в условиях строжайшей секретности. Сорок четыре боевые единицы: эскадренные миноносцы, сторожевые корабли, тральщики, катера были задействованы в операции, шесть тысяч десантников погружены на корабли.
— Сегодня — гуляем, — отмахнулся Иван. — Имеем полное право. Заказал отдельную каюту на этом замечательном судне, никто не помешает — без ненужных глаз и ушей…
Корабли вышли в море и совершили переход отдельными отрядами. С наступлением темноты подошли к назначенным местам. Без предварительной артподготовки началась высадка. В ряде случаев из-за крупной волны поданные на скалистый берег сходни не доставали береговой кромки; тогда моряки прыгали в ледяную воду и на руках держали их, чтобы люди уходили в бой сухими…
Противник был застигнут врасплох. Перепрыгивая с камня на камень, шли в атаку десантники. Громовое «Полундра!» заглушило пулеметный треск и лай минометов. 12-я бригада морской пехоты наступала. В первый же день она продвинулась на одиннадцать километров. Но тут случилось непредвиденное. Температура понизилась до минус шести градусов, повалил снег. Бойцы не имели теплого белья. Новые американские ботинки, в которые были обуты десантники, стали раскисать и расползаться… В заполярных сопках не зароешься в землю. Началось обморожение. А тут еще гитлеровское командование сняло часть своих сил с фронта и направило на борьбу с десантом. Теперь сражение шло за каждый бугорок, за каждый покрытый лишайником валун.
Ровным счетом ничего не понимая в местной кулинарной экзотике, Славик оставил право выбора за Ваней — пусть самостоятельно решит, что лучше предложить компаньонам: какой-нибудь таху-горент или лакса-джохор. Особенно в свете невероятного разнообразия морепродуктов, от крабов и морских огурцов, до осьминогов и кальмаров — пища для русского желудка самая подозрительная.
Там, где суда брали раненых, вода кипела от бомбовых разрывов, от автоматных очередей. Санитаров не хватало. Задыхаясь от напряжения, ежеминутно рискуя свалиться в воду. Вера по шатающейся сходне вела раненого на судно и, доведя до койки, сломя голову бежала за следующим. Чтобы успеть отойти, двигатели не глушили, корабль трясся как в лихорадке. Быстрее, быстрее! А раненые все прибывали. Их укладывали прямо на землю, и окровавленные бинты нестерпимо алели на снегу.
— А связистки? Санитарки? Если бы вы знали, каково было им! В грязи, в сырости!.. — Впервые за все время своего рассказа Вера Михайловна всхлипнула.
— Для начала… — Иван жестом отослал официантов, загромоздивших стол одуряющее пахнущими специями блюдами, — могу поздравить всех нас с небольшой покупкой. А именно — с собственной промышленной базой в Малайзии. Свечной заводик, так сказать. Две тысячи человек персонала, специализация — производство микросхем и комплектующих, есть возможность перепрофилирования. Найму управляющих из Германии, немцев в этом ремесле еще никто не превзошел.
Королькова предложила не только укладывать раненых в проходах между койками, но и размещать сидя, на ступеньках трапа, ведущего в кубрик. Это давало возможность погрузить еще два десятка бойцов. Туркот согласился.
— Сколько? — преспокойно спросила Алёна.
Когда отошли, когда вырвались из-под бомбежки, один из тех, кто был на трапе, задремал. Качнуло. Моряк, пересчитывая ступеньки, свалился вниз и угодил головой в раненую ногу сидящего на палубе старшины. Раздался крутой боцманский загиб в господа бога, в мать его деву Марию и во все его двенадцать апостолов.
И тут кубрик грохнул. Обмороженные, истекающие кровью люди хохотали!
— Чепуха, триста семьдесят миллионов вместе с землей и инфраструктурой. Кризис, цены упали. Плюс дешевая рабочая сила, никаких дурацких профсоюзов и прочей европейской дребедени. Таким образом мы, медленно но верно, превращаемся в холдинг — не побоюсь этого умного заграничного слова. Теперь на полностью законных основаниях мы можем открывать филиалы по всему миру, включая далекую заснеженную родину. Куда, собственно, и стремимся. Разумеется, означенный филиал будет прикрытием основной деятельности — той самой «параллельной науки», о которой я вам все уши прожужжал.
Рейсы на Рыбачий следовали один за другим, беспрерывно. Уже давно невозможно было определить, ночь ли за бортом или день. Отупляющая усталость гнала все мысли, кроме одной, колотившей в душу: «Только бы не упасть, только бы не свалиться!»
В один из рейсов с ними пошел на Рыбачий сам флагманский хирург флота военврач 1 ранга Арапов. Имя его гремело. Арапов впервые вместо неудобных и мучительных для раненого шин ввел в практику глухое гипсование, предложил обрабатывать раны порошком — стрептоцидом.
— Ну хорошо, — Славик начал отчасти понимать, в чем состоит замысел. — А дальше-то что?
Море штормило, МСО-3 переваливался с борта на борт. Дмитрий Алексеевич обратил внимание на то, что у военфельдшера за все время рейса не было во рту и маковой росинки. «Так нельзя, вы же себя черт знает до чего доведете! Хотите списаться на берег?» — «Нет, я здесь останусь», — прошептала Королькова.
И все-таки военврач 1 ранга вспомнил о ней. 13 мая 1942 года корабли Северного флота сняли десант, а в конце месяца Веру перевели в госпиталь, в губу Грязную, старшей медсестрой.
— Имеющий уши да услышит, — Иван разлил шампанское. — За нас!.. Наполеон Бонапарт как-то сказал, будто в простоте — половина победы. Ты хочешь спросить, где мы найдем сотрудников, готовых взяться за работу с «неидентифицированными червоточинами», которые интересуют нас в первую очередь? Представляешь себе, сколько в России талантливой голодной молодежи? Особенно на периферии? Университеты Красноярска, Иркутска, Новосибирска и так далее? Да и старичков, еще помнящих советские времена и академические зарплаты АН СССР, но не сумевших по своему консерватизму выбраться на Запад, тоже хватает. Какова наша задача? Обеспечить тепличные условия для работы — прежде всего технологии и фантастическое по отечественным меркам жалование с гарантированным соцпакетом за наш счет. Живешь в общаге? Работай — купим квартиру или дом. Заболел? Поедешь лечиться хоть в кремлевскую больницу, хоть в Германию или Бельгию. Отпуск? Построим свою горнолыжную базу на Алтае, а если не хочешь — езжай в Гоа или на Таити. Сообразил?
Десант свою задачу выполнил. Он сковал значительные силы противника, помешал гитлеровцам начать новое наступление на Мурманск.
— Красиво, но как осуществить на практике?
В госпитале служить было легче, хотя и здесь случалось всякое. Однажды принимали раненых в порту. В это время в стоящий неподалеку американский транспорт угодила авиабомба. Пожар охватил всю среднюю часть судна, с мостика летели куски горящего дерева, пароход окутался дымом. На борту кто-то истошно закричал, и Вера, придерживая рукой санитарную сумку, ринулась к пылающему транспорту. Ее догнали уже у трапа: «Куда?! На тот свет захотела?!» Буквально через минуту взрыв котла развалил судно пополам.
— Коррупция, друг мой, коррупция! Спорим, я получу все разрешения вкупе с самым доброжелательным отношением властей за месяц-полтора? Я — русский, менталитет нации знаю как облупленный, почему бы щедро не поделиться с земельным управлением, мэром, комитетом по строительству, и так далее, и так далее? Все зависит от суммы и формы предложения — никто не станет таскать в высокие кабинеты чемоданы или коробки от ксерокса набитые банкнотами. Похабщина какая, давно отживший своё реликт весёлых девяностых! Тоньше, интеллигентнее! Мы же солидные деловые люди, знаем правила игры, услуга за услугу!
Но война на то и война, что не знаешь, где тебя ждет пуля или шальной осколок. Впрочем, пули пощадили Веру. Ее поджидало другое…
— Новая серия «Крестного отца», — усмехнулась Алёна. — Не погорим?
30 сентября 1942 года она повезла дизентерийных больных из губы Грязной в Мурманский инфекционный госпиталь. Пока их приняли, стемнело, и она решила заночевать в городе. А заодно навестить товарищей, знакомых еще по службе на МСО. Они жили в большом доме на проспекте Сталина, у Пяти углов. Дом чудом уцелел, хотя бомбежка потрепала и его. Выпили чаю, поболтали всласть, и она пошла к себе. Было десять вечера. Город бомбили, кидали зажигалки. На лестнице темно, хоть глаз выколи. Прошла один лестничный пролет, другой. Возник светлый, во всю стену, прямоугольник. Вера перешагнула порожек и… упала со второго этажа на мощенный булыжником двор: оконный проем приняла за дверь.
Она сломала кости таза, левую руку. Ее доставили в городскую больницу, куда свозили всех пострадавших в тот вечер при бомбежке.
— Никто не убивает дойную корову, — авторитетно сказал Иван. — А мы, до того как крепко встанем на ноги, будем позволять себя доить. В разумных пределах, конечно. Надо будет — так я в «Единую Россию» вступлю, проблем-то!
Вера лежала в коридоре среди стонущих от боли, умирающих людей. Случайно в больницу заглянул начальник госпиталя, приказал перевезти Королькову в бухту Грязную.
— Фу-у, — скривился Славик. — Ты же сам говорил: никакой политики!
2 октября ей не спалось. Койка была у самого окна, она смотрела на черное, усеянное звездами небо. Вдруг темнота стала пронзительно-голубой. Страшная догадка сдавила сердце: «Осветительная ракета?!» А потом взрыв, распахнутое настежь окно, падающая с потолка штукатурка…
Ее засыпало с головой, перебило осколком загипсованную руку. Только через два месяца она встала на ноги. И сразу узнала две скорбные вести: фашисты утопили МСО-2, погибла Тося Клементьева, а через несколько дней пошел на дно и ее родной МСО-3.
— Что «фу»? Это не политика, а необходимость. Профсоюзы бюрократов и связанных с ними предпринимателей бывают очень полезны. На определенном этапе. Не бойся, на митингах выступать не стану, а вот профинансировать какой-нибудь глупейший партийный проект, помочь деткам руководства региональной ячейки на халяву съездить на семинар в Лондон, просто оказать любезность — сколько угодно. Мне что, жалко? Расходы мизерные, а пользы хоть отбавляй.
Она не заплакала, но весь день не проронила ни слова. Лишь поздно вечером, после работы, доплелась до койки, уткнулась головой в подушку и разрыдалась.
— Главное, чтобы не мешали, — кивнув, подтвердила Алёна. — Как это называется — коррупция или любезность, мне безразлично. На территорию предприятия не должна зайти ни одна чиновная сволочь, вот первое и единственное условие.
Весной 1943 года ей вручили медаль «За отвагу». За эвакуацию полутора тысяч раненых десантников. Командующий Северным флотом адмирал Головко подписал приказ о награждении 8 марта. Так поздравили Веру Королькову с Международным женским днем.
— На предприятие — сколько угодно, — ответил Ваня. — Банкеты будем устраивать, пресс-конференции давать, строить умные физиономии и рассказывать об инвестициях в российскую экономику, высокотехнологичное производство и создание новых рабочих мест. Самое то для средств массовой информации и поднятия рейтинга. Причем, что характерно, всё перечисленное — чистая правда. Однако, на закрытую территорию вход закрыт. Есть у меня кой-какие старые армейские знакомства, охрану наберем из числа профессионалов… Впрочем, думать об этом будем значительно позже.
А потом к ней пришла любовь. Она вышла замуж за флотского офицера, такого же медика, как и сама. В ноябре 1944 года старший лейтенант медицинской службы Королькова, теперь уже Батурина, была уволена в запас. По беременности. Дочка родилась после Победы.
Началась новая жизнь. Были в ней и свои радости, и свои беды. Не было одного: войны.
— Значит, Сибирь, — сказал Славик. — Определился, где конкретно?
— Будем надеяться, что и не будет, — говорю я ей.
— Будем надеяться, — отвечает Вера Михайловна.
— Рассматривалось несколько площадок на выбор, думаю следует остановиться на Новосибирске. Все факторы в нашу пользу: развитая транспортная сеть, крупный центр, большой научный потенциал. И собственная Дверь как решающий аргумент.
Она заметно устала, вспоминая, да и внучка тянет ее за руку. «Бабушка, пойдем гулять!»
Мы вышли в пропахший весною садик перед домом, где уже прыгали по лужам мальчишки и девчонки. Внуки тех, кому спасла жизнь седая, невысокая женщина — военфельдшер Вера Королькова.
— Дверь? — Славик выпрямился. — Неужели безнадзорная? Откуда ты узнал?
— Я всегда о ней знал, — Ваня развел руками. — Маленькая семейная тайна. Тебя очень удивит, если я скажу, что аргусом при тамошней «червоточине» состоит некий Проченков Андрей Ильич, тысяча девятьсот тридцать восьмого года рождения, вдовец, не был, не состоял, не привлекался.
ФАРВАТЕР ОХРИМЕНКО
— Во-от значит как, — изумленно протянула Алёна. — Всё встало на свои места. Человек совершенно посторонний, не знакомый с самим фактом существования Дверей, никогда не сумел бы достичь вашего уровня знаний и войти в корпорацию Доминика Жоффра. Значит, вы тоже аргус? Наследственный?
Торпедный катер покачал бортами раз-другой, как бы разминаясь, и ринулся в атаку. Уже не брызги — спрессованные до ядерной плотности капли летели навстречу. Катер вышел на редан, и его широкое туловище зависло над водой.
— Нет, в этом-то и дело. Талант полностью отсутствует. Напрочь. Я не чувствую вибрации «червоточин», не слышу «зов» и, следовательно, не могу искать новые Двери. Способности аргуса если и передаются генетически, то далеко не всегда. Славик, ты однажды спрашивал, почему я выбрал именно тебя? Необразованного, бестолкового и малоопытного?
«То-овсь!» Стрелки секундомеров помчались наперегонки. Я поглядел на Охрименко. Он сидел на разножке, привалясь мягким плечом к обвесу мостика. На его широком лице не отражалось ровным счетом ничего, кроме обычной сосредоточенности. А ведь испытывалась новая боевая техника, от результатов, за которые отвечал он, капитан 1 ранга, зависело многое.
В эти считанные мгновения мне открылось главное, что было в характере моего командира: умение сжать свою волю в кулак. Так сжимают стальную пружину.
— Опять? — угрожающе сказал Славик.
* * *
И другое запомнилось.
— Да не обижайся, я просто дразнюсь… Хотел получить ответы на вопросы? Получай. Идея создания собственной и абсолютно независимой корпорации возникла давно, как только я осознал, какие возможности предоставляют «червоточины». За десять-двадцать лет мы способны осуществить могучий прорыв, по значению стократ превосходящий «паровую революцию» девятнадцатого века — выход в другие миры. Без боязни, но с осторожностью. Без предрассудков и клановых традиций, но имея перед собой ясную цель.
Я собирался в командировку, и вдруг меня вызвали к Охрименко. Извиняющимся голосом (он вообще был предельно деликатен, когда что-то касалось его лично) капитан 1 ранга сказал:
— Будете в Н-ске, закажите мне, пожалуйста, комплект орденских планок. А то неудобно каждый раз перекалывать их с кителя на тужурку.
— Так причем здесь я?
В полусонном от июльской жары городке я разыскал нужную мастерскую. Когда через несколько дней я пришел за заказом, меня уже дожидался сам директор комбината бытового обслуживания:
— Ты — чистый лист. Ты не обременен условностями аргусов и не испорчен бездушным прагматизмом Грау. Ты способен решать сам за себя, не подчиняясь писаным и неписаным правилам.
— Вы не могли бы встретиться с коллективом, рассказать о подвигах?
Тридцать пять наград Григория Николаевича произвели должное впечатление.
— Наконец-то меня похвалили, — усмехнулся Славик. — Только и слышишь — балбес безрукий, тупица, олигофрен. А то и похуже.
* * *
— Обычные воспитательные меры, чтобы не зазнался. Опыта недостаточно? Наработаешь, во Франции короля Филиппа ты держался вполне адекватно, это радует — исходный потенциал пока не раскрыт, но разве мы куда-нибудь торопимся? Зуб даю, когда в твоем распоряжении будет несколько «червоточин», а за спиной — я и вся мощь корпорации, войдешь во вкус. И станешь самым великим аргусом эпохи — чем черт не шутит?
Бывает же такое: будущий легендарный минер подорвался на мине, когда ему было… тринадцать лет.
Хлопец из украинского села Гайворон приехал в 1923 году в Севастополь наниматься юнгой на боевой корабль. Не преуспев в этом деле, он определился в рыбацкую артель. Однажды он шел с приятелем на тузике — двухвесельном яле, и возле них взорвалась на прибрежных камнях сорванная течением мина.
— Как ты сказал? «Мощь»? — ехидно переспросил Славик. — Ты мастер преувеличивать. Нас всего трое. Добавочно Серега, оставшийся сторожить питерскую Дверь. Деньги? В мире полно богатых людей, а толку?
— Богатство не в деньгах, — сказал Иван. — А в уникальной информации, которой мы владеем. Деньги — инструмент. Как стамеска или отвертка, не более.
Гришу выбросило из лодки, ударило о воду. Первый осмотр в больнице, казалось, не оставлял никакой, надежды: паралич обеих ног, глухота…
Потребовалось все искусство опытного врача, помноженное на совершенно недетскую волю больного, — и Гриша через несколько месяцев встал на ноги.
— Славик, Ваня дело говорит, — перебила Алёна. — Включай логику вместе с самолюбием. У нас может получиться. Твои способности, пассионарность Ивана, моя скромная помощь как специалиста в некоторых малоизвестных большинству областях, практически безграничные финансовые ресурсы. Было бы желание!
Свою мечту стать военным моряком он все-таки осуществил в 1931 году, поступив в Высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. К тому времени за его плечами был техникум, работа в совхозе, срочная служба на флоте… Он очень многое умел делать собственными руками. Это пригодилось потом…
* * *
— Что характерно, тебя никто не заставляет, — добавил Ваня. — Хочешь прожить жизнь так же, как неродная бабушка, оставившая в наследство Дверь — в полном мире с самим собой, свято храня маленькую тайну и изредка помогая антибиотиками первобытным финнам на той стороне? Тебе достаточно славы «выходящего из ничего» шамана в дельте Невы девятого века? Одного боюсь: однажды не выдержишь, пойдешь ко второй Двери в Репино и сгинешь. Бездарно. Я предлагаю альтернативу.
22 июня 1941 года на Севастополь на парашютах были сброшены мины. Тральщики немедленно вышли на их поиск и уничтожение, сделали в местах приводнения десятки галсов, но мин не обнаружили. А вечером буксир потащил на внешний рейд плавучий кран для подъема сбитого накануне немецкого самолета. Как только по протраленному фарватеру они приблизились к месту падения, раздался взрыв, и буксир затонул.
По счастью, одна из мин лежала на мелководье. Ее подняли и определили: неконтактная…
— Было давно сказано: я с тобой, — твердо ответил Славик. — Выбор сделан. Как ты и говорил, до старости работать на Жоффра? Нет уж, спасибочки… Правда, как-то некрасиво получается: я вроде обещал, а теперь?
Здесь необходимо пояснение. Контактные мины взрываются при непосредственном соприкосновении с целью. Неконтактные (они покоятся на дне) — при воздействии на взрыватель физического поля корабля. Полей этих несколько: магнитное, акустическое, тепловое, гравитационное… Найти, от какого из них срабатывает взрыватель, — значит разгадать секрет мины. Но для этого требуется извлечь взрыватель…
Мина, о которой идет речь, была магнитной. В Севастополь прилетели ученые-физики — Александров и Курчатов. В необычайно короткие сроки был создан электромагнитный трал, оборудована станция для размагничивания кораблей. Во всех этих работах самое деятельное участие принимал младший флагманский минер Черноморского флота капитан-лейтенант Охрименко.
— Берусь договориться с мсье Домиником, — Иван криво усмехнулся и в его глазах снова мелькнул синий хищный огонек, который пугал Славика едва не до полусмерти. — Не беспокойся, никакого насилия — я воспитанный человек, а Жоффр не сделал нам ничего дурного. Используем другие методы, наш девиз — гуманизм…
Фашисты не успокоились. В октябре на рейд были сброшены мины, которые на электромагнитный трал не реагировали. Рискуя жизнью, водолазы застропили зловещую гостью. Но едва минеры приступили к разоружению, как бурый столб гальки и развороченного песка поднялся над Константиновским равелином. Под одной из крышек горловины оказался заряд-ловушка, так называемый камуфлет. Он-то и вызвал взрыв.
— Не будем отвлекаться, — Алёна постучала по тарелке палочками-куайцзы, получилось звонко: в «Кхэй-Ин» палочки для еды были изготовлены из слоновой кости. — Ваня, что с планированием на ближайшее время?
В месиве окровавленных обломков Охрименко обнаружил кусок мембраны. Акустический взрыватель!
— Мне нужен еще день — окончательно уладить текущие дела. Завтра вечером можно лететь домой.
Трала для борьбы с такими минами не было, и минеры решили: пусть по минному полю пройдут быстроходные катера. От шума их винтов взрыватели сработают.
— В Париж? — спросил Славик.
Следовало определить скорость, при которой мины будут рваться за кормой. Выбор пал на катер, которым командовал Глухов.
Нетрудно вообразить, что чувствовал экипаж «охотника» и его командир, когда катер пошел по обозначенному вехами синему прямоугольнику. Труднее представить меру бесстрашия этих людей…
— Отставить Париж. Отныне сфера наших интересов лежит в пределах границ Российской Федерации. Едем в Питер. Самый удобный рейс — из Сингапура в Дубай, пересадка и напрямую в Северную Пальмиру. Серега с Натальей заждались. Такого комфорта как на «триста восьмидесятом» не обещаю, но хорошего понемножку. Быстро проверяем как обстановка на той стороне — у нас здесь конец февраля, следовательно там десятые числа июля восемьсот шестьдесят второго года…
Мудрено ли, что вал фашистского наступления откатывался от Севастополя, как вода от бетонного мола.
— Ах ты ж ё-моё, — Славик вдруг переполошился. — К самому интересному не успеваем!
Во время очередного налета авиации на внешнем рейде опять ставятся мины. На этот раз они не реагируют не только на электромагнитный трал — на катера тоже.
— То есть?
Рейд бомбят глубинными бомбами. Безрезультатно. Мины молчат!
Тогда прибегли к оправдавшему себя, хотя и рискованному, способу: подняли мину с грунта и потащили на берег. Руководил Охрименко. Однако как только катер-буксировщик вышел на мелководье, мина взорвалась. Подняли еще одну. Стали буксировать — и снова взрыв. На пятиметровой глубине.
— Рёрик! Рёрик Скёльдунг! Призвание варягов! Как раз шестьдесят второй год!
Сомнений не было: в мине установлен гидростатический предохранитель — прибор, замыкающий цепь запала, едва только мина приближается к поверхности воды.
— Точная дата? — спросил Иван.
Начальник штаба Приморской армии Н. И. Крылов писал, что в случае минной блокады дни Севастополя сочтены. Теперь, впервые за всю оборону, такая блокада угрожала городу…
— Откуда я знаю? Определенно, сезон судоходства — зимой, во время ледостава, норманны предпочитают дома сидеть.
И тогда на командный пункт командующего Черноморским флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского пришел капитан-лейтенант Охрименко. Состоялся короткий разговор.
— Мину надо разоружать под водой, не поднимая ее, — твердо сказал Охрименко.
— Вот и не паникуй. Кроме того, каким способом ты решил добираться до Альдейгьюборга, чтобы поучаствовать в этом знаменательном событии? Двести километров пешком по лесам-болотам? Или финнов попросишь на лодочке отвезти? Запомни накрепко: не лезь без нужды в жизнь той стороны, из одного только любопытства. Понадобится — Трюггви сам за тобой придет, как в прошлый раз…
— Кто же это может сделать? Водолаз?
— Что предпримем по возвращению? — продолжила настаивать Алёна.
— Нет, товарищ командующий, водолаз это не сделает.
— Минер?
— Я передохну и отправлюсь в Москву, по инстанциям. На очереди создание первичной базы в Новосибирске. Купить квартиру, ознакомится с окрестностями, моего отца навестим вместе — он знает о предстоящем визите и готов принять гостей. Если механизм, на который я возлагаю большие надежды, сработает, строиться начнем в апреле-мае, производство запустим нынешним же летом — оборудование доставят контейнерами во Владивосток, оттуда по Транссибу перевезут на место. А дальше — как Бог даст. Цель определена: объединение в единую цепь максимально возможного количества доступных «червоточин» и начало пристального исследования «неидентифицированных» Дверей. Второстепенные задачи и проблемы будем решать по мере возникновения и степени приоритетности…
— Минер не водолаз.
— С огнем играем, — нарочно сказал Славик, воздев очи горе. — Как бы чего не вышло.
— Тогда кто же?!