Все еще находясь под впечатлением увиденного по телевизору - кого-то напоминавшей девушки и представителя культа, назвавшегося Гильдмастер Пол остановился напротив последнего вагончика и ударил ногой по сцеплению. После третьего удара сцепление раскрылось, как большой складной нож. С треском и лязганьем состав распрямился. И сразу же огни в стволе потускнели, затем вспыхнули снова, \"доложив\", что все в порядке. Состав вздрогнул и направился вверх. Пол прилип к последнему вагону.

— Да, сэр.

Его вдруг осенило, когда он увидел горы на фоне высокого весеннего неба, что в распоряжении было всего пятнадцать минут. Из-за короткого провала в памяти он упустил, что необходимо переключить электрический контроль на ручной.

— Так... — Эллери прошелся по комнате, постукивая в задумчивости пенсне по подбородку. — То, что вы нам рассказали, мисс Прайс, совершенно меняет дело. И то, что ваш таинственный посетитель не произнес ни слова за это время... может быть, хоть одно слово, какое-нибудь ключевое приказание?

И вот его уносил вверх последний вагончик состава. Ниже, всего в нескольких дюймах, электрические рельсы могли поразить током, чуть дотронься. А высокие стенки вагонеток, наполнивших ствол, заблокируют любую попытку открыть аварийные люки.

— Вы знаете, мистер Квин... он рта не раскрыл за все это время! — Мисс Прайс выглядела изумленной своим открытием, и взгляд ее был направлен в пространство.

Стены и скала были совсем близко.

— Это неудивительно, — сухо сказал Эллери. — Гениально сработано... И вы ничего ему не говорили, мисс Прайс? Вы не поприветствовали его, когда он вошел?

Потолок почти прижал его. Грубый, из гранита и кварца, он поднимался и опускался неравномерно. Взглянув на поверхность ствола Пол понял, ЧТО задевали верхушки вагонеток. Будь стенки пониже, он смог бы вскочить наверх, но... все усилия будут напрасны. Однако он заставил себя вскочить и чудом оказался наверху. Тут же над головой мерзко скрипнуло. Состав выходил из освещенной секции. Сдавила темнота. Когда руки нащупали небольшой острый осколок. Пол в ярости отбросил его, ругая себя последними словами. Состав двигался, покачиваясь и дребезжа. В полной темноте Полу даже не видно было высоты потолка.

— Нет, я не приветствовала его, сэр, но я обратилась к нему, когда готовила растворы в отсеке.

Ясным утром белый аварийный свет заставил наружного инженера выйти и заглянуть в выходное отверстие ствола номер один. Произошло автоматическое отключение энергии. Он подошел и встретился там с ведущим инженером, который был страшно удивлен, узнав, что сегодня под землей дежурит новичок.

— Что именно вы ему сказали?

- Идет, - сказал наружный немного небрежно. Его звали Диего. Он был одних лет с Полом. Шум двигателей эхом отдавался в трубе. Ближе, ближе. Он их установил.

— Ничего важного, мистер Квин. Я достаточно хорошо знаю характер доктора Дженни: он иногда бывает нетерпелив. — На ее губах появилась улыбка. Она тут же исчезла, как только доктор Дженни хмыкнул. — Я... я предупредила его: «Еще секунду — и все готово, доктор Дженни!»

- Немного медленнее, чем следовало бы, - заметил ведущий. Он нахмурился. - Давай подождем минутку и посмотрим, в чем дело.

— Вы назвали его «доктор Дженни», так? — Эллери вопросительно взглянул на хирурга. — Превосходный у вас помощник, я скажу, доктор. — Дженни что-то неясно пробормотал. Эллери вновь обратился к медсестре: — Мисс Прайс, не вспомните ли еще что-нибудь? Вы совершенно точно описали нам, что случилось, пока этот человек был в комнате?

Они ждали. Постукивание зубчатых колес приближалось. Первый вагон выскочил на свет и выровнялся на поверхности.

Она задумалась.

- Что это? - Неожиданно спросил ведущий инженер. Вокруг приближавшегося последнего вагона вырисовывались неясные очертания, видимые в темноте. Состав двигался автоматически. Последняя вагонетка появилась на свету, и яркая вспышка полностью осветила человека, неподвижно лежащего на грузе и наполовину засыпанного землей.

— Ну, если я правильно помню, случилось еще кое-что. Но это не важно, мистер Квин, — извиняющимся тоном произнесла она, смущенно глядя на детектива.

- О, боже! - воскликнул инженер. - Останови и помоги мне достать его оттуда.

— Поймите, здесь очень важны детали, мисс Прайс, — улыбнулся Эллери. — Так что же случилось?

Но Диего, побледнев, отвернулся и прислонился к побеленной стене в тени.

— Пока я была в первый раз в стерилизационной, я услышала, как в предоперационной открылась дверь, и мужской голос сказал после некоторого колебания: «О, простите!» — а затем дверь закрылась. По крайней мере, я слышала звук закрываемой двери.

3

— Какая именно дверь?

Клерк, который начал дежурить в дневную смену в отеле Кох-и-Нор в нижней части Комплекса Чикаго, хорошо понимал, что согласно своим способностям должен был бы найти работу более высокого класса. Дело заключалось в красоте, с точки зрения современного отеля совершенно ненужной. Конечно, он добросовестно выполнял работу, с шиком, с подобающим достоинством глядя на окружающих.

— Простите, сэр, но я не знаю. Ведь нельзя определить издалека направление звука; по крайней мере, я не смогла. И конечно, мне не было этого видно.

Он даже не поднял головы, когда приближающиеся шаги замерли перед его столом. Он продолжал писать изящной ручкой список постоянно прибывавших посетителей на листе, лежащем рядом с журналом.

— Ну что ж. А узнали ли вы голос?

Ее пальцы нервно задвигались.

— Боюсь, я не смогу вам сказать, сэр. Он показался мне знакомым, но мне не было до этого дела — и я не вслушивалась. В самом деле, не знаю, кто это был.

Хирург устало встал, в отчаянии бросил взгляд на Минхена.

Муха не заметила этих фонетических особенностей. Внутри ее нарастало ликование: угадала! Есть еще приключения в жизни! И какое романтичное имя — Роберт… Она шагнула в квартиру.

— Бог мой, какая чушь! — почти прорычал он. — Глупость несусветная. Джон, хотя бы ты веришь, что я не замешан в этом деле, — или нет?

Минхен нервно поправил воротничок.

— Прямо до конца и направо, — так же бесцветно проинформировал мужчина.

— Доктор Дженни, я не могу... я не могу не верить. Но я не знаю, что и думать.

Сестра быстро поднялась, подошла к Дженни и успокаивающе положила руку ему на плечо.

Глаза приспособились к полумраку вытянутой, пещерообразной прихожей, и Муха двинулась дальше. Прошагала мимо старинного трюмо с мутным зеркалом, мимо вешалки, обильно увешанной одеждой, мимо низкой длинной тумбочки, вся обувь в которой не помещалась и была навалена сверху, мимо всевозможного хлама, приткнувшегося в углах и развешанного по стенам…

— Доктор Дженни, пожалуйста... я не хочу вам причинить вреда... конечно, это были не вы... мистер Квин это понимает...

Три ближние двери оказались закрыты. Четвертая, последняя, — распахнута. Из нее прорывался в коридор поток солнечного света и распихивал, расталкивал в стороны пыльный сумрак. Муха немедленно вообразила себя героиней фэнтези, юной и отважной эльфийской принцессой, пробирающейся по пещере, полной опасностей, к… К чему — она пока не успела придумать. Но к чему-то прекрасному и сияющему…

— Хорошо, хорошо! — воскликнул Эллери. — Время, время! Давайте не будем разыгрывать в такой неподходящий момент мелодраму. Пожалуйста, сядьте, сэр. И вы тоже, мисс Прайс.

Они сели и напряженно застыли.

— Роберт? — позвала Танька, смешав в нужной пропорции вопрос, извинение и некую долю кокетства. А неловкость, ощущаемую, несмотря на всю любовь к авантюрам и приключениям, постаралась скрыть.

— Не показалось ли вам что-либо необычным, странным, когда этот... назовем его «налетчик»... когда он находился в комнате?

Никто не ответил.

— В то время — нет. Но конечно, теперь я понимаю, то, что он не произнес ни слова, и его требование помыть руки, и все это... теперь я вижу, что это странно.

Комнату заливал яркий свет. Широченное окно с раздернутыми шторами выходило на южную сторону, на пустырь и глухой забор военного училища — и солнце ослепило Муху.

— А что случилось после того, как «налетчик» вышел?

Зажмурившись, она смутно увидела лежащую на полу человеческую фигуру, крестообразно раскинувшую руки. И ничуть не удивилась. Вполне естественно встречать в такой позе гостей, приглашенных столь необычным способом.

— Ничего. Я поняла это так, что доктор пришел осмотреть пациентку и убедиться, что все в порядке. Так что я просто сидела и ждала. Никто больше не заходил, ничего не происходило, пока персонал операционной не пришел за пациенткой и не увез ее. Я последовала в операционную за ними.

— Роберт? — позвала Танька громче и настойчивей, входя в комнату.

— Вы не смотрели на миссис Дорн все это время?

Фигура не пошевелилась, ничего не ответила. Глаза привыкли к яркому свету, и Муха наконец разглядела, что лежит на полу.

— Я не подходила, чтобы осмотреть ее или сосчитать пульс, если вы это имеете в виду, мистер Квин, — вздохнула сестра. — Конечно, я время от времени посматривала на нее, но я знала, что она в коме — лицо ее было очень бледно, — да и доктор осмотрел ее...

— Дурак ты, Роберт, и шутки у тебя дурацкие… — Голос ее дрогнул от разочарования.

— Понимаю, — серьезно заметил Эллери.

4

Тревога нарастала.

— Во всяком случае, мне было приказано не беспокоить пациентку, пока не случится чего-либо серьезного...

Толик метнулся в одну сторону, в другую… Ничего. Танька не присела отдохнуть на скамейку (да и нет у нее такого обыкновения, не старушка, в самом деле). Не перешла усаженный липами газон и проезжую часть, чтобы пойти вдоль домов, по тротуару…

— Конечно! Но еще один вопрос, мисс Прайс. Вы не заметили, на какую именно ногу опирался наш «налетчик»? Вы помните, вы сказали: он хромал?

Увидела его и решила поиграть? Спрятаться? Порой у Татьяны свет Ивановны рецидивы детства прорываются совершенно неожиданно…

Ее тело на кресле как-то обмякло.

Поразмыслив недолго, Толик отверг версию. Мухина, перед тем как свернула и исчезла из видимости, шла по открытому месту — а Толика скрывала зелень. Никак не могла она его заметить…

— Хромал — на левую. Она была явно слабее. Он — как и доктор Дженни — опирался на правую ногу. Но впрочем...

Обознался? Лицо ведь не разглядел… Мало ли девиц в Царском Селе носят бежевые костюмчики и коротенькие, не прикрывающие живот топики? Но Толик был уверен — она. Даже не в знакомой одежде и сумочке дело. Походка, пластика движений — точно она, Толик такие вещи чувствовал очень хорошо…

— Да, — подтвердил Эллери, — любой, кто хотел бы ввести нас в заблуждение, был бы внимателен к этой детали. С вами — все, мисс Прайс. Вы нам очень помогли. Можете идти.

Стоп! Ведь Татьяна шла, словно что-то искала, что-то высматривала на утрамбованном песке аллеи…

— Спасибо, — полушепотом сказала она, посмотрела на доктора Дженни, улыбнулась Минхену и вышла через дверь амфитеатра.

Толик с максимальной точностью восстановил в памяти траекторию Мухи — и двинулся по ее следам, внимательно глядя под ноги…

Наступила тишина. Минхен молча закрыл дверь. Он некоторое время потоптался на месте, кашлянул и опустился в кресло, в котором только что сидела мисс Прайс. В другом кресле Эллери, откинувшись на спинку, поигрывал пенсне. Дженни взял сигарету и раздавил ее сильными пальцами. Внезапно он вскочил.

5

— Послушайте, Квин, — заорал он, — дело зашло слишком далеко, не так ли?! Вам прекрасно известно, черт побери, что меня здесь не было! Это мог быть любой мерзавец, знакомый со мной и обстановкой госпиталя! Все здесь знают, на какую ногу я хромаю. Все знают, что три четверти времени на работе я одет в хирургическую униформу. Эти детали яйца выеденного не стоят! Бог мой! — И он в ярости затряс головой.

Как ни печально, родственной душой Роберт не оказался.

— Это вполне может оказаться покушением на вашу врачебную честь, доктор, — спокойно сказал Эллери, глядя доктору в глаза. — Но одного нельзя отрицать: этот мерзавец весьма умен.

Придурок, склонный к дебиловатым шуткам, — Муха заочно вынесла свой вердикт. Есть и у них в классе такой, Вовка с дурацкой фамилией Огурцов, юморист всех времен и народов. Каждую неделю ездит в магазинчик «Приколы», что у метро «Горьковская», и считает верхом смешного подложить в портфель пластиковые фекалии или в мыльницу — красящий руки кусок мыла…

— Я согласен отдать должное его уму, — проворчал доктор. — И мисс Прайс хороша — ведь она работала со мной несколько лет... И ее провели! А ведь он обвел вокруг пальца еще пару человек, что находились в кабинете анестезии... Но послушайте, Квин, а что вы намерены делать со мной?

Незнакомый Роберт не придумал ничего лучше, как соорудить лежащий на полу труп. Причем имитировал его на редкость бездарно. То, что он напихал внутрь спортивного костюма, за человеческое тело можно было принять лишь на секунду и лишь при бьющем в глаза солнце. У тела объем гораздо больший. И резиновую маску (наверняка из тех же «Приколов»), заменяющую «трупу» голову, тоже стоило набить чем-нибудь — чтобы не осела бесформенно, чтобы сморщенное «лицо» не провалилось внутрь «головы»…

На этом месте Минхен нервно пошевелился. Брови Эллери изумленно подскочили.

Муха скривила недовольную гримаску, но про себя отметила, что с финансами у Роберта получше, чем у дурака-Огурцова, — маска сделана гораздо тщательнее, чем те, что приносил Вовка. Волосы совсем как настоящие…

— Делать? Доктор, мое ремесло имеет диалектическую подкладку. Я задаю вопросы... Так что я намерен задать вопрос — и знаю, что вы ответите на него честно, — где вы были, доктор, на протяжении всего этого зловещего спектакля и что делали?

Она машинально нагнулась, протянула руку к голове «трупа», параллельно размышляя: немедленно ли развернуться и уйти или сначала высказать шутнику все, что она о нем думает. Стоило из-за такой ерунды заставлять мучаться Толика…

— Вы же знаете, где я был, — оскорбленно фыркнул Дженни. — Вы слышали, как меня вызвал Кобб и как я накричал на него. Вы видели, как я ушел с ним — к посетителю. Бог мой, это несерьезно, послушайте, это прямо детский сад.

Волосы у сморщенной маски оказались мягкие, шелковистые, на ощупь непохожие на искусственные. А лицо… Нагнувшись, Татьяна смогла оценить тончайшую степень имитации: крохотные морщинки в углах глаз, чуть синеющую сквозь кожу виска венку, угревую сыпь на лбу, старый, давным-давно заживший шрамчик над верхней губой…

— Но я совершенно серьезен этим утром, доктор... Как долго вы говорили с вашим посетителем? И где? Это все детали, которые весьма важны, доктор...

Ничего кошмарного в маске не было, никаких окровавленных вампирских клыков. Но она пугала — вернее, своей настоящестью производила на редкость отталкивающее впечатление. Муха не без брезгливости коснулась кожи лба, пытаясь понять: как же это сделано?

— К счастью, я взглянул на свои часы как раз в то время, когда оставил вас, — вздохнул Дженни. — Если вспомните, было 10.29. Часы у меня точные — по крайней мере, я так полагаю. Я ушел с Коббом, встретился с посетителем в комнате ожидания, прошел вместе с ним в свой кабинет, который находится через коридор как раз рядом с главным лифтом... И все, я полагаю.

Не резина… Больше всего похоже на… Муха не успела закончить пугающее мысленное сравнение.

— Вряд ли, доктор. Как долго вы находились в кабинете вместе с посетителем?

Сзади раздался звук.

— До 10.40. Операция приближалась, и мне пришлось сократить встречу. Мне еще предстояло приготовиться: облачиться в свежую униформу, пройти дезинфекцию... Так что посетитель ушел — и я пошел прямо в операционную.

Странный.

— Войдя в нее через дверь западного коридора, как я это видел, — пробормотал Эллери. — Проверим... вы проводили посетителя к главному входу? Вы убедились, что он вышел?

Неожиданный.

— Естественно. — Хирург вновь занервничал. — Послушайте, Квин, вы допрашиваете меня прямо как преступника! — Он вновь был в ярости. Голос его уже срывался на крик; на шее вздулись вены.

Тем более неожиданный, что — Муха лишь сейчас осознала — в квартире было тихо, как в склепе.

Эллери улыбнулся ему с упреком:

И в этой мертвой тишине за спиной Тани послышалось что-то непонятное.

— Между прочим, доктор, кто был этот посетитель? Поскольку вы были со мной так откровенны во всем, вы не станете скрывать его имя?

Не то постукивание, не то поскребывание…

— Я... — Ярость медленно покидала Дженни. Он побледнел. Внезапно он встал, щелкнул каблуками, облизнул губы...

Словно, чуть царапая коготками паркет, к ней неторопливо приближался какой-то зверек. Нет, пожалуй, не один, четыре лапы не могут ступать так часто… Звук раздражал, как будто когти неведомой зверушки царапали заодно и по хребту Татьяны…

Тихий упреждающий стук в дверь показался собеседникам громом небесным.

Муха распрямилась мгновенно, как подброшенная пружиной. Но обернуться медлила. Почему-то не спешила увидеть и узнать, какую еще мерзкую шуточку измыслил недоумок Роберт.

— Войдите! — крикнул Эллери.

Потом обернулась.

Дверь открылась — и тощий маленький человечек в темно-сером пиджаке, с седыми волосами и серебряными усами вежливо улыбнулся присутствующим. Позади него стояла группа людей с непроницаемыми лицами.

И широко распахнула рот, намереваясь закричать.

— Привет, папа. — Эллери поспешил навстречу. Они пожали друг другу руки и радостно посмотрели в глаза. Эллери покачал головой. — Ты приехал в весьма драматический момент. Это самая запутанная история из всех, в которые мы вляпывались, сэр. Приступим!

Но не смогла.

Он отступил на шаг. Инспектор Ричард Квин сделал знак, чтобы сотрудники следовали за ним. Он быстрым, оценивающим взглядом окинул комнату, кивнул доктору Дженни и доктору Минхену и решительно вошел в комнату.

6

— Входите, парни, входите, — поощрил он своих ребят. — У нас тут много работы. Томас, войди и закрой за собой дверь. Эти джентльмены? А, они врачи! Хорошая профессия... Нет, Ритчи, ты ничего не обнаружишь в этой комнате. Я так полагаю, что убитая лежала здесь перед смертью? Какой ужас, что ни говори!

Толик ничего не понял.

Он оглядывал все пронзительными маленькими глазками, ничего не упуская, и при этом беззаботно болтал.

Только что он шел по прямой, вдоль поребрика, ощупывая каждую пядь аллеи глазами, — и вдруг, совершенно неосознанно, сделал в сторону шаг, другой, машинально отвел взгляд, скользнул им по кронам лип, подумал, что небольшой ночной дождь не помешает, листья совсем пыльные; кстати, про листки — не забыть бы отдать сегодня раздерганный на листки-шпаргалки конспект, поленился ксерокопировать в свое время, теперь придется тащиться через полгорода… Толик шел, ускоряя шаг, напрочь позабыв про Таню Мухину.

Эллери представил ему двух врачей. Оба молча поклонились. Детективы с инспектором заняли всю комнату. Один с любопытством потрогал каталку; та прокатилась несколько дюймов по полу.

Остановил он себя усилием воли. Постоял, приказывая ногам застыть на месте — те так и порывались шагать непонятно куда. Вернулся назад. Не на то место, откуда началось непонятное, но за пару шагов до него.

— Местные детективы? — с ухмылкой спросил Эллери.

И сделал эти два шага.

— Ритчи привык быть в курсе всего, — улыбнулся с иронией старик. — Они делают свое дело, ты — свое... Пройдемте в этот угол, сэр, и выкладывайте все. Я полагаю, загадка будет не из легких.

Опыт удался. Через несколько секунд Толик убедился, что идет уже вдоль противоположного газона аллеи и напряженно размышляет: у кого бы перехватить деньжат и рассчитаться с Дедюхиным, все чаще напоминающим про висящий с марта долг…

— Вы правильно полагаете. — Усмешка Эллери была мрачной.

На третий раз он повторил все нарочито замедленно, контролируя каждую мысль, каждое движение…

Они тихо двигались и еле слышно говорили между собой. Эллери шепотом изложил отцу суть дела. Кратко передал результаты опроса. Отец кивал. По мере рассказа лицо инспектора становилось все серьезнее. Он покачал головой.

С огромным трудом, но получилось. Толик сделал шаг, другой по заколдованному месту — наваждение исчезло. На лежащую монетку он не обратил внимания. Не обратил бы и на вторую — если бы непонятная сила снова не начала отводить в сторону.

— Дела все хуже и хуже, — заключил он. — Но такова жизнь полицейского. Каждый случай может потребовать университетских знаний. Включая университет криминалистики... Так, сначала нужно кое-что сделать.

7

Инспектор повернулся спиной к сотрудникам, подошел к высокому сержанту с тяжелой челюстью — Вели.

Крик не прозвучал.

— Что там сказал док Праути, Томас? — осведомился он. — Нет, сидите, доктор Минхен, я похожу пока... Ну так что?

Воздуха не осталось — ни в груди у Мухиной, ни вокруг, воздух куда-то исчез, как из стеклянной колбы электролампочки. Рот открывался и закрывался беззвучно.

— Медэксперт что-то вызнал, — глубоким басом сообщил Вели. — Будет здесь с минуты на минуту.

Тварь, надвигавшаяся из мрака прихожей, напоминала паука. Типичный паук — длинные суставчатые лапы, голова с мерно двигающимися жвалами, покрытая темным густым мягким пухом и опоясанная пялящимися во все стороны глазами, брюхо — белесое, шаровидное, непропорционально большое, жидко-мягкое, колышущееся, волочащееся по паркету…

— Хорошо. Ну так вот, джентльмены...

Словом, самый обычный паук. Но размеры… Согнутые под острым углом колени оказались на уровне талии Мухи.

Он хотел было что-то сказать. Эллери обращал на него мало внимания; боковым зрением он наблюдал за доктором Дженни. Тот отошел к стене и стоял, рассматривая свои ботинки.

Такого не могло быть, но почему-то ей ни на секунду не пришло в голову, что это очередная шутка Роберта, что паук — искусная подделка, что сзади тащится управляющий провод, а внутри тихонечко жужжат питаемые батарейками двигатели… Паук был настоящий. Не мог — но был.

Было весьма заметно, что ему полегчало.

Воздух так и не появился. Все внутри у Мухи сжалось, горло словно стиснула ледяная рука. Кровь стучала в висках болезненной барабанной дробью. И — она это хорошо почувствовала — по спине, вдоль хребта, где до сих пор отдавались скребущие шажки чудовища, побежал ручеек пота. Ледяного.

Твари оставалось пройти до Тани три шага — человеческих шага. Два. Один…

Странно, но паника тела на мозг не распространилась. Способности мыслить Муха не потеряла.

— Папа, не пугайся. Но я должна поговорить с ним! Пойми, мне надо знать, что ему от меня нужно. Тогда я смогу принять решение, уверяю тебя! В любом случае я не собираюсь с ним снова встречаться и хочу сразу ему об этом сказать. Еще мне надо забрать свои вещи из той квартиры…

Надо что-то делать, вяло думала она, но бежать некуда, выход перекрыт… а ведь он не такой уж и большой, просто кажется громадным из-за длиннющих лап, а голова меньше футбольного мячика, если пнуть по ней хорошенько…

— Матильда, я не уверен, что это хорошая мысль, но если это тебе поможет…

Мысли были тягучие, ленивые и почему-то никак не могли претвориться хоть в какие-то движения тела. Мышцы оставались парализованными. Параллельно откуда-то появилось и крепло чувство, что это сон, кошмар, наваждение, надо лечь, расслабиться и закрыть глаза — все исчезнет, без следа развеется…

— Спасибо, папочка! Я очень тебя люблю!

Членистоногая тварь приблизилась почти вплотную. Подняла переднюю лапу. Протянула вперед, едва не коснувшись Мухи… Та смотрела на ряд неподвижных немигающих глаз — и не могла пошевелиться. Почувствовала, как трусики и брюки в паху намокли горячим, как внутреннюю сторону бедер защекотали струйки…

Молодая женщина спрыгнула с кровати и надела пеньюар. Адриан проводил ее на первый этаж и открыл дверь в свой кабинет.

(…лечь… опуститься на пол… крепко-крепко зажмуриться… а сверху еще прикрыть глаза ладонями… тогда ничего не страшно…)

— Оставляю тебя одну, Матильда! Прошу тебя, будь с этим типом твердой! Не оставляй ему даже намека на надежду!

Пауков она боялась с детства. Обнаружив в ванне самого крохотного и безобидного, визжала и боялась подходить, пока мать не смывала паучишку струей из душа…

— Хорошо! Я так ему и скажу, не переживай!

Конец лапы, казавшийся цельным, разделился вдруг на несколько частей, тоже суставчатых, шевелящихся, отдаленно напоминавших пальцы, — и на концах псевдопальцев двигались, сгибались и разгибались какие-то крючочки, отросточки… Вся эта шевелящаяся мерзость коснулась обнаженного живота Тани.

Нанетт, сидя за столом в кухне, чистила картошку. Она вскрикнула от удивления, когда вошла Матильда. Мари, у которой на коленях сидел Луизон, от неожиданности уронила детскую книжку. Молодая женщина была причесана и одета. Она сказала весело:

Что бы там ни задумала тварь — если вообще умела думать, — но последнее ее действие стало ошибкой. Отвратительное прикосновение вдребезги разбило паралич, сковавший мышцы. И — вымело из головы желание лечь, расслабиться.

— Привет всем! Ну что, мой мальчик, ты рад видеть маму?

Муха дернулась, отскочила назад. Воздух наконец-то ворвался в легкие свежей ледяной струей. Муха завизжала — пронзительно, на грани ультразвука.

Луизон робко улыбнулся и протянул к ней ручки. Матильда подхватила его и закружилась с ним. Мальчик засмеялся от удовольствия.

Тварь сжалась, подтянула лапы, стала меньше на вид — едва ли от страха, скорее от неожиданности, — но Мухе было все равно, она ринулась к окну. Первый этаж, выскочит, наплевать на стекло, пусть поцарапается, пусть порежется, лишь бы унести отсюда ноги…

— Дорогой, как тебе хорошо у бабушки! А твоя противная мамаша на много дней тебя забросила! Ты сердишься на меня за это, мой маленький Луизон?

Путь преграждал огромный, допотопного вида письменный стол. Пришлось огибать, протискиваться между деревянным четвероногим монстром и стеллажом, заваленным всякой всячиной: книгами, дисками, деталями компьютеров. Она зацепилась, ткань затрещала, со стеллажа посыпалось содержимое полок.

К Мари наконец вернулся дар речи. Она ничего не понимала в происходящем, поэтому спросила у дочери:

Тут запястье Мухи что-то цепко ухватило, дернуло назад, разворачивая… Она обернулась, снова взвизгнув. К левой руке приклеился прозрачно-серый, чуть тоньше мизинца, шнур. Другой конец шнура остался у паука. Муха рванула — шнур выдержал. Попыталась оторвать пальцами другой руки — шнур прилип намертво.

— Что происходит, Ману? Лизон сказала, что ты не захотела вставать.

Глава 8

Краем глаза Танька увидела движение твари, испуганно взглянула туда. Паук уже не держался за шнур, тот теперь крепился к полу, а чудище странно, боком, неторопливо передвигалось — но почему-то не к Мухе, а к противоположной стене.

— Я передумала, как видишь!

Она снова попробовала освободиться — отдирала гигантскую паутину осторожно, постепенно, с края, как присохший лейкопластырь. Помогло! Казалось, в руку впились тысячи микроскопических зазубренных крючков, не желающих выходить из кожи, раздирающих ее, но проклятый шнур — медленно, больно — отлипал от запястья…

ПОДТВЕРЖДЕНИЕ

— Я так рада, что ты опять на ногах! — воскликнула Нанетт. — Ты, моя крошечка, хорошей, крепкой породы, как и твой отец! Твоя нога уже не болит?

Муха, искоса поглядывая на затихшего у стены паука, закончила освобождение. Облегченно потрясла свободной конечностью, попыталась отшвырнуть паутину — и безнадежно застонала. Шнур прилип к пальцам правой руки…

Инспектор отечески разговаривал с Вели, который нависал над ним, почтительно слушая.

Чтобы не беспокоить старушку, Мари сказала ей, а также Камилле и Мелине, что Матильда упала и повредила ногу.

Она торопливо оглядывалась в поисках чего-либо острого — и не уловила тот момент, когда тварь метнула новую паутинку. Заметила что-то вроде несущейся в лицо струи, защищаясь, вскинула свободную руку — предплечье сдавило, стиснуло, и Муха впервые услышала тихий голос твари — невоспроизводимое сочетание шипящих и скрежещущих звуков.

— Теперь, Томас, нужно сделать следующее, — внушал старик. — Первым делом разыскать этого Парадайза — как его?.. как его имя, доктор Минхен? — управляющего госпиталя. Нужно опросить его по поводу людей, которые входили и выходили из госпиталя этим утром. Я понимаю, что Парадайза взяли в оборот сразу же после того, как произошло убийство. Выясни то, что он в свою очередь выяснил. Второе — проверь охрану на всех входах и выходах; поставь там своих людей. Третье — пригласи сюда доктора Байера и мисс Оберманн. Приступай, Томас!

— Я в порядке, бабушка! Мне вдруг так захотелось выпить с вами кофе, в теплой кухне, возле печки, глядя на моего прекрасного мальчугана! А где девочки? И Лизон?

Паутина дернулась, натянулась, Муха хотела в отчаянии вцепиться в нее зубами — и не вцепилась. Вместо этого завизжала: «Сюда!!! Скорей!!!» — потому что в коридоре затопали шаги. Людские шаги.

Когда Вели открывал дверь амфитеатра, все увидели, сколько в операционной полицейских. Эллери бросил быстрый взгляд на галерею и увидел, что Филип Морхаус вскочил на ноги, яростно протестуя против чего-то. Он о чем-то спорил с суровым полицейским чином. Сбоку доктор Даннинг с дочерью сидели молча, в каком-то оцепенении.

— Ушли за покупками в город. Адриан пошел с ними, но, думаю, он зайдет в кафе «Сюдри»… поболтать с приятелями! — с лукавым видом добавила Мари.

Человек, торопливо вошедший в комнату, — тот самый, открывший дверь, — отреагировал на увиденное странно. Точнее — никак не отреагировал. Не смотрел ни на бьющуюся в тенетах Муху, ни на паучину, выстрелившего в нее третьим шнуром. Человек вцепился двумя руками себе в горло, точно его тоже стиснула паутина — но невидимая. Его лицо корежилось, искажалось гримасами. Потом тело грузно осело на пол, голова откинулась далеко назад, очень далеко — и шея спереди лопнула, разошлась поперечной трещиной…

Эллери воскликнул:

Матильда с полчаса посидела в кухне на стуле у печи, который так любила ее бабушка. Нанетт завязала с ней беседу, поэтому Мари воспользовалась моментом и подошла к печи. Она с тревогой посматривала на дочь, но не замечала в ее поведении ничего странного. Наконец она вздохнула с облегчением, радуясь в душе: «Господь услышал мои молитвы! Ей стало лучше. Какое счастье видеть, как она ласкает своего сына!»

Муха, глядя на это, оторопела, на мгновение даже позабыв о собственных проблемах. Голова запрокинулась, коснувшись затылком спины — и сморщилась, опала внутрь, как давешняя маска… А на ее месте…

— Бог ты мой, отец, а родственники!.. — Он обернулся к Минхену: — Джон, тут для тебя грязная работенка. Отправляйся-ка ты в комнату ожидания, да возьми с собой молодого Морхауса — он, видимо, попал в оборот. Да скажи Хендрику Дорну и Хильде Дорн, мисс Фуллер и кто там еще есть... Подожди, Джон.

Когда Мари стала накрывать на стол, Матильда прошла вслед за ней в столовую. Там она усадила Луизона в детский манеж. Мальчик сразу же склонился над игрушками, что-то довольно лепеча.

Вместо головы — человеческой головы — из торса торчала другая. С мерно двигающимися жвалами, покрытая темным густым мягким пухом и опоясанная рядом немигающих глаз. Глаза смотрели на Муху. Она попыталась закричать, заорать во весь голос — и опять не смогла.

Он тихим голосом поговорил о чем-то с инспектором. Старик кивнул и двинулся к детективу.

— Мам, я только что звонила Жилю! Высказала все, что накипело на душе, и мне сразу стало легче! Я сказала, что мы расстаемся. На этот раз он не кричал, мне показалось, он даже расстроился. Теперь я чувствую себя освобожденной! И это благодаря вам! Вы так обо мне заботились, окружили любовью и вниманием! И я смогла откровенно поговорить обо всем с Адрианом… Кошмар закончился, я здорова! Это никогда не вернется! Я буду строить новую жизнь, обещаю тебе!

Тело на полу подергивалось и постепенно опадало, как проткнутая надувная игрушка. Вторая тварь вытягивала наружу длинные суставчатые лапы…

— Послушай, Ритчи, тебе хочется, я вижу, что-то сделать, — начал инспектор. — Пойди в комнату ожидания с доктором Минхеном и возьми на себя труд поговорить с родственниками. И держи их всех там; доктор, вам понадобится помощь. Я не удивлюсь, если начнутся обмороки и все такое; взяли бы вы нескольких медсестер в помощь. И не выпускай ни одного из них, пока я не распоряжусь, Ритчи.

Мари мечтала об этом моменте, но не осмеливалась поверить в реальность происходящего. Наконец-то она видела перед собой свою дорогую Ману! Она притянула дочь к себе и крепко обняла.

8

— О дорогая, как я за тебя рада! Мне было так страшно!

Ритчи, субъект с решительным и торжественным выражением лица, что-то неясно ответил и последовал за Минхеном. Через открытую дверь было видно, как Минхен жестом приглашает Морхауса наверх и Морхаус тут же следует за ними.

На третьей или четвертой монетке все удивительные ощущения куда-то исчезли — Толик шел по следу уверенно, как почуявший дичь сеттер. Одну денежку, правда, выхватил у него из-под носа карапуз детсадовского возраста, рисовавший мелом на асфальте — и до этого отчего-то не замечавший валявшейся рядом наличности.

Мари не хотелось выпускать дочь из объятий. Радость ее была так же сильна, как глубоко было пережитое ею отчаяние. Она гладила свою девочку по голове, целовала ее в лоб и щеки… Ее Ману снова с ней!

Дверь закрылась. Почти в тот же момент она открылась вновь, чтобы впустить врача и медсестру в белых облачениях.

Но Толика было уже не сбить. Он торопливо вошел в подъезд, увидел последний тускло блеснувший кругляш, втиснул палец в кнопку звонка. За дверью — ни звука. Отключен свет? Сломался звонок?

— Мамочка, я так тебя люблю! — прошептала Матильда. — Скажи, я могу пожить у вас еще несколько недель? А потом я подыщу себе квартиру, но уже в Тюле, и новую работу. Мне плевать, что я буду снова работать простой парикмахершей! Мой салон приносит регулярный доход, так что мне на все будет хватать.

— А... доктор Байер? — воскликнул инспектор. — Входите, входите! Рад, что вы так быстро отозвались. Мы не очень оторвали вас и эту очаровательную леди от работы? Нет? Ну хорошо, хорошо!.. Доктор Байер, — решительно начал он, — вы были в кабинете анестезии, вот здесь, за дверью, этим утром?

Он забарабанил в дверь кулаком. Ее обтягивал дерматин, бугрившийся пухлыми ромбами, — еле слышный звук тут же погас в мягкой звукоизоляции. Толик приник ухом к замочной скважине — может, звонок тут негромкий и он не слышит его звук в глубине квартиры? Палец снова придавил кнопку.

Они какое-то время вполголоса обсуждали планы на будущее. Когда Адриан вошел в комнату, он удивился, застав молодую женщину в таком хорошем настроении. Она дала ему те же объяснения, что и матери.

— Конечно.

И Толик услышал.

Матильда пообедала вместе со всеми. За обильной трапезой все были очень оживлены. Лизон и Мари приготовили замечательные деликатесы, чтобы как следует отметить выздоровление сестры и дочери. Нанетт без конца нахваливала еду — запеканку с трюфелями, жареную гусятину, законсервированный летом домашний зеленый горошек… Настроение за столом было праздничное, как если бы эта трапеза была компенсацией за неудачную рождественскую, когда все началось…

— При каких обстоятельствах?

Не звонок. Приглушенный девичий визг.

— Я давал анестезию пациенту вместе с мисс Оберманн. Мисс Оберманн — моя постоянная ассистентка.

Он неуверенно, вполсилы толкнул дверь плечом. Ерунда, бесполезно. Не нынешняя трухлявая ДСП. Старая добротная работа, без кувалды тут и Шварценеггер не справится… Метнулся зачем-то на несколько ступенек вверх, остановился. Застыл на секунду в раздумье. Из-за двери донесся — или почудилось? — новый визг.

Мелина болтала без умолку. Сначала она пересказала содержание всех фильмов, которые посмотрела в последнее время в Бриве, потом сообщила, что Луччано Бруазини, ее бывший поклонник, обручился с дочкой каменотеса, тоже итальянкой.

— Находился ли кто-то кроме вас, мисс Оберманн и вашего пациента в комнате?

Толик вылетел из парадной. Сориентировался, куда выходят окна. Бегом обогнул угол дома. Пустырь, кусты, ядовито-желтый забор — и ни одного человека. На окне — решетка. На соседнем — тоже. Третье призывно поблескивало давно не мытыми стеклами, ничем не защищенными.

Камилла вела себя сдержанно. Она уже полтора года втайне от всех переписывалась с Гийомом Гереном. Они обменивались безобидными новостями, рассказывали друг другу забавные случаи из своей повседневной жизни… как хорошие друзья. Но последнее письмо она получила целых две недели назад. Молчание Гийома ее беспокоило.

— Нет.

Он ухватился за оконный карниз, рывком подтянулся. Вглядываться внутрь не стал — прикрыл лицо локтем и навалился на стекло.

Все смеялись и болтали за семейным столом, но при этом каждый думал о своем.

— В какое время вы выполняли свои обязанности?

Линолеум скользнул под ногами — Толик не удержался, приземлился на колено. Осколки обрушились звонким ливнем чуть раньше — один попал под коленку, неприятно кольнул сквозь брюки. Лоб саднило — сам не заметил, как зацепил за оставшийся в раме хищный стеклянный клык…

Лизон вдруг сказала, глядя на Матильду:

— Мы занимали эту комнату с 10.25 до 10.45. Пациенту была назначена аппендиктомия, оперирующим хирургом утвержден доктор Джонас; он несколько опоздал. Нам пришлось ожидать освобождения как операционной А, так и операционной Б. Да, мы сегодня были плотно заняты.

Он оказался на коммунальной кухне: две газовые плиты, четыре столика, четыре полочки с посудой… Людей не видно.

— Силы к тебе вернулись, и ты теперь сможешь посидеть в компании Амели и Мари-Эллен! Утром мы повстречали их на площади. Обе умирают от желания тебя увидеть!

— Хмм. — Инспектор вежливо улыбнулся. — Доктор, кто входил в кабинет анестезии, когда вы находились там?

И вообще — вторжение, похоже, прошло незамеченным. Никто не возмущался, никто не орал в телефонную трубку: «Алло! Милиция?!» Тишина. Нехорошая тишина. Опасная.

— Нет! — твердо ответила Матильда. — С вами мне хорошо, но их я видеть не хочу. Вы же знаете, какая я кокетка! Я сейчас неважно выгляжу.

— Никто... то есть никто посторонний не входил, — поспешно добавил врач. — Доктор Дженни прошел через кабинет около 10.30, я бы сказал... может быть, я ошибаюсь на пару минут. Он прошел в предоперационную, около десяти минут пробыл там и вышел. Десять минут или менее.

Он подавил порыв немедленно броситься на поиски Таньки Двинулся вперед медленно, настороженно поглядывая по сторонам.

— Не настаивай, Лизон! — посоветовала дочери Мари.

— И вы туда же, — пробормотал доктор Дженни, бросая на Байера злобный взгляд.

И чуть не споткнулся о ноги, торчащие из-под стола. О женские ноги — на одной домашний шлепанец, другая босая…

— Мари права! Не нужно принуждать нашу Ману! — добавил Адриан.

— Что-что? Простите? — с запинкой переспросил Байер.

Матильда поблагодарила родителей улыбкой. Ближе к трем часам дня она объявила:

Медсестра его была изумлена.

…Трупом это назвать было нельзя. Пустая шкурка, не то выгрызенная изнутри, не то… По крайней мере, нога, за которую ухватился Толик, пытаясь вытащить тело из-под стола, сгибалась легко и свободно в любой точке. И не обнаруживала внутри никаких признаков костей, хотя бы и переломанных.

Инспектор вышел чуть вперед и поспешно заговорил:

— Я поднимусь к себе. Луизон пусть поспит на диване, тогда Амели и Мари-Эллен смогут им полюбоваться. Я тоже отдохну немного. Прошу, не приносите мне пирог, я так наелась в обед, что до самого ужина не проглочу ни крошки!

Вот, значит, что… Вот, значит, чем тут занимаются…

— Не обращайте внимания, доктор Байер. Доктор Дженни неважно себя чувствует... расстроен... и это естественно, естественно! Вам, сэр, предстоит сделать заявление под присягой о правдивости своих слов. Итак, вы утверждаете, что человек, который прошел туда и обратно через кабинет анестезии этим утром, был доктор Дженни?

Молодая женщина расцеловала сына, потом, словно в шутку, все семейство. Заметив удивленные взгляды, она воскликнула, уже выходя:

Он протянул руку к магнитной доске, с негромким лязгом отлепил самый большой нож. Широкий, с тяжелым обушком и длинным клинком, он явно предназначался для разделки мяса. Толик пальцем попробовал лезвие, улыбнулся — нехорошо, зловеще…

Доктор колебался.

— Я так вас всех люблю!

После секундного раздумья отлепил другой — почти такой же длинный, но с узким лезвием. Для резки хлеба? — неважно, буханки и батоны пластать не придется. Второй нож он засунул за ремень, сзади, аккуратно вывернув лезвие наружу — чтобы при неловком движении не проткнуть самого себя.

— Вы слишком прямо ставите вопрос, сэр... Нет, я в этом присягать не стану. В конце концов, — нашелся доктор Байер, — я не видел его лица! На нем была маска, колпак, хирургический костюм и все, что полагается. Он был полностью закрыт от меня.

Никто и не подумал ее беспокоить. Вечер пролетел незаметно благодаря присутствию двух семейных пар с детишками. Мари-Эллен и Амели, обе очень тактичные, не спрашивали о причине отсутствия Матильды. Разумеется, все шумно восторгались тремя малышами, а те радостно лепетали, сидя вокруг кучи игрушек, в то время как их родители смеялись, пели и оживленно беседовали.

Толик вышел из кухни, зачем-то (после высаженного окна) стараясь ступать бесшумно.

— В самом деле. Так вы не готовы присягнуть в этом? Но секунду назад вы были вполне уверены, что это был доктор Дженни... Почему вдруг вы засомневались?

Когда гости ушли, Мари поспешила подняться наверх, чтобы передать Матильде добрые пожелания ее обазинских подруг. Да и время ужина уже подошло…

9

— Ну... — немного растерянно протянул Байер, — конечно, потому, что он хромал — с этой походкой мы все в госпитале хорошо знакомы...

Комната была пуста, постель не застелена. Инстинктивно Мари заглянула в шкаф, где стоял чемоданчик дочери. Его на месте не оказалось. Сердце Мари сжали тиски страха. Крик паники готов был сорваться с ее губ, но она прикрыла рот ладонью. Испуганная, ничего не понимающая, она стала нервно осматривать комнату. Наконец она увидела белый конверт на комоде, под вазой с ветками остролиста.

На шум вторжения твари отреагировали. Прекратили на мгновение работу — на вид суетливую и бессистемную, но на деле продуманную и быструю. Замерли, обменялись скрипящим шипением.

— Так! Хромал... Продолжайте.

«Нужно сначала сесть, сделать глубокий вдох и успокоиться! — сказала она себе. — Ни к чему пугать всех в доме!»

— И затем, подсознательно, я ожидал присутствия там доктора Дженни, поскольку знал, что следующий его пациент находится в предоперационной. Мы были так расстроены, когда узнали о миссис Дорн, вы, наверное, знаете... и поэтому я думал, что это вошел он, вот и все.

Потом один паук — тот, у которого брюшко болталось крохотным сморщенным мешочком, — куда-то исчез из поля Мухиного зрения. Над ней продолжал хлопотать другой — свое огромное и шарообразное брюхо он едва ли смог бы втиснуть в человеческое тело.

Мари присела на край кровати. Руки дрожали так сильно, что конверт удалось вскрыть только со второй попытки. Сложенный листок бумаги, казалось, склеился и никак не желал раскрываться. Мари отругала себя за неловкость. Наконец развернула его. Сначала она не понимала значения слов. Ее взор словно затуманился. Не сразу она осознала, что это слезы мешают ей читать. Сердитым жестом она вытерла глаза и прочла следующее:

— А вы, мисс Оберманн, — быстро обернулся инспектор к сестре, — вы тоже думали, что это проходил доктор Дженни?

Танька хотела крикнуть, предупредить неведомого спасителя (она очень хотела надеяться, что спасителя) — но не могла. Паутина уже закрывала ей губы…


Дорогая мамочка и все остальные!


— Да... да, сэр, — вспыхнув, ответила медсестра. — По тем же причинам, что и доктор Байер.

10


Я уезжаю в Брив. Вернусь завтра или послезавтра. Переночую в
отеле. Не беспокойтесь обо мне. Я
ничего вам не сказала о
своих планах, потому что папа Адриан и
ты, мама, не отпустили бы меня. Но мне нужно поговорить с