Судьба. Интуиция. По всему телу Шаны теплой рекой медленно разлилось блаженство. Она уже давно не испытывала ничего подобного.

Счастье.

Какое чуждое понятие!

Ускорив шаг, Шана подошла к Араву и попыталась было его обнять…

Но он отступил назад. Поднимая руки.

Одного этого хватило Шане, чтобы понять: что-то случилось. Волосы у нее на затылке встали дыбом. Счастье внезапно начало трещать и рассыпаться под тектоническим напряжением внезапной тревоги.

– Привет, – сказал Арав. Вид у него был грустный.

– Привет.

– Я должен тебе кое-что сказать.

– Я тоже должна тебе кое-что сказать. И не одну вещь, а две. Может быть, даже больше. Я тебя люблю. Это первое. Я понимаю, что, наверное, мне еще рано это говорить и, может быть, это тебя страшно напугает, но… ха-ха, блин, если это тебя страшно напугает, мой мальчик, у меня для тебя плохие новости…

– Шана, пожалуйста…

– Нет, молчи, я должна высказаться, потому что теперь мне стало страшно, что ты уже знаешь то, что я собираюсь тебе сказать, и вот почему ты так на меня смотришь.

– Нет, я…

– Я беременна.

Все те слова, которые собирался сказать Арав, внезапно оборвались, отсеченные этим признанием, подобным удару топора палача: «я беременна».

– От тебя, – уточнила Шана.

– О господи… – пробормотал Арав.

– Если честно, я ждала другого ответа.

– О господи, господи!.. – Арав принялся расхаживать взад и вперед, вцепившись руками в свои иссиня-черные волосы. – Твою мать, о, твою мать!..

– Арав, сейчас… понимаю, время сейчас непростое, но я надеялась, что это известие тебя обрадует. Ты можешь ничего не делать. Ты можешь остаться в стороне. Ребенок… просто сделай вид, что я тебе ничего не говорила. Блин! Я такая дура, твою мать! Я полагала… я полагала, ты обрадуешься. Я сначала расстроилась, но затем обрадовалась и… глупая девчонка, твою мать, я такая дура! Я оставлю тебя в покое.

Она развернулась, собираясь уходить.

– Подожди! – остановил ее Арав, и его голос прозвучал горестным запинающимся блеянием.

Шана старательно избегала смотреть ему в лицо.

– Все классно, – только и сказала она дрогнувшим голосом. – Так ты и должен был к этому отнестись. Я возвращаюсь к костру.

– Я болен, – сказал Арав.

Тут Шана обернулась.

– Что? Чем болен?

– Мазок. Мой мазок. Он показывает, что у меня… у меня «белая маска».

– Нет, этого не может… – Шана рассмеялась. В ее смехе не было веселья – это какой-то абсурд, этого не может быть. – Ты только посмотри на себя. У тебя нет… нет никакого белого налета вокруг носа и губ. Ты даже не чихаешь. Ты здоров. Арав, ты совершенно здоров!

– Нет, я определенно не здоров. Я еще не заразен, но уже болен. Мазки не ошибаются. Болезнь здесь. Внутри меня. И я… я не знаю, что мне делать.

Шана шагнула к нему.

И снова Арав отступил назад.

– Я болен! – взревел он, и голос его растрескался, словно тонкий лед под ногами. Этот звук долгими отголосками разнесся над песчаным пляжем. – Шана, я не могу рисковать. Ты не должна заболеть, особенно… о господи, особенно если ты беременна.

– Что ты собираешься делать?

– Я уезжаю.

– Ты не можешь уехать от меня.

– Я должен от тебя уехать. Я один раз чихну, кашляну – и это может стать для тебя смертным приговором. Ты понимаешь? Это убьет тебя и… – Он понизил голос. – И ребенка.

– Арав, пожалуйста! – Шана почувствовала, как у нее наворачиваются слезы. Ее голос затрещал, разрываясь по швам. – Ты должен остаться!

– Береги свой телефон. Я буду звонить. – Арав попятился от наступающей на него девушки. – Я тебя тоже люблю. Извини! Извини!

Развернувшись, он бросился бежать со всех ног к прицепу ЦКПЗ.

Отвергая все порывы, Шана не последовала за ним. Она бессильно свалилась на песок, под безучастными звездами.

* * *

Дальше движение времени стало странным. Горе накатилось болезнью, безумной лихорадкой. Шана полностью отдалась ему. Где-то в подсознании теплилось воспоминание о кратком мгновении надежды и счастья – «Несси здесь, я люблю, у меня будет ребенок». Она расплакалась. К ней подошли Марси и Мия. Они подняли ее на ноги, и Шана почувствовала, как ее прорвало: «Арав болен, а я беременна». Подруги обняли ее. Ей было одновременно тепло и холодно. Мия и Марси поддерживали ее, но в то же время она находилась в свободном падении. И тут вернулся Пит Корли.

– Он не болен! – сказал Пит, и на какое-то мгновение Шане показалось, что он имеет в виду Арава, но затем Корли добавил: – Мой парень, Лэндри. Он здоров, и он приезжает сюда, чтобы идти вместе с пастухами… постойте, что с ней?

С ней. Он имел в виду Шану. Мия и Марси шепотом рассказали ему то, что им было известно.

– Блин! – пробормотал Пит. – Твою мать, Шана, я тебе сочувствую!

Во фразу незваным гостем вторгся его ирландский акцент, и тут он сделал то, чего Шана от него никак не ожидала – она считала его самовлюбленным «нарциссом», полностью сосредоточенным на себе самом и на том, что думает о нем окружающий мир, – но Пит взял ее за руку, как это сделали Марси и Мия. Он ничего не сказал. И ни о чем не попросил.

Как-то незаметно для себя они оказались у самой кромки воды. Океан набегал на берег и откатывался назад, пробивающийся сквозь тучи лунный свет освещал кромку прибоя. Шана была признательна своим друзьям за то, как те отнеслись к ней. Они были честными. Никто не говорил ей, что все будет хорошо. Разве они могли это сказать? Это была бы ложь, откровенная и жестокая, как если б человека, стоящего прямо на пути у мчащегося грузовика, уверяли бы в том, что тот его не собьет, проедет сквозь него, не беспокойся, не беспокойся…

И тогда Пит сделал то, что у него получалось лучше всего, – спел песню.

Это была не его песня. Это был вообще не рок-н-ролл; эту песню никто из женщин не знал. Это была старинная ирландская баллада, и в ней явственно прозвучал мягкий акцент Пита.

Как приятно было гулять вдоль залитого солнцем ручьяИ слышать голубиные крики под лучом утреннего солнца.Там, где дрозд и малиновка соединяют свои сладкие голосаНа берегах реки, текущей мимо Мункойна.Теки, прекрасная река, неси свои воды,Над которыми разливается чарующее пение жаворонка.На твоих зеленых берегах буду гулять я, там, где впервые встретилТебя, прекрасная Молли, роза Мункойна.О Молли, дражайшая Молли, у меня разрывается сердцеОт мысли, что мы должны расстаться навеки.Я буду думать о тебе, Молли, пока солнце и луна светятНа берегах реки, текущей мимо Мункойна…

После чего он ушел, но женщины остались. Марси, обхватив Шану своей сильной рукой, крепко прижимая ее к себе. Мия, у нее за спиной, нежно расчесывающая ей волосы, растрепанные морским бризом.

Затем Пит вернулся, но уже не один.

Рядом с ним стоял отец Шаны. Он печально посмотрел на нее, и она бросилась к нему. И он крепко обнял ее, тогда как остальные трое растворились в темноте, оставив ее вдвоем с отцом. Она плакала у него в объятиях, готовая упасть. Он поддерживал ее, не произнося ни слова.

55

Выхода нет

ВОПРОС: Слышали прикол насчет грибов?
ОТВЕТ: Им нужно время, чтобы стать тобой[107].
Граффити на шумозащитном экране вдоль автострады И-95

7 СЕНТЯБРЯ

Ико-Лейк, штат Индиана



Левая рука Мэттью распухла. Она стала красной, цвета вареного рака. Любое движение причиняло боль – когда Мэттью шевелил рукой, задевал ею обо что-то, когда просто дул на нее. Кости были сломаны, это он знал. И они никогда не срастутся правильно, если он и дальше останется взаперти в этом бункере.

Мэттью должен был чем-либо заниматься. В противном случае он думал только об Отом и Бо. О своем сыне, который пропал без него. О своей жене, которая умерла без него.

Мэттью рассеянно повторял все то, что делал, когда только оказался здесь: носился по тесному помещению, словно голодная крыса, искал отверстия от болтов, в которые можно было бы протиснуться и спастись бегством. Как будто это было бы так просто: найти подземный проход под плакатом, потайную дверь в бетоне, забытый кем-то сотовый телефон, по которому можно позвонить и вызвать помощь… Мэттью воображал себя Ангусом Макгайвером[108], который наконечником шнурка отопрет замок своих кандалов. А может быть, он разобьет компьютер и с помощью химикатов из аккумулятора соорудит бомбу и взорвет засов – бабах! Или когда кто-нибудь спустится его проведать, он набросится на него, словно опытный убийца, обмотает цепью ему шею и будет давить туже и туже, до тех пор пока изо рта не вывалится язык и сухожилия на шее не натянутся лебедочными тросами…

Лежа на койке, Мэттью поежился. Не потому, что этот образ был гротескным, а потому, что он ему очень нравился. Он страстно желал этого. Он не убийца. Он не Макгайвер. Но он хотел им быть. И хотел убить всех этих людей.

Для него это чувство было внове.

Этот гнев.

Эта бешеная ярость.

Это было чистой воды безумие. Рожденное не Светом Господним, а каким-то глубинным мраком. Однако Мэттью не видел ничего, кроме этой непроницаемой темноты у себя в душе. Хуже того, он не видел Бога, который направил бы его на путь истинный. Не ощущал ничьего присутствия свыше. Только иллюзию. Иллюзию, за которую пастор цеплялся так, как утопающий хватается за плавающую на поверхности доску, чтобы удержать голову над водой.

Мэттью забывался сном и снова просыпался. Рука у него ныла. Ему виделись кошмарные сны – он их не запоминал, но все они оставляли в нем что-то, что-то затхлое и зловонное. Наконец пастор проснулся, уверенный в том, что на нем кто-то сидит верхом.

Однако он был один.

По крайней мере, один в этом подземелье. Где-то вверху над ним слышались звуки: какое-то движение, ворчание двигателей, неразборчивые отголоски чьих-то криков. Грубые «ха-ха-ха» чьего-то хохота. Стук захлопнувшейся двери машины. Хруст автомобильных покрышек по щебенке. Звуки доносились со всех сторон – сверху, справа, слева. Много машин. Много людей.

Но что это означало?

56

Мост

РЕЙЧЕЛ МЭДДОУ: Прежде чем мы начнем, Крис, позвольте задать вам вопрос: у нас в ноябре будут выборы?
КРИС ХЕЙЕС: Тут вопрос нужно ставить так: в ноябре Америка еще будет существовать?
«Шоу Рейчел Мэддоу», телеканал Эм-эс-эн-би-си, 7 сентября

8 СЕНТЯБРЯ

Мост через Кламат-Ривер, штат Калифорния



Бенджи сделал вдох полной грудью. Воздух был чистый. Никакого запаха гари. Под мостом мягко шумела река.

Путники должны были появиться здесь где-то через час. Бенджи взял за правило отправляться вперед на разведку, что и привело его сюда, к этому мосту. По дороге ему встретились несколько разбитых машин. Но ничего более серьезного.

Мост был переброшен через реку Кламат-Ривер. Вдоль обоих берегов тянулись лесистые холмы с высокими черными соснами, устремленными к грифельно-серому небу. С обеих сторон мост охраняли позолоченные изваяния медведей – часовые, стерегущие въезд. Бенджи рассудил, что с ними обязательно должна быть связана какая-нибудь история, и решил непременно это выяснить, хотя бы потому, что ему нужно было чем-либо отвлечься.

Телефон здесь ловил сигнал сети. Слабый, но все-таки ловил. (И тут у Бенджи мелькнула мрачная мысль: если человечество умрет, как долго еще будет работать сотовая связь? Интернет продолжит функционировать, даже несмотря на то что обезлюдеет? Спутники будут по-прежнему кружить на орбите, поддерживая работу сетей связи для людей, которые давно умерли и сгнили?) Он тряхнул головой, прогоняя прочь эту мысль. Войдя в поисковую систему, выяснил, что действительно существует одна сомнительная легенда, связанная с этими золотыми медведями.

Похоже, медведи, установленные здесь в пятидесятых годах прошлого века, изначально не были золотыми. Однажды утром местные жители, проезжая по мосту, обнаружили, что медведей выкрасили золотой краской. Прибывшая на место дорожная полиция смыла краску скипидаром, однако что произошло на следующее утро? Медведи снова стали золотыми. Так продолжалось снова и снова, одну неделю за другой. Золотую краску снимали, но она неизменно возвращалась опять. Патрульные пытались следить за медведями, однако, как только они засыпали или куда-то отъезжали, медведи снова покрывались сияющим золотом.

Наконец местные жители сдались. И медведи остались золотыми.

Через много лет выяснилось, что сверхъестественные силы были тут ни при чем. И случившееся не было делом рук одного человека – тут поработал клуб «Золотой медведь», группа людей, которые старались сделать города чистыми, попутно занимаясь тайной благотворительностью. Это они решили снова и снова красить медведей золотой краской. Единственное их правило заключалось в том, чтобы не соблюдать никаких правил. Счастливая анархия. Радостное неповиновение. Делать мир лучше просто так, только чтобы это делать.

Бенджи эта легенда понравилась.

Но она также навеяла грусть. Он вдруг подумал, как легко сбросить со счетов людей, объявив их исключительно отрицательной силой – оказывающей ужасное влияние на окружающий мир и друг на друга. В мире живет зло. Войны и ужас. Насилие и мучения. Однако Бенджи также знал, что статистически плохих людей в процентном отношении очень мало – и только кажется, будто их много, потому что так обстоит дело. Точно так же одно недоброе замечание может омрачить прекрасный день или кучка мышиных испражнений способна испортить замечательную трапезу.

Бенджи верил, что в основе своей люди хорошие. Порой они бывают ленивыми. Быть может, безграмотными или сознательно безрассудными. Но хорошего в них гораздо больше, чем плохого.

А это означало, что они не заслужили такой участи. Сегодня утром Бенджи даже не смотрел новости, однако и без этого можно было легко понять, что число умерших неуклонно растет. Он простоял на мосту уже больше десяти минут, и за это время мимо не проехало ни одной машины. Люди старались не выходить на улицу. По пути ему встретились дома с заколоченными фанерой окнами, наспех обнесенные заборами, сооруженными из того, что оказалось под рукой. Выведенные баллончиками с краской надписи грозно предупреждали: «Уходи прочь, или умрешь!» Иногда Бенджи видел людей, бродящих с потерянным видом. У некоторых уже проявлялись характерные симптомы «белой маски»: губы, ноздри и глаза, покрытые маслянистым порошком патогена.

Скоро начнется разгул насилия.

Уже появились сообщения о первых случаях: вчера вечером Бенджи услышал по радио рассказ о женщине, которая, обнаружив дома постороннего, забила его до смерти железным прутом. Как потом выяснилось, этот посторонний был ее мужем. Она проснулась в кровати рядом с ним, уверенная в том, что это грабитель или насильник. Превратила ему голову в кровавое месиво. Ну и вишенка на торте… После этого женщина снова легла в кровать и спокойно заснула. Лишь утром к ней вернулся рассудок. Осознав, что она сделала, женщина добровольно явилась в полицию.

И это были еще только мелочи. Бенджи опасался, что скоро начнется нечто более серьезное. Более серьезное и гораздо более страшное. В таких странах, как Сьерра-Леоне, Гвинея или Либерия, врачей и специалистов, прибывших для того, чтобы бороться с лихорадкой Эбола, воспринимали не как спасителей, а, наоборот, как разносчиков заразы. Бенджи хорошо помнил, как в составе группы врачей, специалистов и журналистов прибыл в Монровию. Как-то вечером они сидели, пили пиво, затем это незаметно перешло в покер (Бенджи в этой игре всегда не везло, возможно, потому, что, если верить Робби Тейлору, он выдавал свои эмоции «четырьмястами пятьюдесятью восемью способами»). Проснувшись на следующий день, он узнал, что четверых из тех, с кем он накануне провел вечер, ночью вытащили прямо из гостиничных номеров. Всем им перерезали горло. Их трупы бросили в сточную канаву неподалеку.

Болезни вызывают хаос, по пятам за которым следуют распри. Болезни порождают страх и манию преследования, что ведет сначала к вспышкам насилия, затем к массовым беспорядкам и, наконец, к гражданской войне. Все это Бенджи уже доводилось видеть, но только в локальных масштабах, в основном в Африке. Однако «белая маска» представляла собой нечто большее, чем очаговые вспышки Эбола. Это была глобальная пандемия. Сто тысяч умерших по состоянию на прошлую неделю. Вероятно, к настоящему времени эта цифра уже удвоилась. Болезнь распространялась стремительно.

И дело было не только в количестве умерших. Многие из живых уже заражены – но узна́ют они об этом только через месяц, а то и позже.

Что будет дальше?

Да, люди продолжат умирать. Однако конец цивилизации – это что-то совершенно другое. Люди смогут избежать такой участи, ведь так?

Бенджи представил себе, как в Пакистане или России применяют ядерное оружие в попытке уничтожить наиболее затронутые болезнью крупные города. Ответят ли на эти удары другие страны – и в первую очередь Соединенные Штаты? Или к тому времени все зайдет уже слишком далеко и никто не сможет вспомнить коды управления ядерным оружием? Быть может, бред, вызванный «белой маской», следует считать в каком-то смысле благословением: нельзя применить оружие, которое уничтожит всю планету, если не помнишь, как его запустить.

Однако существует множество такого оружия, для использования которого особые умственные способности не требуются. Для того чтобы нажать на спусковой крючок, требуется лишь один слабый электрический импульс, исходящий из глубин примитивного мозга рептилии.

Бенджи покачал головой, словно стремясь прогнать копошащиеся там плохие мысли. «Только что я наслаждался легендой о золотых медведях, и вот такое…»

Он напомнил себе, что люди хорошие.

Человечество заслуживает того, чтобы выжить.

И он, Бенджи, сделает все, что в его силах, чтобы способствовать этому.

Даже если это означает, что стадо путников действительно представляет собой то, что останется от человечества: последние, те, кто выживет.

И тут машина. Появившаяся с юга. Красный седан. Бенджи поймал себя на том, что внутренне напрягся. Машина приближалась быстро – ему это совсем не понравилось. У него на затылке волосы встали дыбом, стройные ряды мурашек промаршировали по рукам и спине. Внезапно он почувствовал себя бесконечно одиноким.

А это означало, что он был беззащитным и уязвимым.

Прицеп ЦКПЗ стоял в стороне, оставляя достаточно свободного места. Однако красный седан свернул прямо на Бенджи, стоящего на пустынном мосту…

И резко сбросил скорость.

Бенджи разглядел сидящего за рулем водителя, и его сердце выполнило что-то среднее между легким воздушным сальто и тяжелым падением на землю.

– Сэди… – едва слышно пробормотал он, когда красный седан остановился рядом с прицепом.

* * *

– Я рад, что ты снова в кресле второго пилота, – сказал Чарли Стюарт.

Шана сидела рядом с ним, уставившись на дорогу впереди, а ее отец осторожно вел фургон. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, девушка увидела позади растянувшуюся вереницу путников. Шана уже давно не сидела в этом кресле, и только теперь она заметила, как за это время выросло стадо – теперь число лунатиков уже приближалось к девятистам, мощный человеческий поток. Это было совсем не то же самое, что идти вместе с ними. Находясь в кабине жилого фургона, чуть впереди и выше стада, Шана могла видеть его глубину и перспективу. Теперь, когда Марси рассказала им, что лунатики не зомби, девушка снова воспринимала их как живых людей.

Которые были где-то здесь.

Где-то там.

– Я тоже этому рада, – сказала Шана, и это была правда. Но в то же время ее терзала грусть. Она подумала об Араве, который сейчас находился неизвестно где. Если он болен, значит, умирает. А это означало, что она его больше никогда не увидит. И у ее ребенка не будет отца. Одна эта мысль грозила снова утащить ее в глубины бездонного колодца отчаяния…

Казалось, отец уловил волны, исходящие у нее из головы.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал он, беря Шану за руку. Та вчера вечером рассказала ему про то, что беременна, и он тогда сказал ей то же самое. «Мы что-нибудь придумаем». – Мы обязательно прорвемся.

– Спасибо, папа.

Вдруг между сиденьями просунулась чья-то голова. Разумеется, это был Пит Корли.

– Эй, не забывайте про меня! Я ваш штурман, твою мать. Чарли, клянусь богами, меня нельзя так просто сбросить со счетов. Вспомни все хорошее, а, Чарли?

– Фу! – Шана недовольно посмотрела на отца. – Все это по-прежнему вызывает у тебя восторг?

У отца в глазах резвящимися мотыльками заплясали ликующие огоньки.

– Ты даже не представляешь!

Конечно, Пит «апгрейдил» фургон – хотя «Зверь» оставался той же самой старой развалюхой, Корли раздобыл где-то горы разных закусок, удобные подушки и даже навороченную кофеварку. Кроме того, портативный усилитель и электрогитару. Внутри фургона царил полный беспорядок. Этой ночью Шана спала на второй выдвижной койке – надо отдать Корли должное, он без разговоров уступил ее – и едва не подвернула щиколотку, забираясь на нее.

– Можно попросить тебя об одном одолжении? – сказала Шана.

– Только назови, чего ты хочешь. – Голова Пита по-прежнему торчала между сиденьями, словно высунувшийся из норы суслик.

– Я говорила со своим отцом.

– Что-то не припомню, чтобы я тебя удочерил, – сказал Пит. – Ладно, валяй!

Он скрылся.

– Только назови, чего ты хочешь, – сказал Чарли Стюарт.

– Пусть фургон поведет Пит. Пойдем! Прогуляйся со мной. Прогуляйся с Несси.

– Шана, я…

– Ну почему ты сопротивляешься? Почему не хочешь побыть рядом с ней? Ты прячешься в этом гробу и… – Фургон подпрыгнул на ухабе, и Шана ухватилась за приборную панель. – Я не хочу ругаться. Пожалуйста, просто пойдем со мной.

– Хорошо, Шана. – Отец шумно вздохнул. – Пошли. – После чего он крикнул, обращаясь к Питу: – Эй, рок-звезда, пора садиться за руль!

* * *

Заглушив двигатель, Сэди вышла из машины. Порыв ветра швырнул ей под ноги старый бумажный стаканчик из ресторана быстрого питания. Бенджи ощутил прилив пьянящей любви – к которой, к его удивлению, примешивалась изрядная доля злости.

Они остановились на каком-то расстоянии друг от друга. Разделенные длиной тягача и прицепа. Подходить ближе никто пока что не собирался.

– Что ты здесь делаешь? – окликнул Бенджи. – Отправляйся домой!

– Дома у меня нет. Настоящего.

– Мне все равно. – Это была холодная фраза – хуже того, капризная, детская. – Просто уезжай!

Сэди постояла, набираясь храбрости, затем направилась к нему.

Бенджи показалось, будто он стремительно мчится вверх в вагоне «американских горок».

Сэди остановилась, только когда подошла совсем близко. Ему стало неуютно – неуютно как раз потому, что когда-то от такой близости ему было очень уютно. Нахождение рядом с Сэди, откровенные отношения с ней – он чувствовал себя как дома.

Но затем Бенджи напомнил себе, что, как говорится в пословице, прошлого уже не вернешь.

– Зачем ты сюда приехала? – снова спросил он.

– Все пошло под откос.

– В таком случае все идет согласно плану, разве не так? – Его голос наполнился едкой кислотой.

– Не моему плану. И не плану «Черного лебедя», если ты это имел в виду.

– Я не знаю, что я имел в виду. Я просто… – Бенджи шумно выдохнул носом, раздувая ноздри. – Ты со мной закончила. Разве не так? Получила от меня все, что хотела. Я здесь. Я наблюдаю за стадом. Я… купился на ту реальность, которую ты продаешь. – «Как было предсказано, \"Черный лебедь\" стал моим богом. Я принял его пророчество, подобно Савлу, ставшему Павлом на дороге в Дамаск»[109].

Сэди пожевала губу.

– Вчера Билл Крэддок покончил с собой. Достал из ящика стола пистолет и приставил его к подбородку. Билл никого не предупредил, не оставил записки. Он не потерял рассудок, не потерял его полностью, но он уже… начал забывать. Не смог отключить сигнализацию, потому что забыл код. Не нашел ключи от машины, хотя держал их в руке. Мойра жива. Пока что у нее никаких признаков заражения, как мне кажется.

– Ну а… ну а ты… всё в порядке? – Бенджи изо всех сил постарался произнести это так, будто ему нет никакого дела. Однако эта грандиозная задача была бы под силу разве что какому-нибудь великому герою.

– Ты хотел бы, чтобы я заболела?

– Я хочу, чтобы вообще никто не заболел.

– Да, но что насчет меня? Ты на меня злишься. В чем, – Сэди вскинула руки вверх, – я тебя не виню. Ты должен на меня злиться. Я тебе солгала. Использовала тебя в своих целях. С помощью «Черного лебедя» я отслеживала твой телефон – кстати, именно так я узнала, где тебя найти.

Бенджи вздохнул. Это все объясняло.

– Поэтому, – продолжала Сэди, – я поняла бы, если б ты меня ненавидел. Если б какая-то частица тебя, маленький, но существенный кусочек твоего сердца желал моей смерти. Желал мне мучительных страданий.

– Ничего этого я не хочу. Никакой своей частицей. Я тебя любил.

– Любил? В прошедшем времени… Знаешь, эту историю мы могли бы рассказать в настоящем времени. Не «я тебя любил», а «я тебя люблю». – Она попыталась взять его за руку, но он отдернулся. – Я хочу, чтобы ты кое-что себе представил, – продолжала Сэди. – Представь себе, что ты создал эту штуковину, этот рассудок, заключенный в квантовом компьютере, начал его учить – и вдруг понял, что он обладает своим собственным сознанием. И затем однажды он сообщает тебе кое-что: он говорил с самим собой в будущем и считает, что близок день, когда цивилизации наступит конец. Почти все люди умрут от болезни, которая называется «белая маска». Глупость какая-то, правда? Это ведь шутка, да? Или ложь. Или компьютер глючит, где-то в глубинах его бесконечного кода поселился вирус… Ты полагаешь, что машину нужно отключить, но прежде чем успеваешь это сделать, твое творение говорит, что было готово к тому, что ты ему не поверишь, и выдает тебе кое-какую информацию – предсказания, не предположения, а точные прогнозы: счет в спортивном поединке, новостное событие, победителя лотереи. И в ближайшие несколько дней все это сбывается. И вот теперь тебе остается гадать, не сошел ли ты с ума, поскольку ты начинаешь верить в то, что эта штуковина, возможно, действительно знает что-то такое, чего ты не знаешь. Ты размышляешь: «Итак, как мне быть? Разослать предостережение? Можно ли остановить это будущее?» Но не успеваешь ты опомниться, как машина начинает действовать самостоятельно. Она взламывает один из компьютеров «Бенекс-Вояджер» – компании, чьим наномашинам не удалось исцелить болезнь, но зато они продемонстрировали защитное и сомнамбулическое действие. Машина обзавелась этими наночастицами. Она породила стадо лунатиков. Машина вышла из-под твоего контроля – можно попробовать ее выключить, но что дальше? Она выдала свои предсказания. Доказала тебе, насколько это в ее способностях, что она может делать и что ее прогнозы сбываются. По-прежнему остается возможность, что это какая-то уловка. Но что, если это правда? И у тебя появляется глубокая и непоколебимая уверенность в том, что мир, такой, каким ты его знаешь, движется к своему концу. Причем это произойдет очень быстро.

Бенджи напрягся.

– Не понимаю, с какой целью ты мне все это рассказываешь…

– Я рассказываю тебе это потому, что поверила. Поверила своему творению. И когда оно назвало мне твое имя, я поверила и в это, и вот теперь думаю, а что, если оно послало меня к тебе не только потому, что ты лучше всех подходишь для этой работы, но и потому, что ты… что ты лучше всего подходишь мне. Я люблю тебя сейчас, Бенджи. Я люблю тебя сегодня и люблю тебя в будущем времени: я буду любить тебя завтра, послезавтра, послепослезавтра – и так до тех пор, пока у нас больше ничего не останется.

– Если б ты любила… любишь меня, ты бы мне не солгала.

– К сожалению, Бенджамен, эти две вещи не являются взаимоисключающими. – Большим пальцем Сэди смахнула слезинку. – Но ты прав. Я не могу ожидать, что ты меня простишь. Или поверишь мне. Или по-прежнему любишь. Ты можешь даже не разговаривать со мной. Что, кстати, позволит тебе приобщиться к весьма уважаемой компании.

– Кому еще ты солгала?

– Нет, тут дело в другом, но, похоже, кому-то еще кажется, что я его предала. Или, по крайней мере, он не желает больше иметь со мной никаких дел.

– И кто же это?

– Ну как кто, глупец! «Черный лебедь».

* * *

Шана внимательно наблюдала за своим отцом. Тот подошел к Несси не как отец к дочери, а скорее как отец к могиле дочери – робко, неуверенно, словно близость к ней делала ее состояние реальностью. Шана вдруг поняла, что за три последних месяца отец впервые приблизился к Несси. Все эти три месяца он наблюдал за ней издалека. И вот теперь, когда отец подошел к младшей дочери близко, Шана, возможно, наконец поняла, почему он держался в отдалении.

Отец не мог этого вынести. Разбитое выражение у него на лице, трясущиеся руки… Видеть отца таким хрупким было нелегко и в то же время утешительно: девушку сокрушала мысль о том, что он превратился в совершенно другого человека, но в то же время ей было приятно сознавать, что она не одинока. «Мы оба не знаем, как с этим быть», – подумала она.

– Она почти не изменилась… – сдавленным голосом промолвил отец. Облизав палец, он стер Несси со щеки дорожную грязь. – Привет, Несси! Привет, милая девочка! Это я, твой отец.

Несси, естественно, не выразила никакой реакции. Ни на прикосновение отца, ни на его слова. Продолжая идти вперед. Они все шли вперед – Несси во главе стада, сотни лунатиков маршировали не в ногу следом за ней. Пастухи шли вперемежку с путниками, как обычно, хотя многие держались поодаль. Двое ехали верхом на лошадях: Марьям Макгоран и ее муж Берти. Оба заявили, что они ковбои из Вайоминга. Топот копыт их лошадей тонул в сплошном гуле движущегося стада.

– И ты говоришь, Несси по-прежнему здесь? – спросил Чарли Стюарт.

– Это говорю не я, – поправила Шана. – Марси.

Она оглянулась на Марси, которая шла в нескольких шагах от них, по обочине. Кивнув, Марси приблизилась к ним, правильно поняв суть этого мгновения: происходило что-то восхитительное, но в то же время требующее крайне деликатного обращения.

– Здравствуйте, Чарли, – осторожно произнесла Марси.

– О! – вздрогнул тот, очнувшись от своих мыслей. – Здравствуйте, Марси.

– Мы с вами еще плохо знакомы друг с другом.

– Да, пожалуй. Я… я почти не выходил из своего фургона. Наверное… мне не следовало так себя вести. – Он с трудом сглотнул комок в горле. – Вы говорите, моя девочка по-прежнему здесь? Несси… она не ушла?

– Я так не думаю. Я ее… чувствую. Иногда слышу.

– Что она говорит?

Марси смущенно пожала плечами.

– Прямо сейчас она не говорит ничего определенного. Но сияние вокруг нее сильное. И у меня такое ощущение, будто она… счастлива.

– Быть может, она знает, что я здесь.

– Возможно, Чарли. Возможно.

* * *

Бенджи недоуменно моргнул. Ему захотелось рассмеяться.

– Прошу прощения? Не понял.

– «Черный лебедь» больше не отвечает на мои звонки, можно так сказать.

– Но это ведь ты его создала.

– Да, я возглавляла команду конструкторов. Я единственная, кто по-прежнему сохраняет с ним связь. Однако это все равно не отменяет того, что «Черный лебедь» отказывается общаться со мной. Не отвечает на мои запросы. Не реагирует на мое присутствие. Если ты говоришь, что «Черный лебедь» – это бог, тогда я сейчас в его тени, где он предпочитает меня не замечать.

– В традиционных религиях это означает, что ты в аду.

Сэди слабо улыбнулась.

– Для меня единственный ад – это быть без тебя.

– Ты искушаешь судьбу.

– Слишком слащаво?

– Слишком… не знаю.

– Но я сказала это искренне. Пусть это звучит слащаво и бесстыдно. Мне без тебя плохо. Блин, мне было очень больно сделать больно тебе! Думаю, я полюбила тебя с самой первой встречи, Бенджи. И я стала восхищаться тобой. «Черный лебедь» не ошибся, выбрав тебя, потому что… потому что… ну, сам посмотри. Посмотри на стадо. Посмотри на себя. Все это благодаря тебе.

– Сэди, пожалуйста, не надо…

– Я хочу понять, что сейчас происходит. Я не знаю, куда все это идет и чем закончится, но, боюсь, закончится это быстрее, чем мне хотелось бы. Я полагаю, что мы в опасности. Полагаю, что «Черный лебедь» в опасности. Ты мне поможешь?

Бенджи вздохнул.

– Нет.

Сэди открыла было рот, затем, похоже, передумала.

– Хорошо, я понимаю. – Она тронула Бенджи за руку – нежное прикосновение, от которого он не отпрянул. Затем указала ему за спину. – Похоже, твое стадо уже здесь. Я подожду, пока оно пройдет, затем поеду.

– Конечно.

Так они стояли, молча наблюдая за тем, как на противоположном берегу реки из-за поворота появились лунатики, направляясь к первой паре позолоченных медведей, обозначающих начало моста через реку Кламат-Ривер.

* * *

Проехали три машины, после чего стадо ступило на мост, проходя мимо двух неподвижных медведей. Отец Шаны расчесал Несси волосы – этим каждый день занималась Шана, страстно желая, чтобы отец ей помогал. Или хотя бы просто находился рядом, когда она причесывает сестру. Шана иногда делала это по вечерам, еще когда… Ну, когда все было нормально.

Когда они проходили мимо сияющих медведей, отец поднял взгляд.

– К нам домой как-то раз заявился медведь.

– Что? – Шана чуть ли не рассмеялась. – Не-ет! Врунишка, я этого не помню.

– Заявился, честное слово. Ты ничего не помнишь, потому что мы тебе не сказали.

– Что? Когда?

– Твоей сестре не было еще и двух лет, значит, тебе было… сколько…

– Пять.

– Точно, пять лет, ты только пошла в детский сад. Это было осенью, только начали опадать листья, был вечер – похолодало, небо стало багровым, как это бывает, когда сгущаются сумерки. Со стороны дороги донесся какой-то грохот…

– Подожди, это я помню. Вы сказали, что это еноты.

– Мы тоже сперва так подумали. Это еноты, снова роются в мусорных баках. Ваша мать сказала, что выйдет и прогонит их. Она взяла метлу и пошла туда, где стояли мусорные баки – а стояли они тогда прямо у насосной станции рядом с конюшней.

– Да-да. Я это совсем забыла.

– Правильно, мы убрали станцию пару лет спустя, когда пришлось переносить скважину. В общем, она выходит из дома, я не придаю этому особого значения, и тут… вдруг она кричит так, словно ее режут. Я не знаю, что мне делать, мне даже в голову не приходит схватить нож или ружье, но я готовил ужин, варил спагетти, потому что ничего другого ты не ела…

– О господи, я вдруг вспомнила, как вы уговаривали меня есть, называя спагетти «паскетти»…

– Так говорят многие маленькие дети, – вставила Марси.

– А она нас поправляла! – Чарли повернулся к ней. – Она говорила…

– Я говорила, – объяснила Шана, – «папа, это спа-гет-ти, а не пас-кет-ти».

– После чего забавно морщила личико и говорила тихим строгим голосом, похожим на рычание: «Говори правильно!»

Марси расхохоталась. Все присоединились к ней.

– Ладно, ладно, мы отвлеклись, – сказал Чарли, размахивая расческой, чтобы привлечь к себе внимание. – Медведь! Итак, я варил спагетти, а на столе лежал длинный французский батон, который я собирался положить в духовку, и я схватил его и выбежал на улицу.

– Французский батон? – презрительно фыркнула Марей. – Вы собирались сражаться с медведем батоном?

– Я же не знал, что это медведь!

– Ну хорошо, хорошо, но я теперь представляю вас самураем с батоном…

Отец Шаны рассмеялся, и она тоже рассмеялась, потому что все воочию представили себе это.

– Итак, я выбегаю на улицу, – продолжал отец, – с мечом-батоном наготове, и застаю твою мать, забившуюся за мусорные баки, – у меня сперва мелькнула мысль, что она увидела ужа или большого паука, знаешь, с ярко-желтой спинкой, потому что они любят плести паутину прямо над мусорными баками, где постоянно кружат мухи. Вся эта живность пугала твою мать, она не из Пенсильтукки, как мы, она городская девочка… Итак, я подхожу, качаю головой, окликаю ее, думая, что она просто – сами знаете, городская девочка, вскидываю руки и говорю: «Ну что ты кричишь?» А она смотрит на меня выпученными глазами и без слов просто показывает. Показывает прямо мне за спину. Я по-прежнему думаю, что это какой-то пустяк, и поэтому быстро оборачиваюсь с мыслью: «Ну и какого черта я там увижу», и тут вдруг…

Слух Шаны зарегистрировал этот звук лишь потом: отдаленный хлопок, после которого голова отца дернулась, словно от затрещины.

Он недоуменно заморгал.

Его слова растворились в невнятных звуках.

В удивленном журчании.

У него больше не было нижней челюсти.

Вот она была на месте. А в следующее мгновение осталась лишь зияющая дыра, которую нижняя челюсть до этого прикрывала. Язык остался, болтающийся из стороны в сторону, ощупывая воздух. Отец выпучил глаза так, что они готовы были вылезти из орбит, и тут из него вырвался булькающий крик. Кровь брызнула ему на рубашку, и он вскинул руки, тщетно пытаясь схватить ту пустоту, где только что была половина его лица.

* * *

Бенджи услышал выстрел.

Ему не хотелось верить своим ушам…

Но затем он увидел в противоположном конце моста, в ста ярдах, красную маску там, где был подбородок Чарли Стюарта.

– Залезай в прицеп! – обернувшись к Сэди, сказал Бенджи. – Живо!

После чего побежал через мост к стаду.

* * *

Шана ничего не понимала.

Папа!..

– Ложись! – крикнула Марси, хватая ее за плечо и увлекая на землю.

Сквозь ноги Несси Шана увидела в противоположном конце моста доктора Рэя. Тот бежал к ним, лихорадочно размахивая руками.

Еще один раскат далекого грома. Одна из путниц, Долорес Ханрахан, пожилая женщина в одних трусиках и лифчике, дернула головой. Брызнул фонтанчик крови. Воздух вокруг нее задрожал сиянием, и она упала.

И тут разверзлась преисподняя.

Небо разорвал треск петард, воздух вспороли пули, по большей части умело находящие цели. Путники и пастухи стали падать один за другим на асфальт. Где-то заржала испуганная лошадь. Залились лаем собаки. В промежутках между выстрелами были слышны истошные гудки автомобильных клаксонов. Шана нашла щекой прохладный асфальт, сердце бешено колотило в висках, в груди. Паника прижимала девушку к земле. Отсюда хорошо было видно, кто лунатики, а кто пастухи, – лунатики продолжали неумолимо идти вперед, в то время как пастухи беспорядочно метались, разбегались в стороны или падали на землю.

Несси шла вперед. Через мост. Вела за собой остальных, не ведая куда.

Прямо под перекрестный огонь.

«По нам стреляют, – догадалась Шана. – Моего отца убили!»

Отец лежал на земле, дрыгая ногами, и у него из горла вырывался звук, похожий на завывание ветра в глубоком колодце. Шана подползла к нему, а тем временем Марси, разорвав свою толстовку, перевязала ему лицо – ткань моментально превратилась в пропитанную насквозь кровью губку. Красную, мокрую.

«Несси сейчас тоже убьют!»

Дыхание вырывалось у Шаны судорожными порывами. Скинув с плеч рюкзачок, она достала из него револьвер, который давным-давно дал ей Зиг.

* * *

Пит медленно тащился вперед, что на удивление было очень непросто – поддерживать скорость в пять миль в час было значительно сложнее, чем просто втопить педаль в пол, пуская «Зверя» вперед. Но Пит старался. Легкое нажатие на акселератор заставляло фургон ползти вперед со скоростью улитки. Пит размышлял о Лэндри, слушая ремастированный альбом «Возвращение к фантазии» группы «Юрай Хип». «В наши дни ее не ценят. \"Лед Зеппелин\" – да. \"Пинк Флойд\" – круто. \"Аэросмит\" – тоже неплохо, с фирменным визжащим вокалом Тайлера. Но \"Хип\"… Сейчас их даже не помнят, хотя песня \"Колдун\" – это как если б \"Ху\" поимели \"Лед Зеппелин\" в опиумной оргии после компьютерной игры \"Драконы и подземелья\". Ну а про композицию \"Путешественник во времени\", о боги, вообще нечего говорить…»

Натянув на голову наушники, Пит думал о Лэндри – романтическая ночь, в которой они вдвоем шли позади путников, перетекла в то, что они сбежали в темноту соснового бора и принялись трахаться, словно кролики. Затем Пит подумал про свою жену, про своих сына и дочь и, блин, в очередной раз убедился в том, что стыд и чувство вины являются патентованным средством борьбы с эрекцией. Если б отвращение к самому себе можно было продавать в виде таблеток, это стало бы эффективным противодействием тем (надо признать, счастливым) ублюдкам с каменно-твердыми членами, которые могут держаться четыре часа подряд.

И тут Пит увидел впереди…

По мосту навстречу бежал Бенджи Рэй, размахивая руками так, словно у него над головой кружился пчелиный рой, твою мать. Тут кто-то наткнулся прямо на «Зверя» – кажется, один из пастухов, вероятно Лонни Суит. Он что, в крови? Из шеи Суита хлестала струя крови. Черт возьми, что с ним произошло? Пит рассеянно взглянул в зеркало заднего вида и…

Увидел хаос.

Путники идут. Пастухи разбегаются в стороны. Пит сорвал с головы наушники, и грохот музыки «Юрай Хип» резко сменился звуками выстрелов и криками.

– Твою мать!..

Бенджи уже был на середине моста. Вдруг что-то ударило ему под ноги. Брызнул фонтанчик асфальтовой крошки.