Да при чем здесь это? — Варя засопела, постаралась успокоиться. — Их музыка — особенная, потому что они сами так к ней относились. Они вложились в нее полностью, без остатка. Особенно Фредди. Когда он заболел, от СПИДа еще не придумали нормальных лекарств, даже таких, чтобы поддерживать жизнь. Он умирал медленно, от пневмонии, просто тонул заживо, но продолжал петь и писать музыку. Умирал — и не сдавался.
Вот это я понимаю, — кивнул Трой и погладил ее по голове. — Ты не расстраивайся! Я же помогаю тебе… Найдем мы твоего Селима… Погоди, а как мы послушаем музыку, если все диски и пластинки — того?
У меня есть мастер-диск сингла. И у него один.
А это что такое?
Это диск, с какого печатают обычные диски. Очень редкая вещь.
Откуда он у тебя?
Это долгая история… Моему отцу подарил один его друг. Это мастер-диск с песней с последнего альбома. Эту песню Фредди никогда не пел со сцены. Просто не дожил.
А про что она?
Ты уже спрашивал, — улыбнулась Варя. — Я тебе ее даже спела. Вернее, попыталась.
А… ну да… — он замолчал, вспоминая, как Варя в первый раз рассказала ему свою безумную историю, и он сразу же решил, что она слегка спятила. О чем не постеснялся ей сообщить, но Варя, к его удивлению, согласилась — и кажется, даже обрадовалась, услышав этот диагноз. Долго объясняла, что и как, а напоследок даже спела — со слезами на глазах, задыхаясь, но при этом до смешного счастливая.
Трой тогда выздоравливал после ранения и потери крови. Песенка показалась ему полной ерундой, как и любые другие стихи.
И вдруг он услышал: «Снова и снова — знает ли кто-нибудь, для чего мы живем?» — словно кто-то прочитал у него в голове все мысли за последнее время. Как будто про него было написано. Старался, устраивался, столько всего достиг — и легальный счет в банке, и хороший дом, и новая машина. Все в жопу. Вся жизнь, к чему он шел, и ни черта не понятно — стоило ли это всех усилий?
Но он же не собирается сдаваться, правильно? «Что-то ждет прямо за углом» — вот так и Варя вынырнула из-за угла и вытащила его на свет. Как в сказке — наивная и добрая девчонка из России, из Москвы, о которой он только пару раз слышал в новостях.
Найдем мы твоего Селима, — пообещал Трой. — Даже не сомневайся.
Когда они достигли цели своего путешествия, Трой не удивился тому, что видит. Первой и единственной его мыслью было — как это воспримет Варя.
А она стояла перед развалинами, от которых поднимался дымок, и не чувствовала ничего. Только сердце разрывалось на куски.
Вы кого-то ищете? — спросила пожилая женщина, выглядывавшая из-за двери дома на противоположной стороне улицы.
Селим Ривера, — ответил Трой, прижимая Варю к себе.
Да, да, сеньор, — закивала соседка. — Жил здесь такой мальчик. Совсем молодой… Селим Ривера. Такой был вежливый!.. Тиф. У всей семьи. Дом-то сожгли — так всегда теперь делают, чтобы ничего не осталось.
Трой подвел Варю к стене противоположного дома, заставил сесть на землю. Она обняла его за шею, прижалась лицом к щеке.
Поплачь, — сказал он. — Ничего, я потерплю.
Она тут же разрыдалась. Потом успокоилась, утихла, только плечи продолжали трястись. Трой смотрел на пустые дома вокруг и слушал ее захлебывающийся шепот:
Знаешь, это мое самое первое детское воспоминание. Мне было года три или даже два. Я сижу на ковре в комнате, играет музыка, и тут я слышу эту песню, «The Show Must Go On», — Варя похлопала по рюкзачку, с которым не расставалась. — И говорю, ну, как дети говорят, шепелявя: «Шел в Москву слон».
Последнюю фразу она произнесла по-русски, и Трой нахмурился, а потом рассмеялся:
Да, похоже. А что это значит?
Варя перевела. Он покачал головой, продолжая ухмыляться:
Нет, ты и в самом деле сумасшедшая! И ради какой-то песенки ты отправилась так далеко от дома?
Она вытерла глаза предплечьем.
Понимаешь, Фредди умирал, но продолжал делать то, что делает. Под конец он даже ходить не мог, его на руках заносили в студию, а он все равно пел. Он знал, что умирает, но больше всего он хотел, чтобы люди услышали эту музыку — чтобы я ее услышала… А мне она очень сильно помогла, и не один раз, и не только мне. Поэтому я должна, чего бы это ни стоило. Этой песни не было бы, если бы Фредди сдался. Так что и я не должна. Я жила ради этого… Ради этого стоит жить…
«Как будто жить надо ради чего-то, а не просто так, — думал Трой, обнимая Варю и гладя по голове, пока она, прижавшись к его плечу, в который раз оплакивала Селима и всех тех, кто умер. — Идиоты, которые сделали «зеленую чуму» — они же ни черта не понимали в жизни! Они не знали, как все работает. Хотели все исправить — и к чему все пришло? Кому теперь хорошо? Птичкам и рыбкам?»
И тут рядом раздалась музыка — это было так неожиданно! Трой бросился туда, таща за собой Варю. Из жестяной воронки донесся бодрый голос диджея:
Радио Кадиса! Мы держим связь — кто с нами?
Из окна выглянула та женщина, что рассказала о Селиме, и протянула заплаканной Варе стакан с водой.
Спасибо, сеньора!
А где радиостанция? — спросил Трой, указывая на вне-. загхно захрипевший граммофонный раструб.
Вон там/ видите, — она указала на вышку. — Идите туда, только сворачивайте лучше влево. Селим часто туда ходил, незадолго перед тем, как заболел, даже какие-то свои вещи им отдал. А это, — она указала на радио и распахнутый цветок граммофонного «горла», — мне.
Если у них есть музыка — значит, у них есть на чем ее слушать, — сказал Трой, радостно улыбаясь Варе.
Радиостанция располагалась в брошенном районе, среди опустевших, провонявших трупами высоток. Хаос, от которого упрямо оборонялось терпеливое побережье, питался городами и теперь доедал остатки. Ни одного целого стекла, ни одной чистой стены — словно мертвое тело, над которым потрудились разом все известные болезни.
Варя шла очень быстро, порой переходя на бег, Трой едва поспевал за ней. Она завернула за угол, на мгновение исчезла из виду, и вдруг послышались выстрелы. Трой, бросив сумку, кинулся вперед, туда, к ней, успел схватить за курточку и оттянуть назад, себе за спину — и тут его ударило в живот, так что он едва удержался на ногах.
У радиостанции шел бой. Огнестрельное оружие было только у защитников, оборонявших вход в здание, и, скорее всего, это была шальная пуля. Во всяком случае, больше в их сторону не стреляли.
Трой привалился к стене, морщась, ощупал рану.
Что там?..
Он улыбнулся.
Ерунда, ничего серьезного.
Одичавшие подростки, пытавшиеся пробиться к единственному целому дому, вновь попрятались — и через площадь к Варе и Трою уже спешили люди.
Мы свои! — закричали Варя, размахивая руками. — Не стреляйте, пожалуйста!
Она не знала, понимают ли они по-английски. Надеялась, что да.
Все в порядке? — спросил молодой человек, который первым подбежал к ним. — Все хорошо? У вас все хорошо?
Голос у него был испуганный и виноватый — и Трой понял, кто попал в него. Но все это было уже неважно.
Им помогли дойти до радиостанции, Последние метры Трой едва мог двигать ногами. Сзади шла Варя и рассказывала о Селиме, но Трой не очень-то понимал, о чем она говорит — просто слышал ее голос, и этого было достаточно.
В студии его хотели положить на одну из стоявших там походных кроватей, но Трой, улыбаясь, отказался и сел на полу, возле пульта.
Вот, — Варя стояла рядом и протягивала что-то, что она только что достала из своего драгоценного рюкзачка. Трой смотрел на ее ноги, на пятна грязи на вытертых заскорузлых джинсах и пытался вспомнить, новые у нее кроссовки или старые, изодранные. Кажется, он доставал ей что-то — но стала ли она надевать?
Варя присела рядом, попробовала посмотреть на рану, но он не позволил.
Ну что, получилось у тебя? — спросил Трой. — Ты сможешь услышать свою песню?
Да. И ты тоже.
Он улыбнулся ей, думая о том, что надо продержаться еще немного. Вот первые аккорды — словно духовые или что-то в этом роде. Вот голос, тот самый, о котором она рассказывала — да, этого парня нельзя было не услышать! Знакомые слова… Трой переключился на другие звуки — дыхание девушки, что стояла рядом с ним на коленях, стук собственного сердца, поскрипывание велосипедного привода где-то рядом за стеной.
Моя душа раскрашена, словно крылья бабочки, — она повторяла каждое слово песни. — Сказки вчерашнего дня станут другими, но никогда не умрут…
Она была счастлива, если это состояние можно было назвать счастьем.
Потом музыка кончилась — и Трой понял, что уже лежит на полу. И не заметил, как упал…
Варя наклонилась, бережно приподняла ему голову.
Что за черт, — прохрипел он и раскашлялся, отчего ее лицо покрылось ярко-красными пятнышками. — Думал… найдешь это все… А потом мы сможем просто пожить…
Пожалуйста, не умирай, я не смогу без тебя… — Слезы, словно дождь, падали на его лоб и щеки, смывая пыль.
Он улыбнулся, чувствуя, как сердце сжимается в последний раз. Вокруг становилось темно, но он знал, он был уверен, что лишь для него одного.
Душа моя… — сказал Трой и закрыл глаза.
Варя еще долго сидела, покачиваясь и прижимая его к себе.
Ладно, продолжим, — сказал кто-то за ее спиной и наклонился к микрофону. — Мы на связи, друзья. Сегодня у нас появилась еще одна волшебная композиция. Ну, полетели!
Артем Белоглазов
ХОЧЕШЬ ЦВЕТОЧЕК?
Горько плачу – Как же так? Не может быть! За что?! Эх, удача – Ткнулась в руку. Боже, как не повезло…
Деревня эта поначалу произвела на меня довольно странное впечатление: чарующее и удручающее одновременно. Дома, вроде красивые и богатые, при ближайшем рассмотрении оказались неряхами-замарашками с выбитыми окнами, поваленным штакетником, заросшими диким бурьяном палисадниками и потоптанными, разоренными огородами, по которым будто мамаевы орды прошлись.
Однако издалека они, тонущие в зеленой пенной листве деревьев и кустарников, казались ярко-праздничными, удивительно нарядными. В большинстве своем двухэтажные, из цветного фигурного кирпича, стильные, изящные, не просто четырехстенные коробки, нет. С балкончиками, мансардами, эркерами, прочими украшательствами. Стены, увитые плющом, цветы на подоконниках, машины в каждом дворе, и не какие-нибудь «Запорожцы», в основном иномарки, — всё это говорило о достатке и благоденствии.
По пыльным, в колдобинах, улочкам бегали, вывалив от жары языки, здоровенные лохматые собаки — все в репьях и колтунах свалявшейся шерсти. Добродушно щурились на наш видавший виды красный жигуленок, медленно катящий мимо, но не гавкали и не кидались следом.
В синем безоблачном небе каталось наливное желтое яблочко — солнце, припекало да оглаживало лучами своими ласковыми землю-матушку. А теплый ветерок слегка трепал кроны деревьев, в которых щебетали-чирикали невидимые пичуги.
— Итить твою налево! — с чувством сказал Дейзи, вытряхивая из пачки сигарету, после чего сунул ее в рот и, щелкнув зажигалкой, затянулся глубоко-глубоко. Выдохнул дымные прозрачные колечки: — Кр-расота!
— Да уж, — откликнулся я, притормаживая перед очередной рытвиной. — Что-то местных не видно.
— Угу, — согласился друг-товарищ, — они это, того… вымерли, блин, как динозавры.
— Не смешно, Денис. О! У них же купить можно че-нить, молоко там, сыр. Свеженькое, не магазинное. Как думаешь?
— Ну, купи. А я молоко с детства ненавижу.
Сказано — сделано, останавливаю машину, иду к ближайшему дому. Тук, тук — в окошко. Хозяева есть, мол? Слышу, сопят за спиной — Дейзи, значит, увязался: неохота ему в машине сидеть.
— Кто там? — доносится со двора.
— Проезжие, — кричу. — Продуктов хотим прикупить. Молочка там, то, се.
Скрипит щеколда, в воротах открывается небольшая дверка, и я тихо офигеваю. Потому что вышедший навстречу крепкий парнишка лет тридцати держит в руках нехилых размеров дрын; на лице парня расплывается, отсвечивая желтым и фиолетовым, огромный синяк.
— А-а… э-э… — удивленно булькает толстяк-Денис. — Че случилось-то?
— Да ниче, — улыбается хозяин, — нормально. Не обращайте внимания. Может, в дом пройдете? Жарко здесь.
— Айда, Тим, — говорит Дейзи. — В натуре печет, блин, сварюсь скоро.
— Ладно, сейчас. Машину поближе подгоню только.
Парнишка с фингалом непонятно хмыкает и вроде бы хочет что-то сказать, но пока раздумывает, я уже ухожу.
Мы сидим на кухне и пьем чай с малиновым вареньем, а Гриша — так зовут хозяина — жалуется на гада-соседа Фрола, из-за которого ни молочка, ни сыра, ни творога деревенского не видать нам как своих ушей.
— Почему это? — поддерживает разговор Дейзи.
— Так он, падла, коровку мою на прошлой неделе отравил, — объясняет Григорий. — Давно уж грозился, вот и сподобился.
— Что-о?! — захлебываюсь я, проливая чай (черт! горячий!) на недавно стиранные (мать-перемать!) джинсы. — Как это?!
— А че? — недоумевает хозяин. — Фрол же. Он завсегда чужую скотину гнобит — у Васильевых, Никитиных, Якимовых. У меня вот.
— В милицию заявили? — проявляет недюжинные умственные способности Денис. — Или в суд сразу, пусть возмещает моральный и материальный ущерб!
— Зачем? — Ухмылка плохо вяжется со страшным кровоподтеком на скуле. Вообще не вяжется. — Я его сам вразумил: отметелил, дай бог, до сих пор охает. Сарайчик еще поджег.
— Мы… наверное, пойдем, — как можно миролюбивее говорю я, пихая друга ногой. — Засиделись что-то. Пора, как говорится, и честь знать.
— Ага, — поддакивает Дейзи, косясь на дрын, стоящий в углу кухни, и на толстощеком лице мелькает ужасная догадка: не этим ли горбылем отдубасили беднягу-Фрола? — Торопимся. Спасибо, в общем, за чай. Без обид, короче. Давай, братан, удачи.
Гришка смотрит на нас, печально — сочувствующе? понимающе?! — улыбаясь, а в глазах стынет непонятное, странное-странное выражение, будто вода в скованной ледком луже.
Мы выметаемся на улицу — очень-очень быстро, ставя рекорд по бегу на пересеченной местности. Еще бы — кому охота сидеть рядом с чокнутым психом-поджигателем?
— Твою мать!.. — выдыхает Денис. — Они все тут, на хрен, сбрендили.
И я согласно мотаю головой, глядя, как толпа придурков с кольями и монтажками разносит на кусочки нашу «пятерку».
— Эй, мужики! — складывая ладошки рупором, кричит неслышно подошедший сзади Григорий. — Охолоните-ка. Чужую тачку ни за что, ни про что ломаете.
— Как чужую? — не соглашаются мужики и «работу» свою не прекращают. — Гостей твоих, Гриня. Иль ты их не упреждал?
— Да каких еще гостей?! Люди, понимаешь, мимо проезжали, молочка купить хотели. Слышь, Фрол, молочка. А нет его, спасибо тебе, значит. И машину всю изуродовали, вот и второе спасибо на подходе.
Народ возле разбитого, исковерканного до неузнаваемости жигуленка задумчиво чешет затылки. Совещается о чем-то. Наконец к нам выдвигается маленькая делегация из трех человек.
— Звиняйте, пацаны, — басит крепкий широкоплечий дядя с пудовыми, наверно, кулаками, — обознались. Готовы, так сказать, возместить убытки. Сто пятьдесят штук устроит?
— А-а… — открываю рот. — Сто?..
— Сто пятьдесят. Мало? Ну, сто шестьдесят, не больше. Машина-то у вас старенькая, никудышная.
— Ништяк, братан. — Дейзи на высоте, уже прикинул выгоду. Подсчитал, взвесил, измерил. — Мы согласны.
Я молчу. Сто шестьдесят тысяч за такую рухлядь, как эта несчастная «пятерка»? Судьба определенно зачислила нас в любимчики. Надолго ли?
— Лады, — подводит итог здоровяк. — Обождите немного, через часик принесем деньги-то.
* * *
— Заходите давайте, — говорит Гриша, — не здесь ведь ждать будете?
Конечно, нет, думаю. Что за деревня ненормальная? — маньяк на маньяке.
— Угу, непременно. — Денис тянет меня за рукав: пошли, мол. — Тут всех, что ль, гостей так встречают?
— Ну… бывает, — уклоняется от ответа хозяин.
— Часто бывает? — настаивает толстый. И че ему неймется?
— Когда как.
На этот раз сидим уже в зале, смотрим телевизор, приличный такой, внушительный, явно не из дешевых. Каналов — до черта и больше. Я лениво щелкаю пультом, перебираю наугад.
— Спутниковая антенна, — объясняет Григорий. — Купил вот годика два назад, жена просила, — и, предвосхищая следующие вопросы, продолжает: — В городе она сейчас, Наташка-то, родителей навещает. Ну и дела кой-какие: выиграли недавно в лотерею то ли кухонный гарнитур, то ли спальный. Забрать надо, тут же недалеко, километров девяносто-девяносто пять. Наймет фургон и привезет.
— Правильно, — соглашаюсь я. — Кухонный гарнитур в хозяйстве не помешает.
Обещанные деньги принесли спустя часика полтора, вручили толстую пачку пятисотенных. Считать будете? — спросили. Дейзи не поленился — проверил, минут пять возился. После весь этот ворох бумажек в карман сунул, у него карманов на джинсах штук десять, наверно. Всё честно, говорит, мужики, претензий нет. А тот, что с пудовыми кулаками, улыбается и пивка выпить предлагает — типа мировая. Сначала в баньку, потом, значит, пиво. Я отказался, а толстый пошел: любит он на халяву-то.
Вернулся лишь к вечеру, я уж и дождаться не чаял. Хмурый, подавленный, будто «любимая» теща в аварию попала, да отделалась всего-то легким испугом.
— Ну ты урод, — говорю. — Где шлялся так долго? Давно бы на попутке уехали.
— Тимми, ты только не ругайся, Тимми, — шепчет он. — Всё будет путем, чувак. Завтра я обязательно отыграюсь. Сто пудов. Удача на нашей стороне.
— Ты че несешь, олух? — я злюсь и начинаю нервничать. — Ни фига не въеду. Давай-ка по порядку.
— Че рассказывать-то? Пиво пили, ну, после еще добавили. И еще… Затем в карты сели играть. Продул я, короче, все наши бабки… подчистую, блин. Ты не ругайся, Тимур, ладно?
— Дэн, ты ушлепок, дебил. Сволочь последняя. Я не знаю даже, какое слово еще подобрать.
— Отыграюсь, — твердит он. — Верняк. Потрещал тут с одним, секретик кое-какой вызнал. Не дрейфь, братан.
Я только рукой махнул да Гришку пошел искать. Извини, мол, хозяин добрый, можно до завтра переночевать? Разумеется, он не отказал.
Утро началось с громких криков, в которых слово «мать» было самым мягким, да ими, в общем-то, и продолжилось. Сначала сонный Дейзи расшиб коленку, налетев на некстати подвернувшуюся тумбочку. Затем порезался кухонным ножом и в довершение всего — опрокинул на себя стакан с горячим чаем. Ах да, выходя на улицу («Отыграюсь — и домой. Уедем сразу, ага?»), он умудрился зацепиться футболкой за гвоздь, торчавший из сложенного у ворот штабеля разнокалиберных досок. Так и пошел — в рваной.
А я опять увидел, как в Гришкиных глазах стынет, похрустывая морозным ледком, прежнее непонятно-странное выражение.
* * *
— Какого черта, Дейзи?!!
Ребристое дуло пистолета больно упирается в висок. Капли пота на лбу. И губы пересохли. Да он же сошел с ума, мать его так! У этого жирного сукина сына напрочь сорвало крышу. Как я раньше не замечал? Ну козел, ну с-скотина! Опять, наверно, проигрался местным в пух и прах. Урод проклятый!
— Заткнись, Тимми, или я разнесу твою гнилую башку. Ты не хера не понял, придурок. А я второй раз повторять не буду, ясно?!
Жилистая пятерня крепко-накрепко вцепилась в мои волосы, а холодный ствол всё сильнее и сильнее вдавливается в голову. Оч-чень неприятное ощущение, скажу я вам.
— Спокойно, Дэн. — Кадык движется часто-часто — вверх-вниз, вверх… — Убери пушку, поговорим как нормальные люди, или ты тоже сдвинулся, а чувак? Тоже, да?! — я постоянно сглатываю копящуюся во рту слюну, и кадык дергается туда-сюда, вверх-вниз, словно чертов поршень в чертовом двигателе внутреннего сгорания.
— Спокойно?! — шипит он. — Я спокойней сотни дохлых удавов! Слышишь, ты, тупой идиот?! Полчаса распинаюсь уже, объясняю, а ты? Не лечи меня, Денис, — вот что ты сказал! Козел, блин, выслушать и то не можешь. Знаешь, что будет, если я сейчас нажму на курок? Нет?! Так я скажу — удача, выйдя из-за ближайшего угла, задерет подол и встанет раком. Понял, баран?! Квартира, доставшаяся в наследство от неизвестного, но богатого и благополучно почившего родственника. Машина, выигранная в лотерею. Клад, зарытый под любым — понимаешь? любым! — деревом, стоит только копнуть!
— Я понял, Дейзи, — бормочу я.
— Всё-всё понял. — Сердце, ровно птица в клетке, — бьется! бьется! бьется! Тараном в ворота — бух! бух! Оно и так в клетке, лезут дурные мысли. В грудной клетке.
— Дейзи, пожалуйста… — Мое хриплое учащенное дыхание заглушает остальные звуки. Едкий, соленый пот скатывается со лба — Господи! Я не верил в тебя! Помоги, яви чудо! — заливает глаза, течет по щекам…
— Отпусти меня, толстый ублюдок! — ору я. — Сука! Мы же друзья!
— Такая байда, Тим, — Денис нервно грызет ногти. — Влип по самое не могу. Слушай, короче. Вчера, когда домой возвращался… черт, аж ноги заплетались, то в жар бросало, то в холод — ни денег теперь, ни машины. Подошел, значит, один, плюгавенький такой, в кепке, а пиджачок на нем дорогой, моднючий. И говорит: не повезло, брат? Я ему, отвали типа, не лезь в душу. А он свое гнет: удача, мол, она такая, седня навоз, завтра — бабок воз. Хочешь, грит, удачливым быть? Кто ж не хочет, отвечаю. А если за чужой счет? — спрашивает. Как так? Да просто. Ты вот сейчас в карты играл, деньги все, что ль, твои были? Половина только. Что другу-то скажешь? Прикарманил, получается, у товарища бабки, как своими распоряжался. Пошел ты, говорю, советчик хренов. Он смеется: не нравится правда-то? И дальше разговор ведет. Фарт всегда такой, объясняет. Везет, знаешь, кому? Не дуракам, нет — умным. За счет тех дуралеев и везет. Тебе счастья полный дом, а кому-то — жрать нечего. Ну и что? — говорю, делится, что ли, со всеми? Это алкашам жрать нечего, нормальный человек всегда заработать сумеет. Тот прям расцвел, по плечу меня хлопает: правильно мыслишь, однако. Так хочешь удачу? Исключительно для себя, остальным — плохо ли, хорошо будет, неважно. Ну я и согласился. А он — тут же — цветочек протягивает, на одуванчик похож, который без пуха, только синий. Съешь, говорит, и всё. Что за фигня? — спрашиваю. Недофорт это, как дитю малому втолковывает. Чудное слово, да, Тим? Цветок недоброй фортуны. Ешь, удача будет…
Денис замолчал, вздохнул протяжно, взглядом в пол уткнулся. Потом опять забубнил — монотонно, устало:
— С подвохом везенье оказалась. Видел, как я утром спотыкался на ровном месте? Как из рук всё валилось? Пакости и неприятности будто из мешка дырявого посыпались. Удача, блин, недобрая. Чтоб тебе хорошо было, надо другим плохо делать. Больно. Гнобить, короче, всех на корню. А не будешь — судьба тебе-любимому плюхи с затрещинами отвешивать примется. Не дай бог еще поможешь кому, доброе дело сделаешь — тогда совсем кранты, надевай белые тапочки и жди костлявую. Правда, можно уравновесить.
Дейзи истерически захихикал.
— Одной рукой, блин, давать, а другой, мать ее, брать!
Я тупо пялился в стену комнаты — желтые обои с крупным ромбовидным узором, — выделенной нам хозяином дома для ночлега, и молчал.
— Смотри! — кричал Дейзи, раскидывая разноцветные купюры. — Думаешь, выиграл? Не-а, нашел. Спасибо мужикам, подсказали, че делать нужно. Видишь?! — он тыкал мне в нос блестящий, лоснящийся от смазки пистолет. — Тоже нашел. Легко, Тимур. Грохнул пару собачек, рыжему Федьке морду набил, колеса у чьей-то тачки пропорол, каменюкой в окно засадил. Мне везет, как Иванушке-дурачку в сказке! Я имею судьбу, пока она не поимела меня! Сволочи!!! Они все здесь такие! А-а-а!..
Бах! — стекло разлетается на тысячи мелких осколков.
Бах! — звук выстрела больно бьет по ушам.
Бах! — пороховая гарь лезет в ноздри.
Бах! Бах! Бах!..
— Эй, — в приоткрытую дверь осторожно заглядывает владелец дома. — Че палите без толку? Орете зачем? Работать мешаете.
— Гриша, — всхлипывает Денис, — сука ты, Гриша. Почему раньше ничего не сказал? Не предупредил?
— Очень много вопросов к тебе, братан, — говорю я. — Оч-чень много, — и как бы невзначай направляю дуло пистолета ему в живот. — И попробуй только не ответить хотя бы на один.
* * *
— …Как всё началось, спрашиваете? Давненько уже, годах в семидесятых примерно. Даже история соответствующая имеется, ну, или байка, хоть как называйте.
Пошел, значит, один нашенский в лес за грибами. Ванька-клоп его звали, а может, и по-другому. Бродит, ноги топчет, собирает помаленьку — не удались в то лето грибы. Вот уж и к болоту Именьковскому выбрел. Глядь, мужик какой-то шестом топь пробует: перейти, видно, хочет. Увидел мужик Ваньку, местный ты? — спрашивает. Тот кивает. Ну, пособи тогда, говорит, через болото перебраться, небось, и тропку какую знаешь.
Знаю, конечно, отвечает Клоп. Айдате, гражданин, проведу. А на мужичке-то одежка богатая, браслеты на руках, кольца; цепочка золотая, бумажник толстый из заднего кармана выглядывает. Ванька, карманник бывший, три года за воровские дела отсидевший, и позарился. Пока вел, покрепче к дядьке тому прислонялся, будто поддерживал, а сам руками — раз, раз. Слямзил бумажник-то, да браслетик серебряный увел. Мужик, верно, заметил, однако вида не подал. Спасибо, говорит, добрый человек, за помощь.
А Ванька ему, вот наглый: спасибом сыт не будешь, может, отблагодаришь чем? Ладно, усмехается дядька, нехорошо так, с прищуром, будто сглазить помышляет, отблагодарю. Век помнить будешь. Наклонился, пошарил вокруг, да цветочек какой-то сорвал. На, сует ему, съешь, удача тебе во всём будет. Ты ее со своими ухватками быстро добьешься. Обыкновенный цветок, на одуванчик похож, только синий. Врешь, удивляется Ванька, быть того не может. Да зачем мне врать? — толкует мужик, ешь знай, не отравишься. Удача, она смелых любит. Если не хочешь или боишься — выброси, дело твое. И ушел.
Вот с тех пор, советских еще, и пошло-поехало. Скоро тридцать годков будет. Юбилей, стало быть.
— А кто он? Ну, человек этот. Хотя… человек ли?
— Не знаю. Да какая, в сущности, разница?
— Ну… есть, наверно. Вот скажи, Гриш, тебя-то как подловили? Ты честный весь, принципиальный.
— На бабу, Тимур. Всё зло от баб, слыхал?
Молча киваю.
— К соседу моему, Матвею Ильичу, лет девять назад племянница погостить приехала. Студентка-пятикурсница. Ох, красавица — ладная, стройная, фигуристая. Добрая такая, наивная. Глазищами зелеными по сторонам хлопает, улыбается ласково — аж сердце в груди замирает-останавливается. Все будто взбеленились разом, павлинами вынарядились, побрякушки золоченые нацепили, ходят вокруг, кобели, стойку делают. Здрасте-пожалуйста, как вас зовут девушка? — а меня так-то, очень приятно, помощь какая не нужна? Матвей терпел-терпел, потом вышел с двустволкой, ка-ак жахнул по толпе-то, хорошо хоть поверх голов целил, для острастки, значит. Вы, говорит, паскудники, если Наташку мне спортите, лучше сразу вешайтесь, сами, понятно? Увяли, стало быть, хвосты павлиньи, рассосались женишки — кому охота дырку в башке заиметь? Тихо-мирно неделя прошла, а Ильич вскоре в город засобирался, на выходные. То ли к другу заглянуть, то ли еще что. Мне же наказал за племяшкой присматривать, слово взял… Нарушил я его. Письмо мне подкинули, от ее имени: люблю, мол, целыми днями о тебе мечтаю. И цветочек синенький в конверте том лежал. Выпил я для храбрости, цветочком закусил, да и пошел. Уж отбивалась она, сопротивлялась, всё зря — только сильней раззадорила… Матвею я сразу повинился, он долго зла не держал — женись, сказал, парень ты видный, и Наталье, как ни странно, понравился. Вот так-то. Свадьбу сыграли, дом новый справили, дочке в апреле семь лет исполнилось. В школу моя Светка осенью пойдет, в первый класс.
— Как же вы… как живете-то здесь, такие…
— Ущербные, — доканчивает за меня Григорий. — Просто живем, обыденно. Раньше-то, особенно поначалу, убивали, конечно, грабили да насильничали, дома жгли. Бывало, целыми неделями деревня полыхала — не успевали тушить.
— А теперь как?
— Как, как — кверху каком. Бои кулачные устраиваем: стенка на стенку. Дома с сараями по бревнышкам-кирпичикам разносим — строго по графику, не думай. Бывает, и поджигаем иногда. Скотину травим, огороды чужие топчем-разоряем. После урожай, знаешь, какой? — драгоценный… Чуть копнешь землю — вот они, лежат-дожидаются — камушки, золотишко. Ухоронка чья-то безвестная. Отдашь, разумеется, государству его долю, да только тех двадцати пяти процентов, что тебе останутся, года на четыре с гаком хватит. Всё зверье в округе давно извели. Над приезжими вроде вас или родственниками чужими изгаляемся-насмешничаем, убытки потом втройне возмещаем. Никто еще не жаловался.
— Мне… что мне-то теперь делать? — подает голос Дейзи.
Спрятал лицо в ладони, раскачивается из стороны в сторону.
— У тебя, брат, выход лишь один. Поэтому, считай, и нет его вовсе. Здесь селись, живи. Поможем, значит, обустроиться-то. Люди свои, — Гришка с опаской трогает желто-лиловый синяк, морщится — больно, наверное. — Сочтемся.
Дмитрий Львович Казаков
БЕЗ ВАРИАНТОВ
Главная беда России — не дураки и не дороги, а продажные, коррумпированные бюрократы. Стране требуется новое чиновничество, гражданская гвардия, столь же неподкупная и верная государству как преторианцы древнего Рима.
Президент РФ Сергей Рысаков (речь после инаугурации) 23.05.2036
Земля под ногами встала дыбом. Виктор не успел даже изумиться, как его приподняло и швырнуло. Что-то ударило по ушам и сознание втянула равномерно гудящая тьма.
Очнувшись, он почувствовал боль. Она растеклась по всему телу, особенно вольготно устроившись ниже колен.
— Что со мной? — прохрипел он в усатое потное лицо склонившегося над ним санитара. То, на чем Виктор лежал, тряслось, а вибрирующий гул красноречиво извещал, что сержант 2-й особой десантной дивизии Виктор Смирнов находится в летящем вертолете.
— Ничего страшного, — проговорил санитар так, что ложь заметил бы и ребенок, — ты, главное, держись…
— Ноги хоть целы?
— Ну… — санитар отвел взгляд.
— Ясно, — Виктор закрыл глаза.
Все время, что его везли до госпиталя, он не издал ни звука. Только скрипел зубами, пересиливая накатывающую волнами боль — и телесную, и стократ более сильную душевную.
Больше всего Виктор жалел о том, что мина не убила его, а всего лишь сделала калекой.
1.
— Витя? Ты?
Виктор нехотя поднял намертво прилипший к серому лоснящемуся асфальту взгляд, без интереса всмотрелся в окликнувшего его человека. Отливал металлом дорогой костюм, серебрилась запонка на галстуке, оранжевые контактные линзы отражали закат.
Таких знакомых у бывшего десантника не водилось.
— Ну я. И что?
— Старик, ты что, не узнаешь меня? — на округлом лице промелькнуло знакомое мальчишеское озорство.
— Сашка?
— Ага, узнал! — Александр Абрамов, некогда — сосед по комнате детского дома и приятель, а ныне — не совсем понятно кто, улыбнулся. — Как жизнь?
— Да так… — Виктор опустил глаза. — Не особенно…
Рассказывать не хотелось, да и не о чем было. Не о том же, как он год провел в госпиталях, как учился ходить на современных, напичканных электроникой, но все же протезах, как вернулся в Питер, получил от государства квартиру и два месяца пытался найти работу, пока не понял, что такие как он никому не нужны.
— Ты вроде в армии был… — Сашка смотрел недоуменно. — Вернулся? Или в отпуске?
— Вернулся… навсегда… — ощутив внезапный прилив злости, Виктор резким движением поддернул брюки. Свету явились драные носки — один сполз в ботинок — и неестественно розовые, блестящие и безволосые голени.
Живая кожа такой не бывает.
Это зрелище, как правило, отбивало у знакомых желание общаться. Виктор пробовал несколько раз, всегда замечал на лице собеседника испуг, страх и отвращение, после чего разговор прекращался сам собой.
Но Абрамов отреагировал совершенно иначе.
— Во дела, — сказал он хмуро. — Да, крепко тебя приложило! Пойдем, расскажешь все!
— Куда пойдем? — мрачно спросил Виктор.
— Ну, посидим где-нибудь…
— Угощать себя не разрешу, а собственных денег на кабаки у меня нет! — отрезал Виктор. Ветеранская пенсия позволяла выжить, но никак не шиковать.
— Тогда возьмем пива и посидим где-нибудь на лавочке! — когда надо, Сашка тоже умел быть упрямым.
— Что, штраф хочешь платить?
— Не бойся, с ментами я договорюсь, — и Абрамов решительно развернулся в сторону ближайшего магазина.
Виктор хмыкнул и последовал за приятелем. Сам он конфликта с органами не боялся, за последний месяц успел побывать и в вытрезвителе и в отделении — за драку.
Ему даже было интересно, как Сашка разберется со стражами порядка.
Бутылка темного пива, извлеченная из холодильника, приятно студила руку. Воблу и чипсы взял на свои Сашка. Виктор про себя выругался, но сделал вид, что ничего не заметил.
Перешли дорогу по подземному переходу, нырнули в шуршащую тень парка, где по аккуратным дорожкам прогуливались пенсионеры с палками, молодые мамы с колясками и собачники с совочками и бумажными пакетиками.
Найти тихий безлюдный уголок не составило труда.
Едва приятели заняли лавочку под цветущими кустами сирени, как рядом, точно сгустившись из воздуха, нарисовался милиционер. Блестели начищенные ботинки и холодные, мертвые глаза.
— Добрый день, — приложив руку к фуражке, проговорил страж порядка, — распивая спиртные напитки в общественном месте, вы нарушаете пункт…
— Добрый день, — не смутившись, прервал его Абрамов и извлек из кармана пластиковую карточку удостоверения.
Глянув на нее, милиционер вздрогнул, в глазах его возникло одно из немногих чувств, известных работникам правоохранительных органов — страх.
— Прощу прощения, — затараторил он, чуть ли не кланяясь, — что помешал вашему отдыху…
— Иди уж, — махнул рукой Сашка и милиционер в один миг скрылся за кустами.
— Ничего себе, заешь меня тараканы! — усмехнулся Виктор. — Это где же ты работаешь? ФСБ?
— Бери круче! — на лице Абрамова возникла озорная улыбка, линзы в глазах залихватски сверкнули. — Служба безопасности губернского правительства!
— Ого, чертов хрен! — Виктор знал, что за последние десять лет органы власти по примеру корпораций обзавелись службами безопасности, куда более эффективными, чем военизированная охрана или та же милиция.
— Это все ерунда! — Сашка ловким движением открутил крышку с бутылки. — Ну, за встречу!
— За встречу!
Бутылки со звоном соприкоснулись.
2.
В новенькой, хрустящей на сгибах форме Виктор чувствовал себя неловко. Глянув в зеркало, понял, что в темно-синей куртке и брюках выглядит почти как пионер из исторического фильма.
Кобура на поясе вызывала двойственные ощущения — вроде бы и оружие, а с другой стороны для того, кто семь лет таскал на себе полную выкладку десантника — смешная пукалка.
До ломоты в зубах хотелось ощутить надежную тяжесть бронежилета, горячее тело автомата в руках.
— Все понятно? — ведший инструктаж старший смены глянул на Виктора подозрительно и тот кивнул, хотя слушал без всякого внимания.
Он до сих пор не мог поверить в реальность происходящего. Четыре дня назад, в субботу наткнулся на Сашку, а в понедельник его пригласили на собеседование.
В красивое темно-зеленое здание на Исаакиевской площади.
— Тогда прошу на пост, — старший глянул на портафон. — До начала смены десять минут…
Виктор поднялся, поправил пояс. Болтающийся на груди бейджик с надписью «Виктор Смирнов, служба безопасности» выглядел солидно, но не отменял того факта, что бывшему десантнику предстояло служить обыкновенным вахтером.
Скучать в аквариуме из пуленепробиваемого стекла на одном из входов и ждать непредвиденных ситуаций. Рутина лежит на электронных плечах автоматической системы безопасности. Она заметит, если у кого из входящих в здание не будет пропуска, обнаружит спрятанное оружие или взрывчатку, подаст тревогу в случае пожара.
Люди-охранники являлись для нее не более чем придатками.
Не успел Виктор занять пост, как перед его кабинкой объявился Абрамов. Сегодня линзы у него в глазах отливали зеленью.
— Ну как? — спросил он. — Доволен?
— Пока сам не понял, — ответил Виктор. — Но все равно спасибо…
— А, ерунда, — Сашка махнул рукой, — через два часа улетаю в Москву. Там замыслили какое-то совещание. Как всегда, не вовремя.
— Удачно долететь.
— Уж долечу, не бойся, — Абрамов подмигнул приятелю. — А ты бди!
Сашка ушел, рабочий день начался. Без пяти девять через пост сплошным потоком потянулись люди. Один раз щелкнул турникет, преграждая дорогу щуплому субъекту с всклокоченными волосами и в мятом костюме. Выслушав уверения, что лохматый работает здесь и просто забыл удостоверение, Виктор поступил по инструкции — вызвал старшего.
В девять пятнадцать наплыв схлынул и Виктор начал подумывать о том, чтобы включить радиоприемник. В этот момент входная дверь открылась и при виде проскользнувшего внутрь широкоплечего типа с цепким взглядом новоиспеченный охранник невольно подобрался.
Голову идущего за телохранителем высокого мужчины полностью скрывал шлем из серебристого пластика.
Виктор знал, что через этот шлем прекрасно видно и слышно.
В одну сторону.
Когда человек в шлеме проходил мимо, Виктор невольно скосил глаза на информационную панель сканера. «Министр промышленности Северо-западной губернии Российской Федерации» — сообщал тот.
Второй телохранитель, прикрывающий подопечному спину, исчез на лестнице, а Виктор все смотрел вслед и вспоминал чувства, охватившие страну, когда первые люди в таких вот серебристых шлемах появились во власти — страх, ожидание, смешанное с робкой надеждой.
Теперь, семь лет спустя, ожидание исчезло, зато все прочее — осталось.
Данное президентом сразу после выборов обещание бороться с продажными чиновниками никто не воспринял всерьез. Как оказалось чуть позже — совершенно напрасно.
Отстроенный где-то в Вятской губернии НИИ Технологий Мозга, прозванный коротко и емко «Лагерь», выдал первую продукцию через семь месяцев после открытия.
Попавших на его обнесенную забором территорию добровольцев лишали одной важной для выживания индивида, но гибельной для страны способности — воровать и обманывать.
Прошедшие Лагерь полностью отдавали себя государству — отказывались от имени и лица, получая взамен шлем из серебристого металла, персональный номер и высокий пост.
Позже, лет пять назад, когда чиновники новой формации появились и в правительствах регионов, их непонятно почему обозвали «преторианцами». Когда стало ясно, что это не блеф, и что людей в шлемах невозможно купить, а благодаря анонимности — еще и шантажировать, народ испытал невероятный прилив энтузиазма.
Привыкшие воровать бюрократы и обученные давать взятки бизнесмены завыли волками. Президент Рысаков пережил три покушения, а рейтинг его вознесся на невероятную высоту.
— Ну как работа? — около будки объявился старший смены.
— Пока ничего, — ответил Виктор.
Старший хмыкнул и отошел.