«Ха, батенька! – догадался Рокотов. – Пока суть да дело, домишки пустующие грабим… Молодец! Не упустил возможности. Узнаю характер истинного „борца за свободу“. Что здесь, что в Косове – везде одно и то же. Главное – бабками разжиться, пока другие воюют…»
Рокотов любил копаться в архивах, связанных с историей второй мировой войны, и делать копии с наиболее интересных документов. Так, например, он случайно обнаружил поразительный факт, напрочь переворачивающий представления о нацистах и их отношении к евреям. Оказывается, в финской армии тех времен существовали не только полковые капелланы, вдохновлявшие перед боем солдат, исповедовавших христианство, но имелось несколько раввинов, передвигавшихся по фронтам с небольшими сборными синагогами. Одно такое сооружение случайно откопали члены клуба «Память» на Карельском перешейке в середине восьмидесятых годов, а потом долго ломали головы, что же с ним делать. С одной стороны, объявление о находке вызвало бы скандал и обвинения в подтасовке истории, с другой – было столь удивительным, что умолчать об этом не представлялось возможным. В результате поисковики избрали компромиссный вариант – о хорошо сохранившейся синагоге и могилах, расположенных неподалеку, сообщили куда следует и указали в сопроводительной записке, что, по их мнению, культовое сооружение принадлежало непонятному подразделению, накрытому советской артиллерией зимой тысяча девятьсот тридцать девятого года[21].
В тех же архивах Владислав нашел несколько брошюрок, являвших собой нечто вроде инструкций-памяток для диверсионных групп СС и подразделений альпийских стрелков. Советы полувековой давности ничуть не устарели, и биолог пользовался ими при планировании нынешней операции. Особенно актуальные рекомендации он перевел на русский язык, распечатал и заставил казаков их вызубрить.
Правда, большинство из выученного материала сразу вылетело из голов доморощенных диверсантов, как только начался реальный бой. Однако и оставшегося хватило, чтобы действовать осторожно и не подставляться под пули.
На большее Владислав и не рассчитывал.
– Не наши, – уверенно заявил Янут. – Таскают какие-то ящики…
Веселовский на корточках перебрался поближе и из-за спины товарища посмотрел сквозь маленькую подзорную трубку четырехкратного увеличения.
Прямо перед казаками расстилался выжженный солнцем пустырь, за которым в полупустом гараже суетилось несколько боевиков, переставлявших из угла в угол квадратные коробки.
– Что они делают? – удивился Алексей.
– Черт их знает, – Янут загнал в патронник фугасную гранату. – Сейчас увидим…
Четыреста граммов взрывчатки шарахнули точно по центру гаража, когда граната стукнулась о двухсотлитровую железную бочку. На улицу вырвался могучий язык синеватого пламени. Вслед за ним в воздух взлетело горящее и размахивающее всеми четырьмя конечностями тело.
Живой факел пронесся добрый десяток метров и застрял в кроне дикой груши, росшей рядом с гаражом.
– Низко пошел, – хмыкнул Виталий. – К дождю…
Внутри железного параллелепипеда что-то бухнуло, и наружу выплеснулся поток полыхающей жидкости. Остро запахло химикатами.
– Растворитель. – Веселовский шмыгнул носом. – Наркоту бананили.
– Очень может быть, – согласился Янут.
Когда в разговоре с Виталием Гришечкиным Дмитрий Чернов отрицал свою причастность к написанию критических статей о «современном классике» Верескове, он не врал. Журналист действительно не имел никакого отношения к этим публикациям и впервые услышал фамилию автора мистических романов «Белый какаду», «Черный краковяк» и «Второе дно Ганга» от главного редактора «Невы».
Однако то, чем занимался Гоблин последние полтора месяца, вызвало бы у издателя гораздо больший шок, чем соучастие Чернова в «замачивании» Верескова на разворотах питерских газет.
Димон писал детективные повести, объединенные единым товарным знаком «Убогая сила» и являющиеся гнусным пасквилем на произведения Андрея Кивинова.
По страницам «альтернативных» повестушек бегали вечно пьяные и тупые «мусора»: начальник убойного отдела майор Соплевец, капитан Харин, старшие лейтенанты Фекалис и Болонкин. Время от времени к ним присоединялись коллеги – обмотанный длинным красным шарфом дегенерат по кличке Мастур-батор и двое уродцев из соседнего РУВД – Плюхин и Рогачев. Руководил всей этой безумной сворой подполковник с прикольным погонялом Мухожор.
«Мусора» избивали ни в чем неповинных граждан, пили изъятый при обысках самопальный коньяк, вымогали мзду у окрестных торгашей-ларечников, растаскивали вверенное им имущество, получали в рыло от грозных крепких «братков», подбрасывали задержанным спичечные коробки с анашой, регулярно ночевали в вытрезвителях, мухлевали с материалами уголовных дел, подтасовывали доказательства, домогались потасканных привокзальных проституток и пытались все время прогнуться перед начальством. В общем, вели себя так, как, по мнению Гоблина, и поступают стражи порядка в реальной, не приукрашенной «проментовскими» писателями жизни.
Единственная закавыка начинающего романиста заключалась в том, что он еще не определился с издательством, должным ощутить безмерное счастье от подписания авторского договора со столь солидным и многоопытным в вопросах взаимоотношений «мусора-население» мастером слова, коим почитал себя Чернов. После долгих размышлений Димон все больше и больше начал склоняться к идее аукциона, на который он желал бы выставить свои повести…
Гоблин отбросил посторонние мысли, записал текст произведения на дискету и набрал название четвертого по счету опуса – «Маслина для Брехуна».
Занятие на ближайшие две недели было обеспечено.
Государственный Секретарь США Мадлен Олбрайт помяла руками щеки, разглаживая избороздившие их морщины, поправила радиопередатчик-брошь, одернула на могучей груди фиолетовое платье, поерзала в кресле и вновь склонилась над бумагами, которые ей подготовил Строуб Тэлбот.
Документы имели самое прямое отношение к политике Москвы в военно-политической области. Эксперты Госдепа потрудились на славу и подготовили хоть и короткий, но всеобъемлющий отчет о перспективах развития российской армии.
Олбрайт причмокнула тонкими синюшными губами.
В последнее время у нее со здоровьем было совсем неважно. Обострился гастрит, прыгало давление, приводя к почти непрекращающимся мигреням, прогрессирующая катаракта правого глаза требовала немедленного хирургического вмешательства. Плюс ко всему мадам застудила спину, посидев пару часов рядом с включенным кондиционером, и теперь была вынуждена носить под платьем специальный намагниченный пояс, в результате чего легкий намек на талию, коим Мадлен так гордилась, исчез вовсе. Госсекретарь стала напоминать помятую тыквочку, к которой кто-то приделал голову бабы Яги и несоразмерно маленькие ручки и ножки.
В животе у мадам булькнуло.
Это было верным признаком того, что пора принимать тайленол.
Мадлен не глядя нашарила пузырек с лекарством, сунула в рот две таблетки и с хлюпаньем глотнула воды из стакана.
Интеллигентный и даже чуточку аристократичный Тэлбот внутренне поморщился, сохраняя при этом непроницаемое выражение лица. Манеры Госсекретаря, не стесняющейся при подчиненных никаких физиологических проявлений своего изношенного организма, стали уже притчей во языцах.
– Великолепно. – Мадам сложила листы в аккуратную пачку. – Но требуется уточнить несколько нюансов…
Строуб молча воззрился на собеседницу.
– Насколько я поняла, вопрос о сокращении русских стратегических ракет решен?
– Практически да.
– Что значит «практически»?
– Прямого приказа их президента еще нет. Русский генеральный штаб подготовил план сокращения и подал его в канцелярию главы государства. По этому плану они должны к две тысячи пятому году избавиться от шести дивизий из двадцати, а оставшиеся – серьезно реформировать. Чем оборачиваются русские реформы, вам хорошо известно. На наш взгляд, боеспособность ракетчиков упадет вполовину от нынешнего уровня. Фактически, их возможности уже сейчас ниже наших примерно на семьдесят процентов. Через пять лет будет пятнадцать. А через десять упадет до пяти. Причем я не учитываю нашего развития, принимая за единицу сегодняшнее положение…
– То есть, к две тысячи десятому году мы сможем реально выиграть войну?
– Думаю, да… Здесь есть дополнительные факторы риска, но, если грамотно выстроить общение с русскими, то такое вполне возможно.
– Каковы их новые ракеты? Кажется, «Тополь»…
– \"Тополь-М\", – уточнил Тэлбот, – Неплохие снаряды. Однако не идут ни в какое сравнение с СС-18 и СС-20. Боеголовки неразделяющиеся, мощность всего сто пятьдесят килотонн…
– Они пробивают нашу противоракетную оборону?
– Сложно сказать… ПРО пока еще находится в зачаточном состоянии. Последние испытания не дали нужного результата. Но «Тополя» перехватить легче, чем старые образцы. Если только русские не оснастят их какой-нибудь хитрой защитой… К сожалению, они всегда дублируют электронные схемы механикой, поэтому воздействовать на летящую боеголовку можно лишь физическим ударом. Электромагнитные импульсы и глушение радиочастот не помогают.
– В отличие от наших ракет, – насупилась Олбрайт.
– Да.
– Мы можем изменить их политику конструирования?
– Традиции, – вздохнул Строуб.
– Меня не волнуют их традиции! Так да или нет?
– Только с полной сменой руководства научно-исследовательских институтов. Определенные шаги уже предпринимаются. Наши аспиранты и преподаватели, которых русские пригласили в последние годы, исподволь переориентируют их на компьютеризированное управление процессами. Но там имеются и серьезные противники данного метода… Я вам докладывал об одном таком.
– Напомните.
– Мистер Савельев, ректор Военно-механического института Санкт-Петербурга. Он в прошлом году уволил двух наших граждан, работавших на кафедре моделирования его института. Мстил за Югославию.
– Мы подавали протест по этому поводу, – наконец вспомнила Госсекретарь.
– Естественно…
– И что?
– Русское министерство Просвещения надавило, и он тихо принял их обратно. Мадлен нахмурила брови.
– Могу вас успокоить, – продолжил ее визави. – Русские обычно принимают стратегические решения без учета научного мнения, в кругу управленческого аппарата. А там у нас есть рычаги воздействия.
– Тогда воздействуйте, чтобы освободили Поупа. – Госсекретарь упомянула томящегося в Лефортово и ждущего суда гражданина США, попавшегося на приобретении чертежей торпеды «Шквал».
– Не получится, – Тэлбот отрицательно качнул головой.
– Почему?
– Эдмонд сам виноват. Поверил русским на слово, что с документации снят гриф секретности. А у них такая неразбериха с этими грифами, что любого можно сажать за самую безобидную бумажку. Кроме того, с Поупом разбираются коллеги действующего президента. Он им мешать не будет…
– Это дело политическое.
– Верно. И тем более бесперспективно. Русским контрразведчикам надо продемонстрировать, что они успешно справляются со своими задачами. После провала дел Никитченко и Пасько доверие общества к ФСБ упало. Тогда они нашли новую игрушку… Хочу отметить, что сейчас еще развалится дело их дипломата, которого арестовали якобы за то, что он продавал секретную информацию южнокорейцам. В этом случае русская спецслужба потеряет остатки авторитета.
– Но нам такое положение вещей на руку. – Мадлен развалилась в кресле.
– Не совсем…
– Что вы имеете в виду?
– Видите ли, – Строуб облизал губы, – тут есть тонкая грань, за которой может наступить коренная перестройка системы. Доводить до нее я бы не советовал. Если сейчас позволить русским загнать самих себя в угол, то это способно разозлить их президента, и он отдаст приказ о смене состава спецслужб. Пусть лучше все остается, как есть. Ведь нет гарантий того, что новые люди не будут способны к большему, чем сейчас… А сильная русская контрразведка нам совсем ни к чему.
Госсекретарь кивнула.
Усиление ФСБ и изменение направлений ее работы не сулили Америке никаких выгод. Пока дилетанты и интриганы возбуждали громкие уголовные дела о шпионаже и подтасовывали факты, разведаппарат ЦРУ и АНБ только наращивал свои возможности в России, не опасаясь сколь бы то ни было серьезного внимания со стороны преемника КГБ. Переход же ФСБ с «липы» на реальную работу означал осложнения как у резидентов, так и у связанных с ними агентурных сетей.
Эдмонд Поуп прекрасно вписывался в картину «шпионского заговора», и его полугодичное нахождение в русской тюрьме устраивало обе стороны. А после «сурового» приговора – двадцать лет в лагерях – объект будет с триумфом освобожден по свистку из Вашингтона.
– В ваших словах есть логика… Но вернемся к их ракетам.
– Я думаю, – осторожно заметил Тэлбот, – что следует немного подождать. Против сокращения РВСН активно выступает министр обороны, но его дни сочтены. Кроме того, ситуация вокруг «Мценска» дает нам несколько лишних козырей.
– Русские пытаются обвинить НАТО в столкновении. – Мадлен положила очки перед собой. – Я не очень понимаю, что нам это дает в положительном смысле.
– Сейчас попробую объяснить… Естественно, наши лодки на их полигон не заходили и русский крейсер не таранили. Вы это и без меня знаете. Но адмиралы будут придерживаться именно данной версии. Что ж, замечательно! Они сами признают слабость своих технических служб и недоукомплектованность флота. Значит, будут требовать дополнительного финансирования ВМФ. Деньги, которые пойдут флоту и, в чем я нисколько не сомневаюсь, на девяносто процентов будут разворованы, отберут у сухопутной армии, в том числе. – у ракетчиков. Мы уже втянули русских в гонку флотов, теперь стоит их подстегнуть… Я предлагаю создать видимость того, что мы что-то недоговариваем. Пусть норвежцы нагонят тумана с заходом «Мемфиса» в их порт, англичане временно спрячут «Сплендид» в сухой док, а мы отправим «Толедо» не на основную базу, а на ремонтную. Русские обязательно купятся на это и начнут уговаривать президента и парламент выделить лишние ассигнования на флот, параллельно намекая на нашу причастность к катастрофе…
– А что там на самом деле произошло? – поинтересовалась Олбрайт.
– Абсолютно точных данных нет. Однако спутник зафиксировал в установленное время аварии проход по квадрату крупного корабля. Видимо, штабного. Либо русские сами наехали на лодку и пытаются это скрыть, либо возникла нештатная ситуация с боезапасом. Иной причины затопления наши эксперты не называют. И крайне подозрительно то, что во всех официальных сообщениях факт нахождения возле места аварии тяжелого крейсера тщательно скрывается. Можно предположить, что даже их президент не в курсе…
– Биллу доложено?
– На второй день. Но он, насколько мне известно, пока не дал разрешения на публикацию снимков и передачу их русским. В телефонной беседе с главой России Билл лишь выразил соболезнования…
– Я это знаю…
– Ситуация пока находится на точке замерзания. Как докладывают наши источники в русском парламенте и дружественные нам журналисты, резко увеличилось число эмиссаров из ВМФ, предлагающих неплохие деньги за нужные выступления и публикации.
– Это симптом, – прошамкала Мадлен.
– Мне представляется, что русские адмиралы смогут удерживать общественное мнение минимум до следующего лета. Если не дольше, – резюмировал Тэлбот.
– А к тому моменту новая бюджетная стратегия уже будет принята? – полувопросительно сказала Госсекретать.
– Нет никаких сомнений.
– Хорошо, – настроение у Олбрайт резко улучшилось.
Русские всегда охотно попадались на провокации, связанные с их военной мощью.
Так повелось ещё со времен Петра Первого. Каждый русских монарх, генеральный секретарь или президент во главу угла ставил морской статус державы и принимался лихорадочно наращивать количество боевых кораблей. Причем преимущественно тяжелых, многопалубных, увешанных пушками или ракетами, как новогодняя елка игрушками.
Склонность к гигантомании объяснялась достаточно просто.
Качество кораблей у русских всегда было не на высоте. Поэтому, чтобы достичь паритета, они вынуждены были брать тоннажем, выпуская в море монстров типа «Акулы» – атомного двухкорпусного ракетоносца с полным водоизмещением под пятьдесят тысяч тонн, или, как это было в начале двадцатого века, строить десятки броненосцев.
Но даже при наличии огромного флота Россия за весь двадцатый век так и не выиграла ни одного крупного сражения на воде.
Русские никак не могли сообразить, что играют против самой природы. Географическое положение Империи не предусматривало наличия у страны мощного флота, ибо выходы на просторы Мирового океана вели через узкие проливные зоны, которые легко блокировались противником. А Северный Ледовитый океан представлялся весьма сомнительным с точки зрения нормального судоходства, ибо большую часть года был скован льдами.
К счастью для «просвещенного» Запада и набирающего силу Востока к власти в России раз за разом приходили люди некомпетентные не умеющие думать, а порой просто продажные марионетки…
– Теперь Чечня, – после небольшой паузы вспомнила Госсекретарь.
– Без изменений, – зевнул Строуб. – Вялотекущая позиционная война. Иван контролирует только свои гарнизоны и блок-посты. На всей остальной территории – абсолютное беззаконие… Армия постепенно разлагается.
– Нам не следует усилить политическое давление?
– Не вижу смысла. Русские позволили втянуть себя в авантюру, погрязли в ней по уши, пытаются решить вопрос точечными акциями и только усиливают этим недовольство населения. Мое мнение – их надо оставить в покое. Пусть продолжают восстанавливать против себя народ…
– Палестинский вариант?
– Где-то близко. Он усугубляется еще и тем, что в нынешнем кремлевском руководстве сформировалось несколько кланов, стремящихся заслужить поощрение президента. И они никому не позволят выиграть войну, кроме себя. Слишком большой гешефт.
– Европейцы тоже поутихли, – изрекла Госсекретарь.
– Немудрено, – кивнул Тэлбот. – У них разведка ничуть не хуже работает, чем у нас. Французы, голландцы, испанцы и немцы приняли консолидированное решение о дальнейшем невмешательстве в проблему.
– Это не перекинется на вопрос Косова?
– Косово слишком близко, а Чечня – далеко. Думаю, что в будущем году Старый Свет постарается навести порядок среди албанцев.
Предпосылки к этому имеются. Особенно после нашего решения начать поэтапное сокращение контингента. Европейцы выразили недовольство…
– Помешать нам они все равно не в состоянии, – отмахнулась Мадлен. – К тому же, это будет зависеть от результатов выборов.
– Германия прорабатывает планы создания общеевропейских сил по поддержанию порядка. Естественно, без русских, – быстро сказал Строуб, видя, как у Госсекретаря округлилась глаза.
– Информация достоверная?
– Вполне. Разговоры об этом ведутся уже давно, но неделю назад канцлер ФРГ дал приказ своему министерству обороны подготовить пакет предложений…
– Интересно, – Олбрайт подняла брови. – Почему нам не направлен официальный запрос?
– По всей вероятности, из-за недовольства нашей политикой в отношении Косова и бывших членов Восточного блока. Немцы сейчас постараются повысить свой статус на континенте. Идеи Великой Германии до сих пор живы, – Тэлбот позволил себе слегка пнуть европейского партнера, зная, что мадам это понравится. – И Шредер, похоже, является их апологетом…
– Поподробнее, – Мадлен нахмурилась и сложила руки на выпирающем брюшке.
– Пора, – Рокотов вставил в «Грозу» новый магазин. – Значит, так. Вася, держишь входную дверь. Димыч, ты сиди смирно и раз в минуту постреливай по верхней половине чердака…
Дом, в подвал которого загнали заложников, был как на ладони. Владислав и братья Славины залегли в ложбинке у дороги и минут десять наблюдали, как засевшие под крышей чеченцы обрабатывают из пулемета окрестные сады. Боевики палили для острастки, короткими нерегулярными очередями, перенося огонь то вправо, то влево.
– Мы готовы, – биолог нажал клавишу вызова на рации. – Прием.
– Без изменений, – откликнулся Гречко. – Никто не входил и не выходил. Прием.
– Как ребята? Прием, – снайпер служил связующим звеном между действующими в ауле группами. К нему стекалась вся экстренная информация.
– Две «тройки». Прием. – «Тройками» Ро-котов приказал именовать раненых, чье состояние было более-менее стабильным и не требовало немедленного хирургического вмешательства. Согласно условленной шкале, «четверками» называли легкораненных, «двойками» – тяжелых, а «единицами» – убитых.
– Кто? Прием.
– Сема и Денис. Прием.
– Точно «тройки»? Прием.
– Да. Прием.
– Ясно. Мы выдвигаемся. Передай остальным, чтоб подтягивались, и с Егором берите периметр. Конец связи, – в расшифровке полученной команды Гречко не нуждался.
– Кто? – озабоченно спросил Василий.
– Семен и Диня, – Влад поправил вставленный в ухо миниатюрный динамик. – Игорян говорит, что не тяжелые…
– Меня можете не считать, – встрял Славин-старший. – Я в порядке.
– Сиди уж, – буркнул Рокотов, – и позволь мне решать, кого кем считать. Мертвые герои нам не нужны… У тебя кровь остановилась?
– Вроде да.
– Вот и славно. Руку не напрягай, бей с опорой на бруствер… Все, закончили обсуждение. Я – первым, ты, Вася, за мной. – Владислав по-пластунски двинулся вдоль поросшего невысокой травой холмика.
Лукашевич помог Рядовому подняться, вздернул его в воздух, крепко обхватив одной рукой за талию, и отволок на новую позицию под защиту штабеля огромных железобетонных плит рядом со свежевырытым котлованом. На краю откоса возвышался трактор «Беларусь» с экскаваторным ковшом.
– Строители, мать их! – прошипел Данила и осторожно опустил ношу.
Семен проворно переполз за кучу вывороченного песка вперемешку с камнями и залег, выставив перед собой ствол ВСС.
Двухметровый здоровяк уселся спиной к товарищу, расшнуровал ботинок и вытряхнул из него забившийся за голенище кусочек щебня.
– Чисто, – тихо сказал Рядовой, завершив осмотр пройденного маршрута.
Беспорядочная пальба понемногу сходила на нет. Селяне сообразили, что неприцельные очереди по темным кустам и горам не достигают своей цели, а лишь демаскируют огоньками выстрелов их местоположение, и стали экономнее расходовать боеприпасы, выпуская за раз по три-четыре пули в казавшиеся им подозрительными тени.
Но это почти не помогало.
Аул был расцвечен пламенем восьми крупных и двух десятков мелких пожаров. Порывы ветра носили повсюду клубы дыма, обрывки оплавленной полиэтиленовой пленки с парников, тлеющие бумагу и войлок. Из-за пожаров обороняющиеся не могли воспользоваться приборами ночного видения, что дало бы им хоть какие-то преимущества, а оснащенное приборами бесшумной и беспламенной стрельбы оружие казачьего отряда лишало чеченцев последних козырей. Боевики не видели и не слышали, откуда бьет противник, и могли судить о выстреле лишь после того, как кусочек свинца попадал в очередного вайнаха.
Казаки же действовали решительно и максимально примитивно. Любой, кто палил из обычного, не украшенного ПБСом ствола, был врагом, которого следовало пригвоздить пулей с дальней дистанции, дабы не вступать в позиционную дуэль.
Единственным «громким» оружием у наступающих были ГМ-94. Поэтому гранатометчики передвигались только в сопровождении напарников и, выпустив два-три заряда, мгновенно меняли точку стрельбы. В условиях боя в населенном пункте прицельной дальности ГМ-94 хватало с избытком.
– Надо бы повыше забраться, – сказал Семен, испытывающий эмоциональный подъем от очередной дозы промедола. – Мне этот амбар всю перспективу заслоняет.
– Ты ногу чувствуешь? – осведомился Лукашевич.
– Не… Думаю, что сам могу ходить.
– Я те похожу! – Данила показал Рядовому огромный кулак. – Попробуешь пробежаться – дам по башке. Полсуток в бессознанке гарантирую. – Верзила однажды отправил в нокаут двухгодовалого бычка, вздумавшего поднять на рога станичного ветеринара.
– Не буду даже пробовать, – уныло согласился раненый.
– Вот это правильно… А насчет того, чтобы повыше залезть, так я и сам о том же думаю.
– Может, туда? – Семен показал рукой на холмик в полусотне метров справа.
– Вершина голая, – Лукашевич почесал затылок. – Как на ладони будем…
– А мы чуток пониже, там, где кустики…
– Все равно не пойдет. Укрытие нужно, – Данила сделал несколько глубоких вздохов. – Ты тут полежи немного, а я до угла забора сползаю.
– Осторожнее, – предупредил Рядовой. – Не высовывайся.
– Не глупей тебя, – проворчал Данила. – Я тоже жить хочу…
Магомед Бачараев прижался спиной к стене и, держа перед собой «Беретту» М12[22] с деревянным прикладом, мелкими шажочками просеменил к оконному проему.
В дом Товмирзоевых он забежал случайно и теперь боялся выходить наружу. Нападение на аул застало его безоружным, копающимся в моторе собственного джипа, неожиданно заглохшего прямо посреди улицы. Как ни пытался Магомед оживить трехсотсорокасемисильный мотор роскошного немецкого внедорожника «Mercedes ML55AMG»[23], тот не отзывался. Почти посадив аккумулятор, Бачараев плюнул и решил позвать на помощь брата, дабы попробовать дернуть автомобиль тросом.
Едва он высунулся из-под откинутой крышки капота, как раздались выстрелы.
Магомед увидел падающего Алика Хамхоева, услышал яростный треск автоматов на околице и сразу все понял. Чеченец не стал дожидаться дальнейшего развития событий, а припустил в кусты, петляя как заяц и с ужасом ожидая пули в спину.
Подавляющее большинство боевиков проявляют истинную смелость только тогда, когда позируют перед объективами видеокамер, дают интервью журналистам или до посинения накачиваются наркотиками. Во всех остальных случаях их реакции ничем не отличаются от животного инстинкта самосохранения, свойственного любому представителю человеческого рода: тот же страх, то же желание выжить, та же боязнь боли. Без этих рефлексов хомо сапиенсы были бы обречены на вымирание. А легендарное вайнахское бесстрашие в девяноста девяти случаях из ста является плодом воображения прошлых и нынешних мифо-творцев, стремящихся привить малочисленному народу комплекс превосходства над окружающими. Что в реальности оборачивается лишь против тех, кто исповедует ложные ценности…
Бачараев не стал изображать из себя абрека-героя и нырнул под защиту толстых кирпичных стен.
В гостиной он сорвал со стены пистолет-пулемет, собрал разбросанные по ковру обоймы и забился в маленькую комнатушку при кухне, где и просидел три часа, наставив дуло на входную дверь, белый от ужаса и готовый встретить очередью любого, кто переступит порог дома.