Тупик. Версия предполагаемой супружеской разборки провалилась. Вариантов оставалось не так много, но мне хотелось выяснить еще кое-что: сколько она говорит, о чем умалчивает, как много знает.
Я поднялся на ноги, взял свечу из рук Арасели, поджег фитиль и осветил ей лицо. В такой ситуации трудно солгать. Видно каждое, даже самое неуловимое подрагивание лгущих век: вот глаза смотрят прямо, вот косят чуть вправо… Видно каждое движение лицевых мышц, предназначенное для маскировки: слишком напряженные челюсти, линия сжатых губ, не желающих произнести правду.
— Скажи, кто это мог быть? — спросил я.
— Понятия не имею, Кракен.
«Кракен, отлично… Ты сокращаешь дистанцию. Я больше не Унаи».
— Ара… я знаю, когда ты врешь. И сейчас как раз тот самый момент.
Она сложила руки на груди, словно отгораживаясь. Я заметил это движение и сделал выводы.
— Хота. Это был Хота, — сдалась наконец Арасели. — Они поссорились. Хота был поддат, началась потасовка… Асьер не рассказывает о причине драки. Оправдывается тем, что у них остались непогашенные счета. Накопилось из прошлого, говорит. Вроде как это дела вашей тусовки, и я все равно ничего не пойму. Но после того, как Хоту обнаружили в Барбакане мертвым, он заставил меня поклясться, что я никому ничего не скажу. Не хочет, чтобы вы думали, что это он убил Хоту, потому что он этого не делал. В ту субботу я была с ним. Мы ушли из «Куэсты» в четыре часа, спроси Нерею. Вернулись домой и проспали все воскресное утро до десяти. Мы спим вместе, Унаи. Он не мог выйти из дома, убить Хоту, отвезти тело в Лагуардию и вернуться в Виторию.
— Мог. Это всего шесть часов.
«Конечно, мог. Запросто».
— Не знаю. Могу поклясться, что слышала, что Асьер всю ночь храпел.
— Как, если ты спала?
— Понятия не имею. Правда не знаю. Но он этого не сделал. Точка.
— А что было семнадцатого ноября?
— Когда?
«17 ноября, в четверг. Рано утром. Ты спала дома с Асьером или была за пределами Витории, читала лекции?» — написал я.
Арасели не поняла смысл моего вопроса. Прочитав его, она удивилась, а потом сверилась с органайзером.
— На той неделе я была в Витории и никуда не ездила. А почему тебя это интересует?
«Просто постарайся вспомнить: в ту пятницу рано утром Асьер был с тобой в постели? Или дежурил в аптеке? А может, произошло что-то необычное?»
Арасели еще раз сверилась с органайзером — видимо, там у нее были записаны дежурства мужа. Все это я уже проверил, когда мы с Эсти побывали в аптеке, чтобы оказать ему первую помощь, но хотел понаблюдать за реакцией Арасели — быть может, что-то удастся подметить…
— Нет, у него не было дежурства. Я плохо помню тот день, это было больше месяца назад, но если я его не помню, значит, ничего особенного не произошло. Асьер никогда не уходил в будние дни так рано… Но почему ты не скажешь прямо, откуда столько вопросов?
— Умерла женщина, Ана Белен Лианьо. Ты ее знала?
Я наблюдал за ее лицом, но не видел на нем ни следа какой-либо реакции. Даже удивления или любопытства.
— Нет, понятия не имею, кто это. А что, должна знать?
«Нет, конечно, если вы с мужем не говорите о прошлом», — подумал я.
— Нет, — ответил я вслух. — Мы просто расследуем возможную связь между смертью этой женщины и убийством Хоты, вот и все.
— Только пообещай мне, что если Асьер что-то скрывает, ты меня предупредишь, — попросила она, хотя в глазах ее ничего похожего на просьбу не было.
Взгляд Арасели не был взглядом женщины, которая действительно о чем-то просит; это был прагматичный взгляд тетки, которую голыми руками не возьмешь.
«Не похоже, что вы слишком близки», — отметил я.
— Скажу то, что имею право сказать, договорились? — пообещал я, поцеловал ее в щеку и ушел.
Я торопливо шагал по мощеным улочкам, и дрожащие огоньки свечей освещали мне путь. Этот вечер отлично подходил для спокойной прогулки по Старому городу, но дома было назначено свидание с Альбой, и я ни за что на свете не опоздал бы ни на секунду.
* * *
Через пару часов Эстибалис преподнесла мне очередной сюрприз. Мы с Альбой погасили свет и лениво любовались на зажженные свечи вокруг площади Белой Богородицы, а потом долго резвились у меня в постели.
Эсти звонила на новый мобильный, да так настойчиво, что пришлось ответить.
— Это очень срочно? — спросил я, готовый задушить ее за столь несвоевременное упорство.
— Это очень интересно.
— Хорошо, говори, — подбодрил я ее, не сводя глаз с четырехглавой мышцы Альбы. Да, я парень простой.
— Помнишь, убежавший студент в Сантандере сказал, что Синяя Борода теперь Седая Борода?
— Помню.
— Помнишь, он называл его женоубийцей, как того персонажа с синей бородой?
— Эсти, давай к делу.
— Жена Сауля, Унаи. Жена Сауля Товара погибла в результате весьма необычного бытового несчастного случая. Ее звали Асунсьон Переда, и Милан нашла некролог по случаю ее смерти в архиве «Периодико Кантабро». Я поговорила с Пауланером; он проверит записи в полицейском участке Сантандера, но, учитывая праздники, вряд ли что-то найдет раньше понедельника. Не знаю, что думаешь на этот счет ты сам, но человек, который потерял жену и двух дочерей в расцвете жизни при столь странных обстоятельствах, кажется мне тем, кому есть что нам рассказать.
38. Скользкий склон
24 декабря 2016 года, суббота
Как и каждый год, все члены нашей компании в канун Рождества собрались ближе к вечеру в Старом городе, чтобы выпить по стаканчику глинтвейна.
Несколько лет назад бары, расположенные в центре города, решили возродить традицию, которую виторианцы приветствовали с энтузиазмом: перед Рождеством обычно стояли холода, и глинтвейн с корицей, лимоном, курагой, инжиром и прочими вкусностями пили охотно и с радостью, которая переполняла улицы Старого города и напоминала давно уже оставшиеся позади праздники Белой Богородицы.
На самом деле тот год был особенным. В воздухе витали тревога и напряжение. Неприязненные взгляды, острые локти, которые пихали кого-то из нас, когда мы входили в «Рохо» или «Сегундо»… Моя голова возвышалась над прочей публикой, и незнакомые глаза бесстыдно пялились на меня. Некоторые — ободряюще, другие же — так, словно хотели повесить меня на пивном кранике.
Атмосфера в компании тоже была не фейерверк. Мы переживали потерю Хоты, который в эти дни всегда возвращался домой к ужину навеселе, и много лет кому-то из нас приходилось его провожать, чтобы он не ошибся улицей или подъездом. Но отныне это осталось в прошлом. Провожать Хоту больше не было необходимости. Как же это тяжело, черт возьми…
Герман краснобайствовал больше, чем когда-либо, — он всегда такой, когда выпьет. Его роман с логопедом продвигался на всех парах, и я радовался за них обоих. Только Нерея чувствовала себя в своей тарелке, пересказывая сплетни из газет или собственного квартала. Арасели не явилась, Ксавьер отправился кататься на лыжах, а Лучо, Асьер и я держались подчеркнуто независимо и предпочитали лишний раз обменяться словечком с другими столиками, лишь бы не общаться друг с другом.
Вскоре после того, как мы завалились в «Экстичу», Асьер подкараулил меня в мужской уборной.
— Хотел поговорить с тобой. Пройдемся немного?
— Конечно, — ответил я.
«Я ждал этого, приятель», — добавил я мысленно.
Притихшие и немного подавленные, мы побрели по улице, которую с незапамятных времен называли Скользким склоном, и она того заслуживала: стоило ударить морозцу, и на легком утреннем снежке можно было разбить себе башку, особенно если возвращаешься домой под градусом.
Мы добрались до площади Фуэрос. Я сделал Асьеру знак, и мы поднялись по гранитной лестнице, образовывавшей своего рода амфитеатр, внутри которого можно было спрятаться и поговорить наедине, к тому же с отличным видом на площадь. У наших ног виднелся пустой фронтон и каменный лабиринт, где столько детишек во время игры наставили себе шишки.
Мы с Асьером уселись на самом верху. Во время подъема слегка запыхались и даже вспотели, несмотря на упавшую к вечеру температуру.
— Ты зачем ходил к Арасели? — Асьер спросил с такой яростью, как будто вот-вот меня укусит.
— Работа, Асьер. Ты же знаешь.
— Ты мне очень подгадил. Она со вчерашнего дня не в себе. Что ты ей сказал?
«Давай начистоту: поскольку я знаю, что кое-где ты соврал, я подтвердил твое алиби в дни убийств Аннабель и Хоты», — написал я в блокноте.
— Ты не должен был к ней ходить. Ты ее не знаешь. Ара двулична; на публике она очаровательна и кажется очень уверенной в себе, но на самом деле патологически ревнива. Ты упомянул Ану Белен Лианьо. Арасели ничего не знает об этой истории и понятия не имеет, кто это такая, но теперь она в ярости, потому что я что-то скрываю… Ты выдал меня с головой, чувак.
— Если б ты не лгал с самого начала, я к ней не пошел бы, — отрезал я.
— Я рассказал тебе и твоей напарнице все, что мог. И если вы не предъявите мне ордер, я не думаю, что…
— Прекрати, мы ходим по кругу, — осадил его я.
— Больше я ничего не скажу.
«Ты ударил Хоту, Хота ударил тебя, твоя жена это подтвердила. Я могу как следует пощекотать тебя, Асьер. У меня достаточно улик, чтобы начать действовать через суд. Тебе решать, чувак, но это очень серьезно. Не знаю, хочешь ли ты, чтобы я объяснил подробнее, или тебе все и так достаточно ясно». — Я показал ему написанное и дал время немного подумать.
— Плевать я хотел на Арасели, — пробормотал он себе под нос.
— Лучше объясни мне все сам, Асьер. Все. Начиная с Аннабель Ли.
Асьер задумался, принял какое-то решение, потом заговорил. Я хочу сказать, что никакого эмоционального катарсиса или чего-то подобного у него не случилось, хотя с ним такого и прежде никогда не бывало.
— Это было весной. Хота снова нашел ее, и они начали встречаться. Все по-старому: ах, фотография, а может, попробуешь еще раз, а давай устроим тебе выставку, ах, творческая жизнь… Разве не помнишь, как однажды он снова принялся все фотографировать?
Да, я помнил, Хота стал ужасным занудой — только и знал, что болтал о цифровой фотографии. Я с надеждой думал, что он устал от жизни, которую вел, и решил всерьез заняться чем-то другим. Как я мог связать все это с Аннабель Ли, если никто не вспоминал о ней двадцать четыре года?
— Мне и в голову не приходило думать, что она за этим стоит.
— Однажды я встретил их в баре «Юдизменди». Было заметно, что между ними что-то есть… ну, то что может быть с Аннабель Ли, ты меня понял, ты тоже прошел через это. Мы втроем выпили кофе. Она дала мне номер своего мобильного, когда Хота отлучился в туалет. А я… в общем, я ей позвонил.
«Молодец, Асьер. Очень в твоем духе», — подумал я.
— Ладно, остальное можешь не рассказывать. Это твоя жизнь. Просто скажи мне, кто отец?
— Может быть, Хота, но точно не я, — категорически ответил он. — Мы с Аннабель не спали.
— Не издевайся надо мной.
— Да нет же, правда, я…
Разговор меня утомил. Я схватил Асьера за лацканы куртки и навалился на него так, что его спина повисла над улицей, проходившей в нескольких метрах ниже. Новый статус-кво был очевиден: если я его отпущу, он упадет.
— Не… не валяй… дурака… — прошептал я медленно, очень медленно.
Систематическое вранье друзей детства плачевно сказывалось на моем терпении.
Я снова притянул Асьера к себе. Он, казалось, все понял.
— Да, все у нас было. Но я не могу быть отцом ее ребенка — я принимал меры предосторожности. Я ведь женат, Унаи.
— И все-таки ты можешь им быть.
— Нет, это невозможно.
— А Хота мог, как ты думаешь?
— Мог. Он-то как раз ничего не контролировал, вечно был бухой… В общем, вся эта хрень продолжалась несколько месяцев, но летом нас всех хорошенько встряхнуло дело о двойных преступлениях. Нам с Хотой все это оказалось только на руку: все были заняты чем-то другим, и ни Лучо, ни ты не заметили появления Аннабель. Мы не знали, как вы на нее отреагируете — вдруг снова откроются старые раны…
— Почему ты не сказал, что вы снова с ней встречаетесь? Я все равно узнал бы.
— Ты же меня знаешь, черт возьми. У меня нет воображения, не умею я импровизировать. Чувак, я чуть не помер, когда ты позвал нас всех троих в сад у стены… В четверг Аннабель мне не звонила, но я и вообразить не мог, что она умрет.
«Значит, убийца считает кандидатами в отцы и тебя, и Хоту», — подумал я.
— Как ты думаешь, могла ли она в тот день отправиться с кем-нибудь в горы?
— Аннабель всю жизнь ходила в горы рано утром, выбиралась из Витории ночью, но я понятия не имею, была ли она одна или с компанией.
— А не знаешь, не появился ли у нее какой-нибудь новый приятель?
На мгновение Асьер задумался.
— Не исключено, — отозвался он наконец. — Иногда она говорила о какой-то новой подруге, но подробностей не рассказывала. Ее звали… тьфу, вылетело из головы. Помню только, Аннабель говорила, что та поддерживает ее с того момента, как она забеременела.
— В смысле?
— Она появилась вскоре после того, как несколько месяцев назад Аннабель рассказала про беременность в социальных сетях. Думаю, это какая-нибудь фанатка ее комиксов, связалась с Аннабель, чтобы та поставила ей автограф, они подружились и продолжали встречаться. Мне это показалось странным — Аннабель с бо́льшим удовольствием тусовалась с парнями, чем с бабами. Наверняка у нее появлялись какие-то новые друзья, но со мной она про них не говорила, а я ничего не спрашивал. Кто угодно мог подняться с ней в горы.
— Я не видел на похоронах ни одной подруги.
Асьер пожал плечами:
— Ты же знаешь, я туда не ходил.
— Ты не ходил, но мы все там были.
— А как ты все это объяснил Арасели, а? — вскочил он в ярости. — Я не хотел, чтобы жена задавала мне вопросы, не хотел, чтобы она узнала от вас или от какого-нибудь сплетника на похоронах, что покойница была беременна, и связала концы с концами.
— А деньги? Ты должен мне все объяснить, Асьер.
— Меня так взбесило, когда Аннабель выиграла в эту лотерею… К тому времени я собирался с ней расстаться. Она была беременна; думаю, это ее изменило, она искала стабильности для ребенка, а ждать чего-то от Хоты было бессмысленно. Аннабель настаивала, чтобы я бросил Арасели и ушел к ней, убеждала, что ребенок, скорее всего, мой, хотя мы предохранялись. Она утверждала, что такое случается — уж в ее-то воображении наверняка случалось все, что угодно. Ты же знаешь, какой она была — врала одно и то же, пока ей не начинали верить, и думала, что может убедить кого угодно в чем угодно, и мы всё проглотим. Я хотел ее бросить, я устал от этой истории, от нее самой и от того, что Хота с каждым днем все больше шел вразнос. Думаю, толком он ничего не знал, но что-то подозревал — держался со мной напряженно, разговаривал сухо. Обычно Хота так себя не вел, но он был трусом, у него не хватало смелости спросить меня прямо.
— Значит, ты собирался ее бросить, а она выиграла в лотерею… — напомнил я.
— А ты не помнишь пророчество, которое она выдала двадцать четыре года назад, в лагере?
— Какое такое пророчество?
— Пари, которое мы заключили, когда она заявила: «В тот день, когда умру, я буду богаче тебя».
— Не пудри мне мозги, Асьер. Ты имеешь в виду тот ребяческий треп?
— Тот ребяческий треп осветил мне путь и сделал меня тем, кто я есть. Вот почему я стал фармацевтом, а вовсе не потому, что мне нравится смешивать микстуры. Аннабель поставила передо мной цель, помогла понять, что я не хочу быть похожим на отца-неудачника, не хочу прозябать, хочу зарабатывать бабки. Клянусь, я вспоминал ее слова каждый день с четвертого июля девяносто второго года, когда эта чертова баба их произнесла.
«Эта чертова…» — мысленно отметил я.
— И видишь, как все повернулось. Пари свое Аннабель проиграла. В день смерти она была не богаче меня. Мы были равны, у нас обоих было по полтора миллиона евро в банке.
— Значит, она выиграла в лотерею и отдала тебе часть…
— Я сказал, что брошу Арасели, что перееду к ней, что мы будем семьей, но я прошу у нее доказательства того, что она тоже хочет серьезных отношений.
— Например, общий счет в банке.
— Как ни странно, она не кривлялась. Она не заботилась о деньгах — материальные потребности были у нее как у бомжа, и ей вполне хватало того, что она зарабатывала на комиксах. Она не была материалисткой — целыми днями жила в собственном выдуманном мире, у нее не было времени ходить по магазинам и делать покупки, это для нее было слишком обыденно. Ей не стоило особого труда поделиться со мной этими миллионами.
Я посмотрел на Асьера. Потом посмотрел на часы у себя на запястье.
Дедушка ждал нас с Германом в Вильяверде к ужину. Альба и ее мать ужинали вместе в Лагуардии и пригласили к себе Эстибалис, у которой семьи не было; в противном случае она провела бы рождественскую ночь одна или с нами. Уже половина седьмого вечера, мне пора было идти, но чем дольше я расспрашивал Асьера, тем больше вопросов у меня возникало. Я хорошо его знал — он редко откровенничал, а значит, у меня еще не скоро появится новая возможность поболтать с ним по душам.
— А то, что ты сразу же снял двести тысяч евро, ее не насторожило?
— Ты не поверишь, но мы об этом не говорили, даже не касались этой темы. Скорее всего, она не проверяла ежедневно остаток на счете; к тому же я снял эти деньги в понедельник, а в четверг она была уже мертва.
— Ты хоть понимаешь, насколько подозрительным все это покажется судье?
— А ты понимаешь, что я говорю тебе правду, несмотря на то, что это может мне навредить, — и все равно говорю тебе гребаную правду, Унаи? — сердито буркнул он.
— Что ты собираешься делать с деньгами?
Он задумался. Это меня удивило: холодный мозг Асьера заранее должен был все спланировать.
— Как только ты закончишь свое расследование, поймаешь виновного и никто не будет больше меня подозревать, я расстанусь с Арасели. Сниму со счета свои миллионы. К счастью, мы поженились на условии раздельного владения собственностью, и она не сможет ни на что претендовать. На эти деньги я рассчитаюсь с долгами и возьму тайм-аут, чтобы переосмыслить свою жизнь.
— Не думал, что тебе это нужно. Ты выглядишь таким…
«Самодовольным», — мысленно закончил я фразу.
— Я не знаю, хочу ли и дальше быть фармацевтом. Аптека — всего лишь способ зарабатывать, а это становится все труднее. Не хочу тратить время и силы, заклеивая пластырем пробоины в тонущем корабле. Может, закрою обе аптеки и вложу деньги в какое-то новое дело… А может, буду управлять своим имуществом до выхода на пенсию… Не знаю пока. В этой жизни мне хотелось только денег, чтобы жить по-человечески, а не прозябать, как отец, и Аннабель мне их дала. Забавно, правда?
Этого было достаточно, более чем достаточно для моих ушей. Допрос подошел к концу. В желудке тянуло — из-за вина или из-за того, что я только что услышал от Асьера…
— Ладно, я узнал достаточно. Можешь идти, Асьер.
— Да, пойду-ка я, пожалуй. Так будет лучше, — сказал он, встал и начал спускаться по ступенькам. — Знаешь, что я скажу тебе, Кракен? Ты испортил мне глинтвейн, а заодно этот чертов сочельник. Пойду домой, Арасели и родители меня заждались. Счастливого Рождества.
Некоторое время я наблюдал, как угрюмый Асьер спускается по лестнице и лавирует между пешеходами, спешащими домой, чтобы готовить семейный ужин, самый важный в году.
Я не знал, что делать дальше — защищать ли Асьера, который запросто мог стать следующей жертвой, или просить у судьи ордер на арест, потому что у моего друга имелись мотивы и достаточно хладнокровия, чтобы собственными руками убить Ребекку, Аннабель и Хоту.
39. Гора До́бра
15 июля 1992 года, среда
Между четырьмя членами компании росло напряжение, которое сказывалось в мелочах.
— Эй, можешь дать бритву?
— Не, у меня кончились.
Ложь.
Крошечные стычки, трение, раздражение — пока еще невысокая стена, растущая между ними.
Доверие, шутки, открытость — все это осталось в прошлом. Прежняя близость угасала по мере того, как проходили дни, и четверо друзей, разинув рот, взирали на нимфу, поселившуюся у них в спальне, на существо из иного мира, куда более интересного, чем тот, который они знали до встречи с ней.
Унаи с беспокойством наблюдал за своим приятелем Хотой, потихоньку разводил ему вино водой, старался увести подальше от напряженной атмосферы, где обитала Аннабель и некогда верные друзья неразлучной команды.
Лучо добавлял огня. Только и слышалось: «Кракен, Кракен»… особенно если рядом была Аннабель Ли.
Сауль каждое утро наблюдал за повторяющейся сценой и в середине недели все-таки решил разрядить обстановку. Как-то под вечер он предложил им съездить в Пуэнте-Виесго под предлогом того, что где-то в тех краях расположено множество кантабрийских городищ. Пока они поднимались на Добру, он рассказывал про название этой горы, которое на самом деле — теоним, то есть происходит от имени божества, кельтского Дуброна, и означает «место, где много воды». И что неподалеку нашли алтарь местного бога Эрудина.
А еще он потихоньку следил за Хотой, который болтал с Ребеккой, и ему это не нравилось. Они что, касаются друг друга руками? Сауль плохо видел их со своей точки и немного ускорился.
Стоял душный июльский вечер. Сауль, сделав несколько быстрых шагов вверх по тропинке, воспользовался тем, что Унаи шагал рядом, чтобы поговорить с ним по душам.
— Вижу, тебя задевают шутки твоего друга, — начал он.
— Я не люблю прозвища, — ответил Унаи. — За ними всегда прячется злоба.
— Ты явно не из тех, кого дразнят в школе, правда?
— Меня — нет, а брата дразнят. У меня есть младший брат, Герман. Ему одиннадцать, и у него ахондроплазия.
— То есть он карлик?
— Можно и так сказать.
— И тебе приходилось его защищать?
— Проблема не в том, должен ли я защищать его или нет. Рано или поздно меня не окажется рядом, и ему придется защищаться самостоятельно, понимаешь?
— Понимаю.
— Терпеть не могу прозвища, — повторил Унаи. — Это зло.
— Твое новое имя — не прозвище, а тотем.
— Что?
— Древние тоже носили такие прозвища. Выбирали животное, чьи лучшие качества хотели бы перенять, и делали его своим тотемом. Сделай то же самое — носи свое прозвище с гордостью.
— Кракен — это кальмар, а я не похож на кальмара.
— Во времена Средневековья это животное считалось мифологическим. Его можно встретить в портуланах
[40] и бестиариях, подобно морским змеям или Левиафану. Он появляется в скандинавских текстах, в «Эддах», которые читали скальды или поэты-викинги. А сейчас, тысячу лет спустя, вдруг выяснилось, что эти звери существуют. Их выбрасывает на берег даже здесь, в Кантабрии. Необыкновенное животное, упрямое, живучее, невероятной природной силы, которую ему не нужно демонстрировать. Это имя не кажется мне тяжким бременем.
«Что ты знаешь о моей жизни», — с горечью подумал Унаи.
И это было правдой. Ни Сауль не знал о жизни Унаи, ни Унаи не знал о жизни Сауля.
Оба продолжали подъем молча, исподволь следя за парой, которая двигалась в нескольких метрах впереди. Сауль следил за Ребеккой, а Унаи — за своим другом Асьером, о котором он беспокоился после сцены в Гастелугаче.
* * *
Не склонный к откровениям, Унаи все же выбрал подходящий момент, и когда они наконец достигли вершины Добры и уселись передохнуть, заметил, что свидетелей поблизости нет, и подсел потихоньку к добряку Хоте.
— Слышь, ты в порядке? — спросил он.
— В порядке.
— А как же Аннабель и Асьер?
— С моей стороны это был чистый трах, у нас больше ничего не было. Что же касается Асьера… пусть пользуется. Долго они не продержатся.
— Я тоже так думаю. Не похоже, чтобы они занимались любовью; скорее, это напоминало ненависть. Какая уж там любовь… Нет, конечно, нет. Хотя беспокоит меня не Асьер — он тверже камня, чего с ним сделается? Я беспокоюсь о тебе… Ты правда в порядке? Можешь мне все рассказать.
— Хорошо, я расскажу тебе, Унаи. Аннабель Ли переметнулась к Асьеру так быстро, что не успела как следует меня зацепить. Конечно, я был разочарован, не буду отрицать. Но вчера я разговаривал с мамой, и она сказала, что отцу стало хуже. А я здесь, развлекаюсь… Я сказал, что поеду в Виторию, а она принялась меня разубеждать, чтобы я не сходил с ума, что она все контролирует, чтобы я как следует набрался сил перед тем, что ждет нас обоих дальше, что по ночам она дежурит в Чагорричу. Она права. Мне здесь хорошо, я набираюсь сил, чтобы… Только никому не говори, Унаи, но я не собираюсь поступать на архитектурный.
— Что?
— Серьезно, не собираюсь. Я хочу быть фотографом и заниматься искусством.
Унаи провел пальцами вдоль носа.
— Ты уверен?
— Я никогда не чувствовал себя лучше, чем сегодня утром, когда отправился в Сантильяну и получил проявленную пленку. Ты должен увидеть эти фотографии. В жизни не подумал бы, что способен сотворить такое. В них есть сила, которая… не знаю, в них как будто я сам. Это сложно объяснить. Враждебный мир, чувство, что ты взаперти… все есть в этих фото. Главное — увидеть. Я буду фотографом, Унаи. К черту планы и это дурацкое строительство.
— К черту так к черту, — согласился Унаи, радуясь и тревожась одновременно.
* * *
Несколько часов спустя Унаи сидел в одиночестве в их общей комнате. С первого этажа доносились голоса людей, накрывающих на стол и расставляющих тарелки и столовые приборы.
Он почувствовал тяжесть шагов — кто-то поднимался по лестнице.
Он знал, что это она, — никто не двигался так, как она, по этому многовековому дому.
— Так значит, ты теперь с Асьером, — заметил Унаи, увидев, что вошла Аннабель Ли, и сделал вид, что сосредоточенно складывает джинсы.
Она посмотрела на него, как на маленького ребенка, — возможно, таковым он и был для этой старушки, выглядящей как подросток.
— Разумеется, я сделала это не для того, чтобы помирить их, если ты это имеешь в виду. Меня не беспокоит их враждебность; наоборот, она помогает поддерживать форму.
Унаи сжал губы. Он не понимал, как ей это удается, но Аннабель Ли всегда сбивала его с толку. Она поддерживала в его душе постоянное чувство неопределенности, и, что самое худшее, он становился все более зависимым от нее.
— И что? — настаивал Унаи; он просил, он требовал разъяснений — «объясни мне, чтобы я понял».
— Я доказала ему, что он тоже уязвим.
— В каком смысле?
— В таком, что появится кто-то вроде меня и взорвет к чертям весь ваш мир. Все вы уязвимы.
— Ты говоришь так, будто знаешь меня всю жизнь, — раздраженно возразил он.
— Я действительно знаю тебя всю жизнь, дорогой Унаи. Теперь, когда мы расчистили территорию и твои друзья вышли из игры, ты выслушаешь меня? Можем ли мы вернуться к нашей истории там, где ее оставили?
— Видишь ли, дорогая Аннабель Ли, это так не работает.
И Унаи зашагал вниз по лестнице; сердце же его перекачивало в этот момент гораздо больше крови, чем следовало.
40. Синяя Борода
26 декабря 2016 года, понедельник
В понедельник после праздников мы с Эсти встретились, чтобы поговорить. Накопилось много дел, пора было все обсудить. Я заехал за ней в ее квартиру в доме № 1 на Портал-де-Кастилия, которую она снимала с тех пор, как рассталась со своим бывшим. Эстибалис не нашла ничего лучше, чем поселиться в доме, известном как самое узкое здание во всей Витории. Как будто твердо решила быть одна, и этим выбором желала заявить миру, что прекрасно чувствует себя в квартире, рассчитанной ровно на одного.
Мы молча прошли до Флориды и углубились в парк, где, как обычно в это время, были выставлены куклы в натуральную величину для рождественского вертепа.
Начались отпуска и каникулы, и целые семьи с детьми прогуливались среди фигур прачек, гончаров и овец. Фотографировали римского легионера и искали Ирода, чтобы сделать с ним селфи.
Мы спрятались от гуляющих в укромном уголке позади здания парламента, где убежищем нам служила каменная скамья, имитирующая ствол дерева.
Эсти пришла в футболке, на которой можно было прочитать: «Позаботься о том, чтобы быть цельным, и все придет к тебе само. Лао Цзы».
— Что это? — спросил я.
— Рождественский подарок Альбы.
— Она теперь твоя гуру?
— Увидела эту майку, ей понравилось, вспомнила обо мне и подарила за рождественским столом, вот и все. — Эсти пожала плечами.
— Вот уж действительно, дружба движет миром… Что ж, очень рад, — ответил я. — Как прошел ужин?
— Все было мило, тихо и уютно… По-семейному. Ее мама приняла меня как свою младшую дочь. Она очень спокойная женщина. Такое впечатление, что она нарочно стала такой после всего, что случилось. Постепенно пришла в себя, а потом решила видеть мир именно такими глазами: спокойными… Ничего общего с тем, какой была моя мать.
— Беспокойная, как ты?
— Слабая.
Эсти явно хотелось сменить тему.
— Общался с Асьером? — спросила она.
— Да.
Я рассказал ей обо всем, что услышал от Арасели и Асьера, о том, что у него есть алиби в утро обоих убийств, если только Арасели ничего не скрывает и не лжет ради спасения мужа. Потом рассказал об отношениях Аннабель Ли с двумя моими приятелями.
Долгие объяснения полностью меня исчерпали, хотя обычно я предварительно их репетировал, доводя практически до совершенства.
— Если Асьер признался, что оба они спали с этой женщиной, как бы он ни отрицал свое отцовство, отцами могут быть оба. Попросим судью Олано разрешить нам провести ДНК-тест с использованием органического материала, который доктор Гевара извлекла из плода Аны Белен Лианьо, и сравним его с ДНК Хосе Хавьера Уэто, — прокомментировала Эсти, сосредоточенно следя за моей мучительной речью.
«Думаешь, это надо? — написал я. — Один из потенциальных родителей мертв, а другой не имеет отношения ни к одному из преступлений; у нас нет ни одного физического доказательства того, что он бывал в тех местах, зато есть показания его жены, подтверждающие алиби».
— Нам бы очень помогло, если б отцом ребенка действительно был Хота. По крайней мере, твой друг Асьер оказался бы вне потенциальной опасности.
— Это зависит от того, насколько убийца в курсе таких подробностей, — заметил я. — В любом случае продолжай начатое. Поговори с Альбой, пусть запросит ордер. Расследование должно продвигаться.
Затем я рассказал ей о таинственной подруге, с которой Аннабель Ли общалась в последнее время и которая появилась в социальных сетях, когда та объявила о беременности.
Эсти что-то записала — и решила поручить Милан поиск возможных кандидатов. Та мониторила аккаунт Аннабель с самого начала расследования и любую улику нашла бы быстрее, чем кто-либо из нас.
— Поговорим о смерти жены Сауля. Пауланер уже рассказал тебе о несчастном случае? — спросил я.
— Да, почти сразу. Странная и очень печальная смерть: Асунсьон Переда Аргуэсо ушла рано утром прогуляться в окрестностях их шале на побережье Кантабрии. Было еще темно. В докладе сказано, что Сауль был дома и спал, а Ребекка, их дочь, которой было тогда двенадцать лет, на выходные уехала с ночевкой к тете по материнской линии, сестре Асунсьон Переды, с которой была очень близка.
— Почему ты говоришь, что ее смерть была «странной»?
— Очевидно, жена Сауля упала в колодец, находившийся вровень с землей на одном из полей в окрестностях шале. Полиция пришла к выводу, что она его не заметила, поскольку было еще темно. Споткнулась, упала в колодец и при падении ударилась головой о стену, а затем частично погрузилась в воду. Колодец был узким, всего метр двадцать в диаметре и шесть метров в глубину. Когда Сауль проснулся, заметил ее отсутствие и вызвал полицию и соседей, чтобы отправиться на поиски, супруга уже умерла.
Эсти выразительно умолкла, словно ожидая моей реакции или желая услышать от меня что-нибудь умное.
— Ммм… ты ничего не заметил? — спросила она с загадочным видом.
— А что я должен был заметить?
— Женщина в колодце, захлебнувшаяся в воде… неужели ты не видишь параллель с остальными жертвами?
— На сегодняшний день это случайная смерть; жена Сауля не была жертвой убийства, — напомнил я.
— Унаи, не беси меня. Это же настоящая семейная драма — сперва умирает жена, затем дочь, а теперь покончила жизнь самоубийством еще одна его дочь, приемная!
«А что тут такого? Да, Эсти, семейная драма. Посмотри на свою семью, посмотри на мою. Называй это драмой, если хочешь, а лучше признай, что жизнь иногда бывает очень подлой. Но Сауль — не тот человек, который способен на подобную дикость, тем более по отношению к дочери и Ане Белен». — Все это мне пришлось написать — у меня и так голова шла кругом.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что я с ним жил. Он был очень чутким, он действительно о нас заботился. Ради Ребекки готов был на все. Он явно не притворялся.
Эстибалис встала — она принадлежала к тому типу людей, которые не выдерживают долгого сидения и неподвижности. Теперь она расхаживала взад-вперед по мосту и не знала, верить мне или нет. Ей трудно было мне верить, и она предпочла сомневаться.
— Раз так, несчастный он мужик. Ну и досталось ему… — сдалась она наконец. — А может, кто-то сознательно ему гадит, а он почему-то молчит?
— Не представляю, кто это может быть. Его чванливая сестра или какой-то завистник в университете? А может, всему виной интрижка с замужней коллегой?
— Вот и я не знаю, — проговорила Эсти и снова уселась рядом со мной, сосредоточенная на своих мыслях. — Он невероятно привлекательный и харизматичный тип, а сексуальности в нем по самую макушку. Ты видел, как на него пялятся студентки? И он это знает. Не женился повторно, хотя овдовел уже более двадцати пяти лет назад. При этом ему совсем не идет образ безутешного вдовца или монаха.
— Наверняка были какие-то истории, как и у всех нас. Просто он сдержанный парень. Однако это не делает его подозрительным.
— И все-таки кто-то обмолвился насчет женоубийцы. Да еще эта кличка — Синяя Борода… Я уже говорила со студентами. Ты слышал когда-нибудь настоящую историю о настоящей Синей Бороде? От нее мороз идет по коже.
— Честно говоря, нет; а что, это важно?
— По крайней мере, она по-своему любопытна. Синяя Борода — персонаж из сказки Шарля Перро, написанной в семнадцатом веке. В ней рассказывается об одном богатом человеке, прославившемся благодаря густой синей бороде. Он женился то на одной, то на другой, несмотря на свою темную славу: стоило ему жениться, как вскоре он становился вдовцом. Его последняя жена нарушила запрет — не входить в потайную комнату. Вошла и увидела висящие тела предыдущих жен. В последний момент ее спасли братья, получившие просьбу о помощи. Прежде всего в этой сказке наказывается женское любопытство, как и в притчах об Адаме и Еве, жене Лота или Пандоре…
— Очень интересно, — подбодрил я Эсти.
— Хуже всего то, что рассказ Перро — адаптация реальной истории Жиля де Ре, французского барона, родившегося около тысяча четыреста пятого года в Бретани. На поле боя он был непобедим, покровительствовал Жанне д’Арк… Но я покопалась в его истории в свете криминологии двадцать первого века — это действительно была психопатическая личность, страдающая тяжелой формой шизофрении.
Бабушка, ведущая за руку внучку, прошла в двух шагах от нас, и Эсти умолкла, пока они не скрылись в гроте Младенца Иисуса.
— Существует теория, что Жиль де Ре участвовал в Столетней войне, чтобы удовлетворить свои инстинкты: ему нравилось убивать, он любил чужие страдания, — продолжала она. — Во Франции он стал героем, но когда сожгли Жанну д’Арк, его как будто прорвало, начался темный период. Он совершал ритуальные жертвоприношения, в деревнях вокруг замка Тиффож годами исчезали крестьянские дети, которые так и не были найдены. Дети пропадали сотнями. Убийства и похищения людей не прекращались до тех пор, пока не вмешалась церковь и епископ Нантский не приговорил барона к смерти. В итоге его повесили и сожгли на костре, что, кстати, очень напоминает Тройную Смерть.
— Не зацикливайся на этом, — предупредил я.
— Расскажу тебе о пытках, которым де Ре лично подвергал этих мальчиков и девочек; он сам в них потом признался. О них известно благодаря сохранившимся судебным протоколам. Выключи эмпатию, а то ночью не уснешь.
Я выключил — по крайней мере, мне так показалось.
— Ладно, рассказывай.
И Эстибалис рассказала то, что я готов был услышать, а также и то, чего не желал бы знать вовсе.
Это было подробное повествование о том, на что способен человек только из-за того, что наделен физической силой и властью.
Предпочитаю опустить детали. Они попросту ни к чему.
Рассказ о настоящей Синей Бороде произвел на меня тягостное впечатление.
То, что некто пытал, насиловал, расчленял и убивал множество детей в течение восьми лет, пользуясь полной безнаказанностью, причем происходило это во Франции пятнадцатого века, оскорбляло мое сознание абсолютной вседозволенностью, которую обеспечивали преступнику тогдашние правители. Никто не обращал на него внимания, власти бездействовали.
Не делал ли я теперь то же самое?
Так или иначе, я никак не ограничивал виновника стольких смертей.
К тому же сейчас столкнулся с одним из моих самых застарелых заблуждений: доверием к хорошим людям.
Я с самого начала не хотел ссориться с Голден Герл. Несмотря на предупреждение Матусалема, проходили дни, а я усердно избегал встречи лицом к лицу с той, которую знал не по аккаунту в соцсетях, а как человека, которому столько раз смотрел в глаза, с которым разговаривал…
Пришло время вернуться в Кантон-де-лас-Пульмониас.
41. Кантон Пульмониас
26 декабря 2016 года, понедельник
Я хотел застать ее врасплох и, предвидя, что она способна отследить мои перемещения по взломанному мобильному телефону, оставил его дома и отправился в ее берлогу с новым устройством, спрятанным во внутреннем кармане пальто. Я действовал так, будто Голден действительно опасна…
Похоже, все мы давно уже превратились в настоящих параноиков и подозревали даже статуи на улице Дато.
Я прошел через Старый город, размышляя о том, как лучше начать разговор, и наконец углубился в сады возле ее дома, расположенного в Кантоне-де-лас-Пульмониас: спрятанные во внутреннем патио, они сохраняли холод покруче любого холодильника, и снег, оставшийся после недавнего снегопада, так и белел на живых изгородях.
Это был безмятежный идиллический пейзаж, настоящий городской оазис; он подействовал на меня благотворно, помогая успокоить нервы и стереть страшные образы, которые Эстибалис посеяла у меня в памяти своими историями об этой чертовой Синей Бороде.
Если б кто-то сказал, что в таком мирном месте находится генеральный штаб одного из самых легендарных компьютерных пиратов Европы, я попросту не поверил бы.
Я постучал в дверь костяшками пальцев. Было слышно, как Голден ковыляет по коридору, подволакивая оперированную ногу.
— Да?
— Это Унаи; мне нужна твоя помощь. Думаю, карта снова доставляет мне неприятности, — обратился я через дверь с заранее подготовленной речью.
Несколько секунд Голден размышляла, наконец решилась и открыла.