Вадим Панов
Демон скучающий
Все персонажи данной книги вымышленные, любые совпадения с реально живущими или жившими людьми, а также с любыми событиями, имевшими место в действительности, являются случайными.
Скука – это растворённая во времени боль.
Эрнст Юнгер
12 апреля, среда
Как правило, она работала за старым, ещё с зелёным сукном, письменным столом. Тяжёлым, из массива дуба, но стильным и солидным, каким и должен быть стол в кабинете преуспевающего врача. В своё время за ним восседал прадед Вероники, и родители очень беспокоились, когда девочка, приходя в гости, сразу же бросалась к столу – рисовать, раскрашивать или делать уроки.
«Не поцарапай», – говорил отец.
«Не поцарапает».
«Ткань не порви».
Дмитрий Черкасов
Парижский десант Посейдона
Все совпадения с реальными лицами являются случайными
Пролог
ФЕРЗИ И ПЕШКИ
Западный ветер с моря усиливался; власти поспешили объявить даже штормовое предупреждение, но в сонном городском парке непогода почти не ощущалась. Обреченную небесную синеву постепенно заволакивало тучами, однако солнце еще не сдавалось и очень даже прилично жарило, обозначаясь в ясных голубых лакунах. По аккуратным, с утра пораньше отменно выметенным дорожкам мчалась бурая прошлогодняя листва; природа засучила рукава и вышла на субботник, как обычно не удовлетворенная работой дворников из рода человеческого.
В современной России осталось не так уж много островков, где в прежние времена собирались многочисленные шахматисты-любители – в подавляющем своем большинстве пенсионеры. Когда-то такие компании можно было наблюдать в любом парке, служившем оазисом в царстве асфальта и смога. Эпоха давно переменилась, и острова ушли под воду. Вернее, ушли под землю многие игроки. Но кое-где – как и в этом калининградском парке – прошлое, державшееся на последнем издыхании, еще цеплялось само за себя, и шахматы возобновлялись изо дня в день.
На вытертых белых скамейках сидели озадаченные противники, разделенные досками; вокруг кучковались зрители.
Кое-кто попивал вино и пиво; былые запреты на это дело канули в небытие. Это в старое время гонимые охотничьим азартом дружинники шастали, как хищные звери, высматривая припрятанные бутылки с портвейном «три семерки» и выкручивая руки всем попавшимся, независимо от возраста. Старички не роптали; они быстро насобачились и маскировались очень ловко. Теперь же любая надобность в маскировке отпала, пришла демократия. Шахматисты, впрочем, не злоупотребляли, принимали на грудь исключительно для «сугрева» холодеющей крови.
Вокруг одной такой пары столпилось особенно много публики. То есть не много, конечно, современность баловала зевак гораздо более острыми зрелищами. За игрой наблюдали только траченные молью шахматные фанаты, такие же ископаемые любители. Все они заведомо считали себя великими знатоками, небрежно перебрасывались глубокомысленными замечаниями о гамбитах, рокировках, эндшпилях и системах защиты. Практически каждый из полубезумных зрителей воображал себя куда круче игроков и снисходительно следил за процессом; в то же время никто не рискнул бы, поступи вдруг такое предложение, сразиться один на один с кем-либо из этих доисторических ящеров.
Деды и впрямь смахивали на ящеров. В обоих проступало нечто такое, что неотвратимо наводило на мысль о мире рептилий.
Оба они были приблизительно одной комплекции: грузные, обрюзгшие; оба в вышедших из моды плащах и шляпах. К алкоголю относились с презрением, бережно охраняя еще не померкнувшую ясность мышления. Один был лысый, как бильярдный шар, и шляпу носил, чтобы не мерзла голова; второй просто поддерживал имидж, считая, что шляпа – непременный атрибут солидности. Оба носили очки в тяжелой оправе, но у правого, что оставался при шевелюре, линзы были намного мощнее.
– Ну а вот так? – Бильярдный Шар передвинул коня.
Мощные Линзы сидели, закинув ногу на ногу и покачивая ступней в пыльном дырчатом ботинке. Риторический вопрос повис в воздухе, Мощные Линзы сосредоточенно изучали доску, одновременно давая понять окружающим, что все это для Линз сущие пустяки, детский лепет.
Прошло две минуты, и Линзы снисходительно отозвались:
– На это последует наш сокрушительный ответ... мы мирные люди, но наш бронепоезд...
С юмором у старика было неважно, в его арсенале имелись лишь бородатые штампованные остроты – древние, как и он сам.
Линзы, довольные собой, тут же принялись напевать песню про шар голубой, который крутится, вертится и хочет упасть.
Бильярдный Шар взялся за подбородок, задумчиво оттянул челюсть, показал вставные зубы. Мясистый нос его, и без того слегка крючковатый, загнулся еще больше, что было признаком чрезвычайной заинтересованности. Густые брови сошлись к переносице, лоб страдальчески наморщился.
Он взирал на белую ладью как на опасное насекомое.
При этом Шар не выказывал никакой суетливости – не хватался за фигуры, не бормотал ерунды. Поразмыслив, он отвел коня в сторону, и тот был немедленно съеден хищным ферзем.
– Шах, – оскалились Мощные Линзы.
– И тебе, – отозвался Шар, прикрывая короля слоном.
На сей раз долгих раздумий не последовало.
Линзы проворно прикрылись ненасытным ферзем; в ответ Бильярдный Шар переставил свою ладью в дальний угол, через всю доску.
– И мат, – удовлетворенно отметил он, разворачиваясь и откидываясь на спинку скамьи.
Не тратя времени на обдумывание фиаско, Линзы аккуратно и со значением опрокинули черного короля навзничь. Оба игрока умели проигрывать, причем делали это так, что со стороны проигрыш казался победой.
Зрители стали переговариваться; один чересчур болтливый наглец даже позволил себе «разбор полетов»:
– Надо было пойти пешкой и отдать ладью, тогда...
– Сынок... – добродушно перебили его Линзы, хотя тучноватому «сынку» было явно не меньше пятидесяти, – ...ты давай, сынок, не мельтеши. Знаешь, что бывает, когда ввязываются в чужой базар?
Терминология заставила советчика напрячься.
Линзы уставились на него, слегка запрокинув голову; в очках сверкало солнце, игравшее в прятки, и глаз не было видно. За улыбкой, игравшей на тонких губах, таилось что-то страшное, о чем не хотелось ни спрашивать, ни рассказывать.
– Еще партию, Андреич? – будничным голосом осведомился Бильярдный Шар, как ни в чем не бывало.
– Не сегодня, – визави потянулся. – Повестку прислали, в прокуратуру. Уже пора – пока дойду...
– Чего это они? – равнодушно осведомился Шар.
– Кто их знает, – пожали плечами Мощные Линзы.
Общество, увидев, что продолжения не будет, постепенно рассосалось; старики остались одни.
С мерзким криком пролетела чайка; порыв ветра закружил пыль, образуя столб; солнце скрылось за увесистым свинцовым облаком.
– Дай посмотреть.
Линзы протянули повестку, и Шар внимательно ее изучил.
– А зачем идешь? Пусть сами приходят, если им нужно.
– Привычка, – Линзы пожали плечами. – Кум вызывает – ты и идешь. Это уже не то что в крови – в костях.
– И не знаешь, что за дело?
– Знаю, что дело не мое. Но им-то что. Когда они по делу хватали? Мне бояться уже нечего. Кому я нужен? Меня сажать незачем. А и посадят, так не привыкать: словно к себе домой вернусь.
Старческая болтливость явно брала свое; еще недавно Линзы отличались суровой немногословностью, предпочитая держать свое мнение при себе, да и вообще не говорить, когда не спрашивают. А о разглашении самого предмета разговора и речи быть не могло. Кстати, эту полезную привычку оба приобрели в далекой молодости.
– Ну, суши сухари.
– А чего их сушить? Они у меня всегда насушены. Сидор еще с тех времен. С ним и пойду.
Бильярдный Шар задумчиво смотрел себе под ноги, хмурил брови и что-то чертил тростью.
– Но валидол-то прихвати.
– Ерунда этот валидол, – отмахнулись Линзы. – И ни к чему. Меня повесткой не испугаешь.
Шар явно хотел спросить о чем-то, но сдерживался.
– Ну, удачи тогда. Завтра как обычно?
– Ну да, – кивнули Линзы, давно подготовленные жизнью к тому, что день завтрашний может и не настать.
Они тяжело поднялись со скамьи и разошлись, больше уже не прощаясь. Линзы, зажав под мышкой шахматную доску, побрели к автобусной остановке. Бильярдный Шар, опираясь на трость, пошел к многоэтажке, он жил рядом с парком. Ветер налетел, дернул шляпу, и Шар придержал ее.
* * *
– Присаживайтесь, Василий Андреевич, – следователь прокуратуры, невысокий мужчина лет сорока, указал на стул.
Обычный кабинет, каких тысячи. Бездушная канцелярщина: казенная угроза, впитавшаяся в стены.
Мощные Линзы, назвавшие себя и застывшие на пороге, снялись с места.
– Присаживайтесь, в ногах правды нет, – повторил следователь. – Меня зовут Константином Анатольевичем. Очень любезно с вашей стороны так вот сразу прийти. Народ-то нынче пошел несознательный.
Линзы, коротко кивнув и не проронив ни слова, устроились на краешке стула. Константин Анатольевич мельком взглянул на сидор, который старик и вправду прихватил с собой.
– Собственно говоря, вызывал вас не я, – сообщил Константин Анатольевич, вставая из-за стола с телефоном в руке. – Я здесь хозяин, а побеседовать с вами хочет мой гость. Никита Владимирович! – обратился он к невидимому собеседнику – Да, уже здесь. Милости прошу.
Дверь распахнулась почти мгновенно, как будто названный гость уже некоторое время караулил в коридоре, хотя Мощные Линзы могли поклясться чем угодно: там только что никого не было. Вошедший субъект был очень высок и угловат, как-то обманчиво нескладен; опытные Линзы, однако, безошибочно угадали в нем гибкого тигра. За свою жизнь они предостаточно насмотрелись на эту публику.
Никита Владимирович, приветствуя, протянул Линзам руку и выказал избыточное радушие.
– Ну, я вас покидаю, – удовлетворенно сказал Константин Анатольевич. – Вы позвоните мне, если что-то понадобится.
– Большое спасибо, – кивнул гость. – Думаю, мы управимся быстро. С людьми старой закалки, – он подмигнул Линзам, – обычно не возникает проблем.
Он сменил хозяина за столом, положил руки перед собой, сцепил кисти в замок. Константин Анатольевич бесшумно вышел. Никита Владимирович деловито и чуть манерно откашлялся.
– Василий Андреевич, – начал он, – дело у меня к вам чрезвычайно серьезное. Я следователь Генеральной прокуратуры по особо важным делам. Давеча был откомандирован в ваш замечательный город для расследования очень прискорбного случая.
Мощные Линзы, помедлив, понимающе склонили голову. Они, естественно, не поверили ни единому слову.
Никита Владимирович тяжко вздохнул.
– Вы ведь часто бываете в парке с шахматами. Практически ежедневно. Многое замечаете.
– Бываю, – несколько озадаченно подтвердили Линзы.
– Тогда вы, я полагаю, не можете не знать, что неделю тому назад... девятнадцатого числа... там, видите ли, произошло убийство. Убили молодого человека. Это случилось вечером.
– Я этого не видел, – решительно отмежевался Василий Андреевич. Он даже испытал облегчение: нет, его собственной персоной здесь никто не интересуется. Он приглашен лишь в качестве свидетеля. Так, в принципе, и мыслилось изначально – во всяком случае, представлялось крайне вероятным; правда, хоть времена и переменились, разве можно что-то знать наверняка?
– Но слышать-то должны были... – с доброжелательной настойчивостью заметил следователь.
Мощные Линзы пожевали губами.
– Ну да, разговоры идут, – признал он нехотя. – Только на что оно мне нужно? Сейчас вообще каждый день убивают.
– Вам – ни на что, – согласился Никита Владимирович. – Но это нужно нам. Так о чем же ведут разговоры ваши товарищи? Поймите, это не донос. Специфика нашей работы всегда подразумевала вербовку осведомителей, но сейчас совершенно не тот случай. Так что не бойтесь.
– Да к чему им разговоры-то вести? Шпана ведь, известное дело. Нажрались, раздухарились, энергию девать некуда, вдобавок наследственность тяжелая. Вот они и треснули парня бутылкой по черепушке, а потом вынули кошелек...
– Кто-нибудь видел это?
– Вряд ли, – ответили Линзы. – Это ведь ближе к ночи случилось, а мы все больше с утра сидим. Солнышко ловим, последнее. Из тех, кто вокруг нас кучкуется, никто не признавался, будто что-то видел. Да и не в тему это все, наша игра уж куда интереснее будет.
– Ну да, конечно... Видите ли, Василий Андреевич, дело вот в чем. У нас есть все основания полагать, что это было не простое хулиганство. Я, конечно, не могу посвящать вас во все детали...
– И не надо, – живо подхватили Линзы.
– ...не могу посвящать вас во все детали, – повторил следователь, словно не услышав. – Но поверьте мне на слово: потерпевший не был обычным прохожим. Случайное нападение шпаны, конечно же, возможно, но мы вынуждены исходить из худшего. Поэтому нам важна любая информация. Вы сами говорите, что тема все-таки обсуждается, несмотря на увлекательность ваших шахматных поединков. Что говорят конкретно? Вы можете не называть имен.
Он был весьма убедителен, и Василий Андреевич задумался. Он неожиданно ощутил несвойственное ему желание помочь органам. Убийство есть убийство, и ничего худого не будет в том, что он окажет посильное содействие.
– Конкретного ничего, – молвил он после паузы. – Просто говорят, что убили. А дальше, сами понимаете, начинаются оценки и выводы. Порядка никакого нет, милиции не дождешься... пиво на каждом углу. Хулиганье совсем распустилось, маньяки какие-то развелись, каких раньше в помине не было... Да мы и не слушаем особо! Мы же играем, думаем о фигурах.
– Жаль, – вздохнул Никита Владимирович. – Ну а ваши партнеры... вы с ними дружны, наверное, больше, чем со случайными зрителями?
– У нас случайных почти нет. Все одни и те же. Вымираем как класс. А партнер у меня, считайте, один...
– Это Нисенбаум, если не путаем?
– Он самый, – недовольно кивнул старик. – Моисей Залманович. Вы и о нем уже навели справки?
Никита Владимирович широко улыбнулся:
– Не беспокойтесь, мы обо всех навели справки. И со всеми поговорим. Я к чему клоню: ведь с Моисеем Залмановичем вы, скорее всего, общаетесь более тесно, да? Уж он-то не зритель, с ним вы не только о шахматах разговариваете?
Мощные Линзы подозрительно вздохнули:
– Да о чем нам еще разговаривать? Жизнь прожита, вспоминать тяжело. Только шахматы и остались.
– И все же? Что этот ваш Моисей Залманович думает о происшествии? Вы же наверняка обсуждали с ним это событие.
Линзы остро посмотрели на следователя:
– Гражданин начальник! Вам зачем-то понадобился Нисенбаум, верно? Вы сразу так и скажите. А я на это отвечу, что мы – заурядные пенсионеры, доживаем последние деньки. Нас убийства не интересуют.
– Почему же последние деньки? И солнышко у вас «последнее»... Зря вы так, Василий Андреевич, не торопите события – на тот свет всегда успеется. Уверен, вы еще ой-ой как пошумите с Моисеем Залмановичем.
Старик внезапно разгорячился: своим глупым оптимизмом следователь задел его за живое.
– Да потому! Что вы ерунду говорите, в самом-то деле?! Из нас обоих уж давно песок сыплется! Если вы дернете Нисенбаума, то его запросто кондратий хватит. А вам, давайте говорить прямо, лишь бы отчетность соблюсти...
– Серьезно? Ну спасибо, что предупредили. Мы и вправду собираемся его пригласить на беседу. Он что же, так тяжело болен?
– Тяжело? – Мощные Линзы презрительно смотрели прямо в глаза Никите Владимировичу – Да он весь разваливается! У него ж не зря номер на руке вытатуирован! Понимаете, что это значит?
– Догадываюсь... – Следователь с готовностью помрачнел. – Мы это обязательно учтем. Обещаю, что мы будем обращаться с ним исключительно аккуратно.
– Впрочем, и я не лучше, – Василий Андреевич завелся окончательно. – Только номера у меня нет, ваши ребята не такие аккуратисты. Номеров нам не ставили. А так все то же самое, только среди родных березок...
– Я знаю, – мягко ответил Никита Владимирович. – И где же содержали Моисея Залмановича, извините за бестактное любопытство?
– Откуда мне знать, где его содержали? Он об этом вспоминать не любит. Сказал однажды, что еще мальчишкой тогда был... Да упомянул, что на нем какие-то медицинские опыты ставили. И дальше прямо как отрезало – замолчал. А я и не настаивал: на себе испытал что-то подобное... Только вот опыт ставился другой, не медицинский, а... пошире, в мировом, скажем так, масштабе эксперимент: «Построение социализма в отдельно взятой стране».
И тогда бабушка улыбалась:
– Ну да, да... я все хорошо понимаю. А чем он конкретно болен? Может быть, мы сумеем помочь...
«Этот стол всех переживёт. Он вечный».
Мощные Линзы прикинули и решили, что ничем не рискуют:
И не ошиблась: бабушку стол пережил.
– Никто не знает, что с ним такое. У него все полетело... весь организм. Тысяча болезней.
Следователь усмехнулся про себя.
Отца тоже.
«Болеет весь организм» – как это похоже на пенсионеров! Он еле удержался, чтобы не поинтересоваться, не смотрит ли старикан по утрам ток-шоу Малахова.
– А точнее?
Теперь стол стоял в гостиной, боком к крайнему окну, и, сидя за ним, Вероника любила отвлекаться на старые дома, выстроившиеся по другую сторону улицы; на саму улицу, по-настоящему центральную, оживлённую, с утра до вечера заполненную прохожими и машинами; на небо, питерское небо – с облаками или тучами, но сегодня необычайно чистое, ясное, не мешающее весеннему солнцу разогревать соскучившиеся по теплу камни. Из-за солнца Веронике вскоре пришлось покинуть любимое и перебраться на «запасное» рабочее место: во-первых, у окна стало по-летнему жарко; во-вторых, лучи слепили ноутбук, чего девушка терпеть не могла.
– Да он везде лежал, – с горечью сказал Василий Андреевич. – Доктора буквально разводят руками. Он про опыты почему-то помалкивает, а они что ни пробуют, ничего не могут сделать... – Мощные Линзы внезапно нахмурились. Они вдруг – неожиданно для себя – осознали некоторую странность в скрытности партнера по шахматам.
Никита Владимирович сделал пометку в блокноте.
Уйдя вглубь комнаты, Вероника плюхнулась в глубокое кожаное кресло – с широкими подлокотниками, плавно переходящими в низенькую, одного роста с ними, спинку, очень удобное и любимое. Пара кресел и диван были младше стола на полвека, но превосходно с ним сочетались, придавая гостиной благородный вид. Плюхнулась, привычно забросила ноги на журнальный столик, положила ноутбук на бёдра и вернулась к видео, которое смотрела, сидя за столом.
– Государство обязательно обратит на это внимание. Я лично позабочусь. Но вы пока не обнадеживайте вашего товарища: я же не решаю эти медицинские вопросы. Расскажете потом, а сейчас вообще не нужно обсуждать с ним эти вопросы, касающиеся здоровья. Договорились? А вот об убийстве обязательно с ним поговорите – может быть, он что-то вспомнит из услышанного. Ну а про болячки пока лучше повременим...
Мощные Линзы ничего не имели против.
– А мы возвращаемся к главному культурному событию предстоящих десяти дней и, возможно, всего года – персональной выставке знаменитого Абедалониума, одного из самых таинственных художников современности. Завтра состоится её торжественное открытие, на котором будет присутствовать весь цвет Санкт-Петербурга, а сейчас в Центральном выставочном зале «Манеж» заканчиваются последние приготовления…
Просьба казалась вполне разумной. Зачем внушать человеку призрачные надежды?
Если признаться, то на душе у старика стало значительно легче, когда следователь его отпустил. Мощные Линзы ничем не погрешили против совести – наоборот, постарались помочь товарищу.
На этих словах режиссёр дал классическую картинку «приготовлений»: рабочие что-то куда-то равнодушно тащат; мастера-светотехники сосредоточенно проверяют работу аппаратуры; сотрудники «Манежа» – взволнованы; мужчина начальственного облика в тёмно-синем итальянском костюме – импозантен.
И может быть, даже преуспели в этом.
– Мы попросили дать комментарий заместителя председателя Комитета по культуре господина Крылова.
...Никита Владимирович откинулся в кресле и задумчиво побарабанил пальцами по столу. Никакое убийство в парке его, конечно же, не интересовало. Там, действительно, прибили бутылкой какого-то прохожего придурка, и спецслужбы этим воспользовались как удачным предлогом для специальных бесед. Хулиганство, разгул шпаны, драки по пьяни – всю эту ерунду можно вообще не расследовать. Кстати говоря, и до Мощных Линз Никите Владимировичу тоже не было дела. Его интересовал исключительно Моисей Залманович Нисенбаум, особенно же – состояние его здоровья. Правда, не само по себе, а в свете определенных симптомов.
Он вынул мобильный телефон, настучал номер.
Мужчина кивнул и обаятельно улыбнулся в камеру. За его спиной продолжалась суета, но съёмка велась так, чтобы ни одно полотно не попало в кадр.
– Похоже, мы нашли его, – сообщил он, не здороваясь.
* * *
Придя домой, Моисей Залманович Нисенбаум положил шахматную доску на тумбу, служившую одновременно и столом, и шкафчиком для обуви, да и вообще всем чем угодно. Снял плащ, повесил на крючок шляпу, переобулся в полуразвалившиеся тапочки и замер, поглощенный тревожными мыслями.
– Представлять Абедалониума нет необходимости. Его работы с удовольствием покупают во всём мире, они украшают лучшие музеи Европы и Америки, находятся во многих частных коллекциях. В том числе – знаменитых частных коллекциях. И мы гордимся тем, что первую в карьере персональную выставку известный на весь мир художник решил устроить в нашем городе. Ведь единственное, что достоверно о нём известно, это то, что Абедалониум является уроженцем Санкт-Петербурга. Интерес к выставке колоссальный, подготовительные работы проведены на высочайшем уровне, и я с гордостью призываю жителей и гостей города посетить «Манеж» и полюбоваться на полотна, которыми восхищается весь мир.
Его покамест никто не трогал, но Нисенбаум очень не любил, когда
карательные органы – неважно, какие; он, что характерно, никогда не называл их правоохранительными – приближались к нему на расстояние вытянутой руки.
Вероника, не останавливая видео, поднялась с кресла, перешла на кухню и, поставив ноутбук на стол, сварила маленькую чашку кофе. Сначала хотела в турке, но решила не отвлекаться и сделала в кофемашине. Во время перемещений заместителя председателя Комитета по культуре сменил заместитель директора «Манежа», однако и смысл, и тональность его выступления полностью копировали импозантного брюнета.
Сейчас же они приблизились именно на это расстояние.
– Нет никаких сомнений, что персональная выставка Абедалониума вызовет ажиотаж и привлечёт внимание не только петербуржцев и гостей города, но всей России и даже мира. На выставку аккредитованы журналисты из двадцати стран. Мы покажем шестьдесят полотен, тридцать из которых доставлены из частных коллекций, остальные – из различных музеев. Более того, господин Абедалониум оказал нам честь, разрешив продемонстрировать публике четыре абсолютно новые работы, до сих пор нигде не выставлявшиеся…
Моисей Залманович почти ни с кем не общался, позволяя себе из всех развлечений одни лишь шахматы; Василий Андреевич, в принципе, не был ему другом, но, тем не менее, являлся на сегодняшний день самой близкой душой. И вот эту близкую душу внезапно тянут в прокуратуру – зачем, неизвестно.
Моисей Залманович автоматически сделал стойку.
Девушка допила кофе, поставила чашку в раковину, вернулась в кресло и переключилась на другую ленту новостей. Выбрав, разумеется, раздел «Культура».
Он, естественно, не исключал у себя паранойю, усиленную склерозом. Но, как говорится, если у вас паранойя, то это еще не значит, что вас никто не преследует. За долгую жизнь у Моисея Залмановича неплохо развилась интуиция, которая никогда его не подводила.
Выиграть можно, лишь опережая противника на один ход. И даже если противник всего лишь мерещится, то эта предусмотрительность никак не отразится на выигрыше.
– Гвоздём открывающейся выставки станет самая известная и одновременно самая неоднозначная картина Абедалониума «Демон скучающий». Великое полотно, признанное шедевром ведущими искусствоведами планеты, и одновременно – картина «с историей», вызывающая у публики противоречивые чувства: от неподдельного восторга до яростного неприятия. Напомним, что из-за слухов, легенд и скандалов полотно не выставлялось около десяти лет, а известие, что Абедалониум привёз его в Санкт-Петербург, вызвало бурное обсуждение в Сети и прессе. Несколько дней назад группа активистов направила губернатору обращение с требованием запретить демонстрацию картины, однако здравый смысл возобладал, и «Демон скучающий» займёт своё законное место среди работ Абедалониума. И, как обещают организаторы, это место будет главным…
Где бы он сейчас был, веди себя иначе?
Следующий сайт.
Однако склероз склерозом, а особый номер, по которому следовало звонить в экстренном случае, Нисенбаум помнил назубок. После звонка номер должен был смениться, он был разовый, но Моисей Залманович знал наверняка, что с первого раза запомнит и новый.
Для связи у него был мобильник, которым он практически никогда не пользовался – просто не возникало нужды, ведь звонить ему было некому.
– Власти согласовали проведение пикета активистов, выступающих против демонстрации картины «Демон скучающий», однако предупредили о недопустимости нарушения порядка. В случае, если пикет каким-либо образом начнёт мешать проведению выставки, разрешение будет немедленно отозвано…
Он вынул телефон из ящика письменного стола.
– Учитывая суммарную стоимость выставленных работ, в «Манеже» принимаются беспрецедентные меры безопасности. Организаторы заверяют петербуржцев, что «пробок» на вход не ожидается, но напоминают, что площадь выставочного зала ограничена и администрация оставляет за собой право останавливать поток посетителей…
– Алло, – произнес он, когда абонент ответил. – Не исключено, что на меня вышли. Пока, правда, не трогали, но могут в любую минуту...
Он подождал, выслушивая ответ.
Ажиотаж, разумеется, будет – его активно и профессионально создают, накачивая медиапространство информацией о выставке, самом художнике и даже отдельных работах. И правильно делают, поскольку Абедалониум действительно на слуху, его полотна продаются через лучшие аукционные дома и тот факт, что свою первую персональную выставку он решил устроить на родине, наполнял руководителей города неподдельной радостью. А ещё, все причастные к выставке втайне надеялись, что именно здесь, в родном Санкт-Петербурге, во время первой персональной выставки, Абедалониум раскроет инкогнито и явит себя миру. Букмекерские конторы принимали ставки на это событие, правда, с явным перекосом в то, что этого не произойдёт.
– Хорошо. Я понял. Да, я буду ждать там.
– Скорее всего не произойдёт… – пробормотала Вероника.
Нисенбаум отключился и шаркающей походкой прошел в аскетически обставленную спальню. Отодвинул старенькое бюро, проверил тайник: оружие лежало на месте. Моисею Залмановичу еще ни разу не приходилось его применять – ликвидации были не по его части, – однако он регулярно его разбирал, чистил, смазывал.
Букмекеры окажутся правы, и знаменитый художник сохранит инкогнито: сейчас, на пике славы, ему нет никакого смысла что-либо менять.
Вид оружия буквально преобразил Моисея Залмановича.
Он словно помолодел, в выцветших глазах зажегся огонь. Хотя годы, конечно же, взяли свое, и давнишние, давно обернувшиеся тенями одесские подружки ни за что не признали бы в нем жгучего молодца по имени Соломон Красавчик.
Девушка закрыла ноутбук. Не захлопнула, а именно закрыла – мягким, спокойным движением. Вернула компьютер на письменный стол и замерла, задумчиво разглядывая старые дома. Затем, не в первый уже раз, взяла со стола конверт, вытряхнула из него фотографии и положила перед собой. С левой широко улыбался рыжеволосый мальчишка лет двенадцати, не более. Судя по одежде и фону, снимок был сделан во время обязательной школьной фотосессии, но фотограф ухитрился поймать искреннюю эмоцию, наверное, одноклассники насмешили рыжего, и картинка получилась яркой и радостной. На второй же была изображена картина – кажущийся небрежным, но вдохновенно написанный портрет того же рыжеволосого мальчика. Только здесь он не смеялся. Даже не улыбался. Здесь он был несчастен и ещё – до ужаса напуган. С прекрасно написанного портрета на Веронику смотрел беспощадно сломленный ребёнок, смотрел так, что становилось страшно. И не было никаких сомнений, что сама картина била в душу много сильнее.
Часть первая
Некоторое время Вероника молча разглядывала фотографии, затем тихонько вздохнула и достала из конверта лист бумаги, на котором была отпечатана одна-единственная фраза: «Кто убил Костю Кочергина?»
НА ГРАНИ ФОЛА
Глава первая
14 апреля, пятница
С ПУСТЫМИ РУКАМИ
– Даниэль, какого чёрта не берёшь трубку?
Капитан Каретников по прозвищу Посейдон, командир отряда водного спецназа «Сирены», сидел за длинным, выполненным в форме буквы «Т» столом ближе к перекладине и готовился к худшему.
Худшее, правда, обычно происходит иначе.
– У меня телефон в кармане.
Когда задумано худшее, садиться тебе не предлагают. Вызывают и оставляют стоять навытяжку. Ты стоишь, обратившись в соляной столп, а с тебя в это время срывают погоны, лишают звания и оружия, причем не удостаивают разъяснений и даже приличествующей ситуации брани. Когда просто бранятся – тогда обычно этим и ограничиваются. А здесь – сдал, кругом марш, пошел вон.
– У всех телефон в кармане.
Каретников искренне думал, что все так и произойдет.
– Я на этом кармане сидел.
Он и сам на месте начальства поступил бы так же.
Было за что.
– А-а, блин. – Первый собеседник заметно сбавил обороты, помолчал, выдержав очень короткую паузу, и сообщил: – У меня телефон тоже был в кармане. У всех телефоны в кармане. Но никто не садится на карман, если в нём лежит телефон, как раз для того, чтобы спокойно достать телефон, если зазвенит звонок.
Операция в Ладожском озере с треском провалена. Его имя отныне навсегда покрыто позором. Единственное, что удалось, – это помешать противнику (хотя сам Посейдон, признаться, так и не понял, что же это за противник такой!) осуществить контроперацию. Точнее, контроперацию проводили «Сирены». Впрочем, это неважно.
– Лёша, я на этом кармане сидел, – кротко повторил Даниэль.
Удалось-то оно удалось, но какой ценой...
Он счёл, что объяснил своей фразой всё. У собеседника было другое мнение, но возвращаться к спору Лёша не стал. Помолчал, возможно сдерживая ругательства, и поинтересовался:
Чайка в реанимации.
– Когда будешь?
Нельсон мертв.
Магеллан стремительно выздоравливает, с ногой у него дело обстоит вполне прилично, но все же ранение есть ранение...
– Если верить навигатору – минут через двадцать.
Торпеда в госпитале. Череп цел, и даже внутричерепной гематомы, которой все опасались, у него нет – всего лишь ушиб мозга, но это все равно еще один минус, и довольно длинный.
– Ты опаздываешь.
Все агенты противной стороны мертвы, допрашивать некого.
– Пробки.
Контейнеры, из-за которых разгорелись страсти, исчезли. Они достались человеку, которого вообще никто не учел и не предусмотрел, – продажному менту, чье помешательство до недавнего времени имело место лишь в скрытой форме, но теперь вот проявилось.
– Ты обещал выехать заранее.
И не такой уж он, кстати, сумасшедший, ибо сумел уйти.
– Лёша, мы взрослые люди, а у взрослых людей есть взрослые потребности. И не забывай, что я впервые за долгое время вырвался из-под надзора моей ненаглядной Сонечки, и кем бы я, по твоему, был, если бы не сумел…
Да еще и от Каретникова лично!
– Даниэль!
Это казалось невероятным, но капитан Гладилин действительно ухитрился-таки скрыться. Когда они отчалили с острова, Посейдон оставался спокойным, насколько это было возможно в сложившейся ситуации. Он ни секунды не сомневался в том, что на Большой земле капитану уже приготовили достойную встречу. Правда, у Гладилина имелся козырь:
– Двадцать четыре минуты.
– Только что было двадцать.
ему ни в коем случае нельзя было падать. Этот подонок распечатал контейнер и выложил в рюкзак его содержимое – каким бы оно ни было; все считали, что оно весьма опасное и довольно хрупкое. Поэтому снайперы здесь не годились; усыплять капитана тоже не следовало. Только сцапать под белы рученьки, да снять поклажу – вот тогда можно было бы от души и навешать...
– Мы в Москве, дорогой, здесь сроки всегда сдвигаются вправо.
Увы, Гладилин не предоставил «Сиренам» такой возможности.
– Шутник, – проворчал Алексей. – Жду.
* * *
И убрал телефон.
Потому что боялся, что сорвётся и обругает загулявшего и потому опаздывающего товарища. А ссориться с дружелюбным, покладистым и очень полезным Даниэлем Алексею не хотелось.
...Остров Коневец уже скрылся из вида, а Большая земля еще не обозначилась, когда капитан приказал стопорить двигатели. Внешне Гладилин тоже сохранял ледяное спокойствие.
– Ладно, ты из нас не главная фигура, можешь и опоздать.
По-прежнему удерживая мальчишку-заложника, он приказал Каретникову вызвать вертолет.
– Твою мать! – выругался на это Посейдон. – Как я тебе его вызову? У меня связь не работает.
Решив так, Алексей посмотрел на часы – до встречи оставалось чуть меньше десяти минут, закурил и вновь огляделся. Абсолютно спокойно, без какого-либо напряжения. И это несмотря на то, что вечер был поздним, а место – глухим. Алексей находился на окраине Лосиного Острова: с одной стороны – лес, с другой – забор какого-то промышленного объекта. Жилых домов поблизости нет, прохожих не видно, машины проезжают «раз в час», случись что, помощи не дозовёшься. Впрочем, кто сейчас зовёт на помощь криком? Нет, если что случится, кричать обязательно будут, это заложено в инстинктах, но настоящую помощь можно получить только по звонку.
Он, разумеется, соврал.
Однако Алексей не думал, что ему может понадобиться помощь, даже представить не мог. Алексей чувствовал себя в полной безопасности и не прислушивался к происходящему вокруг, задумчиво курил, не обращая внимания на шорохи и звуки. Но даже если бы прислушивался, вряд ли бы это помогло, поскольку подбирающийся к нему мужчина был профессионалом и умел двигаться бесшумно. Уверенно и умело. А наступившие сумерки, готовые с минуты на минуту превратиться в ночную тьму, да шум леса – к вечеру в Москве разыгрался ветер, ему помогали.
– В рубке точно есть связь, – невозмутимо усмехнулся Гладилин, поглаживая мальчишку по щеке стволом пистолета.
Мужчина зашёл от забора, со стороны дороги. Огляделся, убедился, что машин не видно, сблизился с целью, скрываясь за внедорожником, арендованным Алексеем для этой поездки в каршеринговой компании, на ходу извлёк из-под куртки пистолет с глушителем, а на следующем шаге выстрелил Алексею в спину. Чуть левее позвоночника. Ещё через два шага убийца оказался около царапающей землю жертвы и хладнокровно прострелил голову. Затем наклонился и забрал выпавший из руки Алексея телефон. Проверять пульс не стал – он был профессионалом и знал, что дело сделано. Убрал пистолет, пинком откатил тело чуть дальше, чтобы не было видно с дороги, и скрылся в лесу.
«Значит, там ее больше не будет», – подумал Посейдон.
Путь отхода убийца продумал заранее и очень тщательно, и через двадцать минут, когда возле одинокого внедорожника остановилось такси, убийца уже избавился от верхней одежды, перчаток и оружия и спокойно, не нарушая правил, ехал за рулём арендованного автомобиля в сторону МКАД.
Однако тот без труда прочел его мысли.
– Если и она откажет – прострелю этому дауну руку. Могу обе.
– Все равно ничего не выгорит, – Посейдон говорил уверенно, но внутренней уверенности не ощущал. Этому мерзавцу словно сам дьявол помогал!
– Не твоя забота. Делай, что тебе говорят.
16 апреля, воскресенье
Нарочито медленно, надеясь неизвестно на что, Каретников защелкал тумблерами. И тут, словно по заказу, в небесах раздался мерный рокот: к катеру стремительно приближался вертолет, держа курс прямо на остров. Не приходилось гадать, откуда он взялся: Коневец наконец-то очнулся от ступора и вышел на связь с материком; вертолет выслали для оценки положения дел.
Выходной опять пропал.
Ответственные лица, с которыми связался Посейдон, разом пришли в исступление. Посейдон оставил их крики без внимания.
– Прикажите вертолету изменить курс... Террорист желает попасть на борт.
К внезапным вызовам Силантьев давно привык – служба есть служба. Не радовался, конечно, но и не раздражался, принимал как должное, и потому поздняя поездка к Лосиному Острову не вызвала у капитана особенных эмоций. Труп, два огнестрельных, каршеринг, отсутствие следов борьбы или попытки убежать. Жертва – Чуваев Алексей Валерианович, нападения не ожидал. А вот знал ли он убийцу? С одной стороны, вряд ли кто-нибудь отправится в столь глухое место на встречу с совершенно незнакомым человеком. А если и отправится, то вряд ли в одиночку. А если и в одиночку, то прихватив с собой хоть что-нибудь для самозащиты. Однако Чуваев был один и безоружен. Получается, ехал к знакомому и спокойно курил в ожидании. Но первая пуля выпущена в спину, то есть убийца подкрался к Чуваеву незамеченным. Значит, можно предположить, что они не были знакомы. А из этого предположения следует другой вывод: человек, которому Чуваев безусловно доверял, заманил его в уединённое место, где ждал в засаде профессиональный убийца. Дождался. Исполнил заказ. Последнее подтверждение версии должны дать криминалисты, если скажут, что выстрелы были произведены из пистолета с глушителем, версия станет основной. И единственной. И, к сожалению, превращающей убийство в «висяк», поскольку взять профессионала очень трудно.
И террорист попал на борт.
Береговые недоумки выслали к острову самую обычную машину, с экипажем в два человека; один рулил, второй вел разведку. Никакого спецназа, ничего действенного в чрезвычайных условиях.
Эту версию Силантьев выдвинул руководству, услышал в ответ недовольное: «Висяков нам только не хватало», понял, что с ним, в целом, согласились, отдал необходимые распоряжения и отправился спать. И сейчас, явившись на работу, с удовлетворением отметил, что отданные распоряжения отработаны и есть обнадёживающие результаты.
Вертолет завис над катером, опустился на минимально возможную высоту, выбросил лестницу. Каретникову казалось, что все это происходит не с ним, словно ему снится какой-то дурацкий сон, где творятся нелепости. Как правило, в подобных снах сам сновидец не в состоянии вмешаться и пресечь на корню вопиющий беспредел.
Точнее, присутствует хоть какое-то движение.
Ветер от лопастей вылизывал кругами катер, по воде неистово расходилась мелкая рябь.
Однако началось утро с грустного сообщения.
Гладилин крикнул Посейдону:
– Отработать отход убийцы не удалось – вариантов у него было много, – доложил капитан Хвостов. – Сейчас ребята продолжают просматривать дорожные видеокамеры, вычисляют, какие машины проезжали или могли проезжать мимо места преступления в интересующий нас период, но если убийца – профессионал, он скорее всего ушёл или через лес, или через промзону. Машина ждала его вдали от места преступления.
Тем не менее её попробуют вычислить.
– К стене! Отошел к стене!..
– Каршеринг Чуваев арендовал на другом конце Москвы, в Чертаново и оттуда сразу поехал на нашу «землю», нигде не останавливаясь и никуда не заезжая.
Тот повиновался.
– Арендовал на себя?
Капитан втолкнул мальчишку в рубку, захлопнул дверь. Потом он резко отскочил, по-прежнему держа Посейдона на мушке.
– На себя, – подтвердил Хвостов.
На прощание Гладилин предупредил Посейдона:
– Жаль, что в каршерингах не надо указывать цель поездки, – мрачно пошутил Силантьев.
– Не вздумай фокусничать. Если я, не дай бог, навернусь, то не в воду, а на палубу...
– Он бы соврал, – хмыкнул в ответ Хвостов.
«Может, и ладно? Катер – не суша; что бы там ни лежало в рюкзаке, оно, скорее всего, далеко не расползется, ограничившись пределами той же палубы...»
– Я знаю. – Капитан помолчал. – Это всё?
Но реально поручиться за это, увы, никто не мог.
– Хорошее я приберёг напоследок.
Гладилин запрокинул голову и жестами приказал прыгать второму пилоту, в смятении глазевшему на него из кабины.
– Так? – Силантьев, который успел усесться в кресло, чуть подался вперёд: – Что обнаружил?
– Прыгай, урод! – прокричал он. – В воду, никаких лестниц! Остается только один пилот! Я считаю до двух...
– К месту преступления приезжало такси.
Вертолет, задумчиво повисев над катером какое-то время, немного сместился. От него внезапно отделилась черная фигура; послышался громкий всплеск.
– Да ты шутишь?
– Теперь сдавай обратно!