Эпизод 3. Черно-белое кино

Никита немедленно метнулся куда-то вглубь квартиры, оставив Элю один на один с уголовником. Лысый по-прежнему лежал с закрытыми глазами, но тихонько и медленно шевелил короткими и толстыми пальцами, словно вслепую и с вожделением ощупывал ими какую-то приятную штукенцию.

– Я рада, что мы поговорили, Джонас. Я так хочу быть с тобой. – Она раскраснелась, и глаза у нее блестели.

Человек смотрит на часы – большие, настенные – и говорит:

Но Эля зря беспокоилась. Баженов вернулся буквально через несколько секунд — в руках у него находился моток широкого скотча. Он с душераздирающим треском отлепил длинную полоску, склонился над Штырём и, бесцеремонно заведя тому руки за спину, принялся перематывать их липкой лентой. Лысый, всё так же не открывая глаз, сделал несколько недовольных жевательных движений губами.

– Однако время подходит. Но пока все тихо. Может, сегодня пронесет?

О чем поговорили?!

– Смотри, накаркаешь… – Его напарник смахивает пот со лба. В помещении жарко, пахнет горячим металлом и нагревшейся изоляцией… И – совсем неожиданно – свежим дуновением альпийского луга, над которым только что прошла весенняя гроза.

— Теперь ноги! — прокомментировал Никита и занялся нижними конечностями поверженного.

Никакой грозы, понятно, здесь не было, – воздух озонируют приборы. Слышно гудение, потрескивание.

– Потом, когда бы ты устал ждать, а я все еще хотела быть с тобой, было бы намного сложнее. На свете много девушек, которые… я не знаю. Есть много девушек, которым ты будешь нравиться не меньше, чем мне, и которые захотят тебя целовать.

Эля всё порывалась задать резонный вопрос, который звучал как «А что здесь происходит?», но всё не решалась это сделать, чтобы сильно не отвлекать Никиту; по всему было видно, что он торопится.

– Восьмой сектор? – спрашивает человек.

Он не понимал, что она пыталась ему сказать.

Наконец сделав дело, Никита перевернул Штыря на спину, засунул ему в рот платок и закрепил его там тем же скотчем. Как только Баженов это сделал, Лысый открыл глаза. По их выражению даже дураку было ясно, что Штырь очень хочет что-то сказать. Однако желание пленного Никита проигнорировал, залез тому во внутренний карман куртки и извлёк оттуда — да-да — настоящий пистолет! Правда, он показался Элис не таким уж большим и не таким уж чёрным (скорее, был стального цвета с коричневой рифлёной нашлёпкой на рукоятке), но всё равно вполне впечатляющим. И если до этого момента в её мозгу ещё теплилась слабенькая надежда, что все окружающие её последнее время люди просто актёры, вот-вот они сбросят свои маски и хором крикнут: «Розыгрыш!», то теперь такое предположение окончательно улетучилось.

– Сто двадцать девять.

– Я не хочу, чтобы ты шел на компромиссы.

— На, — сказал ей Баженов, протягивая оружие. — Обращаться умеешь?

– Мало. Увеличивай.

– Все идут на компромиссы, – сказал он и услышал, как резко прозвучал его голос. Он постарался говорить мягче. – Что за любовь без них?

– Но… Крайсманн сказал, что он нас расстреляет, если мы опять обесточим его контору. Да-да, так и сказал, Пауль слышал от свояка, знаешь, такой рыжий…

— Не-а, — покачала головой Эля, беря пистолет в руку и ощущая его смертоносную тяжесть.

– Увеличивай!!!

– Как ты правильно сказал, мы молоды. У тебя много времени, чтобы найти кого-нибудь, кто идеально тебе подойдет.

– Но…

— Ну, подержи пока, — бросил Никита и снова скрылся в комнате.

Рука человека тянется за спинку стула – на нее повешен форменный френч, ремень, портупея… И кобура.

– Но ты – это все, чего я хочу. Почему ты ведешь себя, будто я предъявляю тебе ультиматум? Ты думаешь, что знаешь, чего захочешь в будущем, но я при этом не знаю, чего захочу? Ты не можешь решать за меня, что мне нужно. Это несправедливо.

Элис против воли снова посмотрела на Штыря. Тот извивался на полу и неприятно шуршал своей курткой. Выражение его глаз не поменялось: заготовленный спич продолжал безрезультатно рваться наружу.

Вороненая сталь холодно поблескивает в руке.

– Увеличивай. – Голос тоже холоден.

– Прости. Я просто не хочу, чтобы мы друг друга возненавидели. И я не хочу тебя удерживать.

— Тсс, — сказала ему Эля и направила на него пистолет.

Напарник щелкает огромными тумблерами – торопливо, испуганно. И чувствует озноб, несмотря на жару. Гудение и потрескивание усиливаются.

– Восьмой сектор?

Ноэми стала спускаться с лестницы.

Лысый замер на мгновение, а потом принялся шевелиться с новой силой.

– Сто шестьдесят…

Человек слышит в голосе напарника липкий холодок страха. Пытается сгладить ситуацию:

– Удерживать от чего? Ноэми? Что происходит? Ты со мной расстаешься?

Никита за это время успел переодеться и появился в коридоре уже в походной одежде: футболка, олимпийка, спортивные штаны, на ногах — кроссовки, рюкзак на одном плече.

– Ты же знаешь, у меня там мать… И Лотти…

Она не остановилась. Ноэми спустилась с лестницы, и ее лицо скрылось из вида. Ему пришлось прислушаться, чтобы услышать, как она его зовет.

Напарник не реагирует. Молчит. Человек тоже замолкает.

— Двигаем, — приказал он Эле, легонько подталкивая её к выходу.

Четыре часа спустя:

– Мы и не были вместе.

Минутная стрелка круглых настенных часов ползет медленно, почти незаметно – только если внимательно присмотреться к самому кончику, можно увидеть едва заметные подрагивания, сливающиеся в неприметное движение.

Он отобрал у девушки пистолет и кинул его в рюкзак.

Но человек не присматривается.

Ноэми распахнула ворота конюшни навстречу ветру. Она не смотрела на него, и он не видел ее губ. Только макушку. Может, она и попросила прощения, но ветер заглушил ее слова.

— А этот? — несмело спросила Элис и показала пальцем на Штыря.

Его взгляд прикован к другому кругу – большому, стеклянному, светящемуся в полутьме помещения неприятным зеленоватым светом. По нему тоже бежит белая радиальная линия – но куда быстрее, чем минутная стрелка. Больше ничего на экране нет. Небо чистое.

Человек встает, разминает затекшие руки и ноги. Говорит:

— Поверь, о нём будет кому позаботиться, — сказал Никита, открыв входную дверь и уже переступая порог.

– Сбрасывай потихоньку. Сегодня уже не пожалуют…

Иссеченное сердце

Напарник щелкает тумблерами. За четыре часа он не произнес ни слова. Но теперь заговаривает:

— М-м-н-н-м! — не согласился с ним Лысый, изо всех сил пытаясь освободиться от пут.

– По-моему, я понял, в чем дело.


Мне приснилось, что я разрезала свое сердце на столько кусков, что некоторые из них были полупрозрачными. Сначала я достала его из горла. Я почувствовала нитку на языке, потянула за нее, и тянула до тех пор, пока сердце не выпало у меня изо рта, красное и влажное. Я взяла нож для мяса, почти такой же широкий, как и само сердце. С каждым ломтиком от него отваливались самые мягкие части. Когда я нарезала его, то начала рыть норы. Я копала землю руками – и в лесу, и на цветочном поле, и в розовом саду за домом, и во дворе. На дно каждой ямки я клала по ломтику сердца, а потом засыпала землей. Я зарыла все кусочки, кроме сердцевины.


Человек обрадован, хотя старается не показать этого. Ночная смена с упорно молчащим напарником – удовольствие ниже среднего. Чуть позже надо будет, пожалуй, извиниться. И сказать, что в «вальтере» не было патронов.

— Не хулигань! — предупредил его номинальный хозяин квартиры и решительно захлопнул дверь снаружи.

– И в чем же? – спрашивает человек.

— Интересная у тебя машина, — заметил Никита, стараясь не попадать колёсами в колдобины на дороге.

– В дате. Второе февраля. Курт мне как-то говорил, что томми никогда не вылетают второго февраля и тридцать первого декабря. А также в первый понедельник апреля и во второй понедельник августа. Особенно если выпадает тринадцатое число. Он, Курт, всегда старается попадать на дежурства в эти ночи, – и дрыхнет до утра спокойно.


Она была самой жесткой: как оливковая косточка, только рубинового цвета. Я попыталась разрезать ее на кусочки поменьше, но она была такой твердой, что осколки ножа разлетелись по грязи серебристыми осколками. Ломтики моего сердца начали просыпаться в земле. До меня еле слышно доносились их звуки, но я видела, как дрожат корни деревьев там, где я закопала куски своего сердца. Мне нужно было найти, куда спрятать последний кусок, чтобы остальные затихли.


Говоря все это, он продолжает обесточивать цепи. Гудение становится тише. И смолкает совсем.

Эля позволила ему сесть за руль. Водил Баженов явно лучше её, а документов на развалюху всё равно не было ни у неё, ни у него. Почти при каждом резком манёвре внутри корпуса авто что-то постукивало и потрескивало.

– А почему они не вылетают, не говорил? – спрашивает человек.


Я пошла через лес, пока не нашла озеро.


– Говорил, да я не запомнил. Примета какая-то. Не то у них кто-то потонул в один из тех дней – может, «Титаник»? Не то разбился по-крупному, не помню… Но не летают.

— Ну, так, — неопределённо отозвалась Эля, ленясь рассказывать историю приобретения развалюхи.


– Мне нужно спрятать последний кусок своего сердца, – сказала я воде.


Человек думает, что проверить примету в первый понедельник апреля едва ли удастся. Подходит к металлическому шкафу защитного цвета – одному из многих, стоящих у стен. Открывает дверцу. Внутри – мешанина толстых проводов высокого напряжения, поблескивают оголенным металлом медные шины… Человек не смотрит на них. Его интересует лишь приспособление в верхней части ящика – две толстые горизонтальные медных пластины и зажатый между ними большой сиреневый кристалл в форме октаэдра. Вернее, уже не зажатый. После сегодняшней ночи – не зажатый. Кристалл лежит на нижней пластине – и не касается верхней.

— Тут какое дело, — начал Никита. — Этот хмырь меня связал точно так же, как я его потом. Да только забыл, что мы в моей квартире находимся. Я сразу приметил, обо что скотч разрезать на руках. Да только как ты его разрежешь, если Лысый на тебя всё время пялится? Потом он с дружками договорился по телефону, что те приедут и меня заберут. И тут вдруг ты звонишь в дверь! Как по заказу. Хмырь пошёл открывать.


– Спрятать от чего? – Голос раздался у меня из-за плеча.


Человек подкручивает винт, верхняя пластина опускается. Кристалл вновь плотно зажат. Самое обидное, что сегодня все впустую…

– Поспешили вы с Рунгенау… – говорит он сказанное уже не раз.

— Штырь, — поправила Эля.


Я не поворачивалась. Вода капала в траву у меня за спиной.


– Причем тут мы? – не первый раз огрызается напарник – вяло, без былого азарта. – Мы выполняли приказ. Кто знал, что у старого пердуна сердце висело на волоске…

— Что?


– Ото всех. Но последний кусок – это сердцевина. Его нужно спрятать лучше прочих. Там живет Джонас. Я не хочу, чтобы он когда-нибудь завладел всем моим сердцем, поэтому этот кусок нужно держать подальше от остальных.


Человек не продолжает бесплодный спор. Все равно теперь не узнать, как профессор умудрился вырастить кристалл. Обнаруженные в лабораторном журнале записи либо хитро зашифрованы – с заменой цифр и ингредиентов по непонятной системе, либо попросту фальшивы. А может, старик вообще притащил эту чертову штуку десять лет назад из гималайской экспедиции? Теперь не узнать. Крайсманн хорошо умеет делать людей словоохотливыми. Но допрашивать трупы пока не научился.

— Не Хмырь, а Штырь. Лысого так зовут.


– Понятно.


Последний раз взглянув на кристалл, человек закрывает шкаф. Подходит к стулу, натягивает черный френч, застегивается. Надевает ремень и портупею. Дежурство окончено. Напрасное дежурство…

— А вы знакомы, что ли? — Никита скосил на Элю подозрительный взгляд.


Я вытянула кулак над водой.


«Впрочем, почему напрасное? – неожиданно мелькает мысль. – Хоть эту ночь мама и Лотти провели спокойно…»

— Шапочно, я бы сказала, — усмехнулась Элис.


– Что на дне?


Ночь на третье февраля 1945 года.

— Хм… — озадаченно протянул Баженов. — Ну так вот… Он в коридор, а я быстренько к батарее, там есть у меня такая штучка. Короче, распорол скотч на руках, дальше — проще. Схватил колотушку, ну, остальное ты видела.


– Ничего, – сказал голос. – Ничего и никогда.


— Остальное — да. Но вот у меня такое чувство, что ты обязан мне рассказать более глубокую предысторию. Потому что я совсем ничего не понимаю. При чём тут вообще ты? Что за опасность мне грозила у дер Ляйнов? Почему тебя связал и пытался похитить какой-то прожжённый уголовник? Ум за разум заходит.

Часть вторая. Либерейторы

И я разжала кулак.

— А ты ничего разве странного в поместье не замечала?

— Я не замечала?! — возмутилась Элис. — Да там всё странное. Там, наоборот, я ничего нормального не замечала!

20. Эмберлин

— Вот видишь! — туманно проговорил Никита. — Я ещё удивлён, что тебе удалось оттуда выбраться. Если бы я знал сразу, что там намечается, то поехал бы немедленно в Кочки, а не названивал бы тебе, как идиот, по телефону.

Расследование. Фаза 3

— Рискую показаться тупой, — заметила Эля, — но ты не мог бы сказать русским человеческим языком, в чём тут дело и что намечалось в поместье? А то меня начинает слегка потряхивать. А в гневе я страшна.

На Лайл был ее обычный наряд: черные джинсы, футболка с логотипом какой-то группы, фланелевая куртка, красная помада. Корни волос отросли, и теперь волосы были трех цветов: светлые у самой кожи, платиновые посередине и зеленые на кончиках.

— Никогда не поверю, — засмеялся Никита. — Ты не похожа на фурию.

Кеннеди, пригород Милуоки

Она переплела пальцы с пальцами Эмберлин, и вместе они пошли между деревьями. Незнакомая песня лилась Эмберлин в правое ухо, точно церковный хор.

— Я не похожа?! — немедленно вскинулась Эля. — Ты меня сильно недооцениваешь!

8 августа 2002 года, 07:19

– Мы будем идти, пока не дойдем до воды, – сказала Лайл.

— Не знаю, не знаю, — продолжил дурачиться Баженов. — Интересно было бы посмотреть!

Труп прикрыли простыней – но в машину отчего-то пока не грузили.

На Хеллоуин они вчетвером согласились не ходить сюда без остальных, и до настоящего момента Эмберлин сдерживала это обещание. Она ведь сама это и предложила. Впрочем, было несложно: все ее время занимали школа и хоккей, да и зимняя погода не располагала к лесным прогулкам. Но теперь настал апрель, и снег наконец растаял. Почти год прошел со смерти Линка, и Шивери напоминал ей о последних днях его жизни. Однако теперь она немного больше понимала и его жизнь, и смерть.

— На дорогу смотри! — огрызнулась Элис. — А мы сейчас куда? К твоей пассии?

– Вы знали его? – прогнусавил лейтенант полиции. Он страдал жестоким насморком, и наверняка был вытащен из дома на службу лишь ввиду нынешней чрезвычайной ситуации.

Она переживала, что ей придется долго уговаривать Лайл составить ей компанию: Ноэми с Джонасом не интересовались ничем, кроме друг друга, и собраться всем вместе казалось совсем невероятным. Однако оказалось, что Лайл вовсе не против; нужно было только ее спросить.

— Зачем это?

Кеннеди замялся. И сказал правду:

Лайл задела носком черного ботинка древесный корень. Эмберлин не сразу это заметила, пока не почувствовала, как переместился вес у нее в руке и они вместе накренились над землей. Лайл отпустила ее пальцы, но было уже поздно, и Эмберлин рухнула на нее сверху.

— Ну, нам же где-то надо спрятаться на время, я так понимаю. Во всех фильмах герои, которых преследуют, прячутся у любовниц.

– Знал лишь под рабочим псевдонимом.

– Ты как? – спросила Эмберлин.

Никита крякнул:

Он действительно так и не узнал настоящего имени Твистера. Возможно, теперь и не узнает. Судя по всему, тот использовал псевдоним старый, а не придуманный в день, когда появилась на свет подгруппа «Дельта». На визитной карточке, врученной Кеннеди, было вытеснено – золотом, наискосок, стилизуясь под торопливый почерк – одно слово: ТВИСТЕР. И стоял номер спутникового телефона.

На ней были черные легинсы с сетчатыми вставками, и влажная грязь просочилась в сетку над коленом. Заструившись по коже, она остановилась где-то у лодыжки.

— Нету у меня никаких пассий и любовниц. И потом, кто нас преследует?

– Понятно, – сказал лейтенант, явно ничего не понявший. – Похоже, какая-то шишка, хоть на вид и не скажешь… В Вашингтоне всполошились, сюда уже летит спецбригада… Вы их дождетесь?

Лайл рассмеялась. Она была такая смешливая. Высокие раскаты ее голоса напоминали мелодичный звон колокольчиков.

— Конечно, нету, — саркастически отозвалась Эля. — Как только герой встречает другую женщину, предыдущая исчезает или растворяется.

Кеннеди покачал головой.

– Все хорошо, – ответила Лайл.

— Кажется, я начинаю верить в твои ведьминские способности, — неожиданно заявил Никита, как показалось Эле, ни к селу ни к городу.

– Едва ли… Очень много дел.

Она села и прислонилась спиной к стволу дерева.

– Понятно, – вновь сказал лейтенант и шумно высморкался. – Наверное, не до сна и отдыха, когда такое творится? Да и у нас работки прибавилось. Кое-кто решил, что теперь можно всё… За сутки – половина среднемесячной нормы умышленных убийств. Кражи со взломом едва успеваем регистрировать – люди валом валят на юг, подальше от канадской границы, дома стоят пустые… За ночь на моем участке – тридцать семь взломов… Не повезло вашему коллеге. Напоролся…

Она бросила на него взгляд. Но Баженов смотрел вовсе не на неё. И не на дорогу. Он смотрел в зеркало заднего вида.

Кеннеди сочувственно покивал.

– Прости, пожалуйста. Я такая неуклюжая. Ты сама как?

* * *

— Фурия, похоже, накаркала…

Элис уже улетела – как и планировала, в Мэриленд. Кеннеди застрял в аэропорту Милуоки – с гражданскими рейсами творилась жуткая неразбериха. Два часа безуспешно прождав вылета, раз за разом откладывающегося, и в конце концов услышав об отмене всех рейсов до утра, он отправился в аэропортовскую гостиницу, где и провел остаток ночи. На рассвете Кеннеди наконец понял, что так зацепило его в рассказе Твистера, – и немедленно набрал указанный на визитной карточке номер. Ответил не Твистер, и даже не рядовой детектив, а этот вот самый лейтенант[14]…

– Ничего, только намокла немного.

Твистер убили ударом ножа точно в сердце – расчетливым и профессиональным ударом. Но оставшееся в ране оружие – нож явно кухонного вида – скорее наводило на мысль об удачно попавшем дилетанте. Бумажник и часы у трупа отсутствовали.

Элис стремительно обернулась. За ними по дороге следовал чёрный приземистый «ровер».

Эмберлин закатала штанины, и грязь потоком вылилась ей на кроссовки. Она села рядом с Лайл: дерево было огромным, и они легко поместились рядом. Она подняла голову и посмотрела вверх, где узкие ветви разрезали небо на куски.

– Что обнаружилось в карманах? – спросил Кеннеди.

Через стекло было видно, что на двух передних сиденьях сидят двое совершенно одинаковых мужчин в одинаковых тёмных пиджаках. На глазах у них красовались одинаковые зеркальные очки.

– Совсем не похоже на апрель. Все эти листья на земле…

– Обычные мелочи – ключи, водительские права, расческа, зажигалка, упаковка презервативов, швейцарский ножик. Сигарет не было… Да, еще сушеная заячья лапка.

– Электронной записной книжки или компьютера-«наладонника» не нашли?

Эля в смятении повернулась к Никите. На скулах того играли желваки.

– Я помню, что в детстве мы находили вьюнки в стволах деревьев. Синие, розовые, сиреневые… – Лайл сдвинулась пониже и склонила голову Эмберлин на плечо.

– Нет. Не оказалось даже обычной бумажной записной книжки или блокнота.

Баженов опустил рычажок указателя поворота вниз, демонстрируя намерение повернуть вправо.

Значить это могло что угодно. Электронная игрушка Твистера стоила куда дороже, чем заячья лапка или швейцарский ножик. Ее вполне мог изъять несознательный гражданин США, решивший в смутное время пополнить семейный бюджет, подстерегая с ножом прохожих на безлюдных и неосвещенных улицах. Мог взять профессионал, охотящийся единственно за содержимым «наладонника». Или, для отвода глаз, – профессионал, имевший задачу лишь устранить Твистера.

– Звучит здорово, – ответила та. – Я никогда не видела дикие вьюнки. Только на оградах и почтовых ящиках. Папа как-то посадил синие у крыльца, и Линк оплел ими кованые столбики перил, просто смеха ради. Мы не знали, что это ползучие растения. Мало-помалу они захватили все крыльцо. Настоящая магия.

– А вот такую штучку не нашли? – Кеннеди продемонстрировал полицейскому прицепленную к связке ключей на манер брелка прямоугольную пластинку, похожую на те, что крепятся к ключам в дешевых мотелях.

Эля посмотрела назад — водитель «ровера» сделал то же самое.

– Ноэми вставляла их в волосы, – сказала Лайл. – У нее такие кудри, что цветы даже не выпадали. А из моих еще как.

– Такой точно не было, – ответил полицейский и чихнул.

Однако Никита, в нарушение всяческих правил, вильнул влево, подрезав белую малолитражку, и резко свернул в примыкающий переулок.

Пропуск Твистера на командный пункт ВВС – при этом совсем не похожий на пропуск – исчез.

– А как у вас вообще сейчас?

Кеннеди, Милуоки

«Ровер» последовал в точности его примеру: вызвав возмущённое бибиканье остальных участников движения, нагло пересёк двойную сплошную. Теперь любые сомнения отпали. На хвосте у них висели «пиджаки».

8 августа 2002 года, 08:36

Эмберлин вытянула ладонь над землей и почувствовала исходящую от нее прохладу. И дрожь: дрожь руки, дрожь травы.

Разговор проходил по обычной, незащищенной телефонной линии, – и поэтому собеседникам приходилось обмениваться намеками и недосказанностями.

Никита, затвердев лицом, вдавил «тапку». Развалюха, жалобно поскрипывая внутренностями, принялась ускоряться, жёстко прыгая на неровностях и кочках брусчатки, которой был вымощен переулок. Преследователи, понятно, не отставали. Уж не развалюхе было состязаться в скорости с могучим «ровером».

– Про нашего жулика я все уже знаю, – сказал Рональд.

– В смысле?

«Кто бы сомневался», – подумал Кеннеди, и спросил:

Быстро поняв это, Баженов решил сменить тактику.

– Ночь прошла спокойно?

– Ну, вы вообще видитесь? Или ты на нее за что-то злишься? Я очень благодарна, что ты пришла сюда со мной, но все равно немножко странно, что ты согласилась пойти без Ноэми. Ты же знаешь, ей бы это не понравилось.

– Относительно. Самого главного так и не произошло, но… В общем, соколы Молчаливого Пола закогтили кое-какую дичь… Не ту, что поджидали. Воробья вместо стервятника.

— Ты пристёгнута? — коротко поинтересовался он и, не дожидаясь ответа, отчаянно крутанул руль вправо.

– То есть?

– И что? Нам не нужно ее разрешение, что бы она там ни думала.

– Информация пошла в СМИ – представленная как величайшая победа сил ПВО, стоящих на страже демократии, прогресса и общечеловеческих ценностей… Через час-полтора вы все узнаете. Или – приезжайте к нам, обсудим подробности. Но предупреждаю – к главной задаче «Дельты» они отношения не имеют.

Элю бросило вбок, но ремни штатно самортизировали. «А что, если бы я не пристегнулась?» — запоздало-возмущённо подумала она.

– Да, но обычно ты бы не стала ее злить. На Хеллоуин ты притворилась, что видишь мой костюм впервые, чтобы она не узнала, что мы купили его вместе. Не хотела ее обижать. Это мы тоже оставим в тайне?

– Не получится. Через час мы с Элис выезжаем в Вашингтон, – солгал Кеннеди, внимательно прислушиваясь к реакции Рональда.

Сзади заскрипели шинами «роверовцы», им тоже пришлось вписываться в поворот.

– Мне все равно. Она-то без меня прекрасно обходится. Мы не обязаны друг перед другом отчитываться.

Тот ничем себя не выдал.

– Удачи! И будьте поосторожней. Помните о нашем невезучем парне… Приглядывайте за спиной друг другу. Выезжаете – в смысле, на машине?

Никита вёл развалюху по старой части Города — дворовые улочки тут были узкие и короткие, поэтому ему приходилось быть максимально точным. Баженов напряжённо орудовал рулём, поворачивая его почти непрерывно в противоположные стороны. Но, несмотря на все ухищрения, «ровер» не отставал, лишь иногда терялся в зеркале заднего вида, чтобы к следующему повороту снова там появиться.

Лайл щелкнула по крошечной бледной поганке. Шляпка слетела и приземлилась в полуметре от них в траве.

– В аэропорту творится черт знает что, – сообщил Кеннеди чистую правду.

— Я в этом районе вырос, — сквозь зубы пробормотал Никита. — Поэтому приготовься, — предупредил он Элю. — Сейчас будет фокус-покус.

– Да, похоже, в ближайшее время гражданские рейсы будут летать над Штатами только днем. А путь-то неблизкий… Может, пристроить вас на военный борт?

– Вы с ней спали?

– Спасибо, доберемся. Есть кое-какие дела по дороге…

Он направил развалюху прямо на бордюр. Машину сильно тряхнуло, и Эля подумала, что колесо неминуемо отвалится, но обошлось. Они пронеслись прямо по травяной клумбе, «спрыгнули» с небольшого выступа вниз, промчались через край детской площадки и выскочили на бугорок, за которым… за которым уходила вниз широкая лестница!

Вопреки сказанному, Кеннеди выехал не через час. Почти сразу – как только избавился от «скаута» и оформил прокат на другую машину. И – отнюдь не в Вашингтон. Гораздо ближе. В Мэдисон, столицу штата Висконсин.

– Мы с Ноэми? – Лайл подняла голову с плеча Эмберлин и сощурилась на нее.

Кеннеди, Мэдисон

— К-ку… — начала Эля, инстинктивно выбрасывая вперёд руки, словно пытаясь отгородиться от происходящего, но это не помогло.

8 августа 2002 года, 11:49

Радужки у нее были той синевы, которой бывают только глаза: что-то среднее между синим и всеми остальными цветами в мире.

Дежурил по местному отделению ФБР Джефри Ресник – старый знакомец Кеннеди. А больше в неприметном особнячке на Индепенденс-роуд почти никого и не было. У входа подремывал охранник – судя по измотанному виду, вторую смену подряд, субтильная мисс в очках отвечала на непрерывные звонки, из-за какой-то двери доносился бойкий перестук клавиш компьютера – и всё.

Развалюха на полном ходу вылетела с уступа, пролетела пару метров по воздуху и с жутким скрежетом приземлилась на ступеньки бетонной лестницы, чтобы потом, подпрыгивая и трясясь, устремиться вниз.

– А с кем еще?

– Все в разгоне, – объяснил Джефри. – Сижу один с двумя девицами. Того и гляди их тоже рекрутируют. А тебя, кстати, объявили в розыск – в наш, внутренний. Ты не знал?

Картинка за лобовым стеклом подпрыгивала и мельтешила в унисон безумному спуску, а Элис в полнейшем ужасе от осознания, что они сейчас неминуемо разобьются, всё пыталась закончить начатую фразу.

Кеннеди удивленно покачал головой.

Лайл потрясла головой:

– Истерлинг вчера вечером приехал забрать тебя из госпиталя, и… – Ресник осекся, удивленно глядя на хохочущего Кеннеди.

— Ку-ку-д-д-д-да-да… — в такт каждому прыжку выговаривала она.

– Представляю его реакцию, когда он откинул покрывало на моей койке!

– Мы с ней как сестры. Я удивлена, что ты вообще спросила. Что, со стороны похоже, будто я в нее влюблена?

Через минуту, узнав подробности, Ресник присоединился к веселью.

Наконец лестница закончилась, развалюха, постанывая и теряя мелкие запчасти, выскочила на открытое пространство, по диагонали пересекла пологий овражек, засеянный газонной травой, и оказалась на проезжей части магистрали.

Хотя, по большому счету, поводов для смеха не было. По дороге – она затянулась почти на три часа из-за пробок и полицейских кордонов – Кеннеди неоднократно пытался связаться с Истерлингом. Безрезультатно. А теперь вот выяснилось, что Истерлинг где-то здесь, поблизости, в Мичигане или Висконсине – и безуспешно ищет Кеннеди. Неясно, правда, кто объявил агента во внутренний розыск. С тем же успехом это мог сделать и Каунтер…

– Может, объявишься пред светлыми очами начальства? – спросил Джефри без особого нажима.

Никита отчаянно крутанул руль вправо, уводя машину в свистящий покрышками занос, потом влево, пытаясь выправить, и это ему в целом удалось. Развалюха, развратно вильнув задом, двинулась в направлении общего движения, но её немного по инерции снесло вправо, почти на обочину, где стоял припаркованный кем-то автомобиль. Никита изо всех сил надавил на тормоз, но было поздно. Хоть и с заблокированными колёсами, но развалюха смачно впечаталась бампером в «задницу» стоявшей у столба легковушки.

– Подожду день-другой, – сказал Кеннеди. – Хочу проработать до конца одну линию.

– Тогда хоть справкой обзаведись – о последствиях контузии. Дескать, в первую неделю после травмы обнаружились кратковременные выпадения сознания, постепенно сошедшие на нет…

— …да-а-а-аа-ааа-аааа!.. — Эля, продолжающая нараспев повторять всё это время свою единственную фразу, после удара клацнула зубами и неожиданно завершила свою тираду звонким возгласом: — Ап!

– Я не знаю. Мне нравится думать, что я хорошо разбираюсь в людях, но иногда, наверное, я слишком присматриваюсь, и мне начинает казаться всякое.

Кеннеди кивнул, а затем поинтересовался подробностями одержанной ПВО великой победы – из услышанных в пути сообщений можно было уяснить одно: сбитый зенитчиками самолет никак не мог иметь отношения к трем предыдущим бомбежкам.

Приблизительно с той же интонацией дрессировщик сообщает зрителям о том, что тигр всё же прыгнул через огненное кольцо.

– Два придурка в Айдахо решили под шумок свести старые счеты, – объяснил Ресник. – Загрузили в двухмоторную «Чессну» пятидесятигаллоновую бочку из-под бензина, набитую взрывчаткой и гвоздями, – и отправились бомбить автостоянку, принадлежавшую конкуренту. Взлетели с частной взлетной полосы, наплевав на запрет ночных полетов, полетели низко, впритирочку к земле. Что самое интересное, могли ведь и преуспеть. Но напоролись на броневик «Коммандо», принадлежащий национальной гвардии – Эмнуэльсон, похоже, выгнал на ночное дежурство всё, способное хоть как-то стрелять вверх. Ну, гвардейцы и рады стараться – изрешетили самолетик из 20-миллиметрового «Эрликона». Загорелся, совершил вынужденную посадку, весьма жесткую… Что с пилотами – не знаю. Вроде живы. Не удивлюсь, если их сейчас прессуют вполне всерьез: расскажите, мол, как разбомбили Гамильтонвилль и Ластинг… Так что хотелось бы верить: настоящие бомбежки закончилось. Но отчего-то не верится. Куда вероятней, что мы получили однодневную передышку по причине технического тайм-аута.

– Я люблю ее, но не в этом смысле. А ты когда-нибудь была влюблена?

– Понятно, – сказал Кеннеди. – У меня маленькая просьба – хочу поработать с нашими базами данных. По твоему допуску, мой Каунтер временно заблокировал. Это реально?

Данное междометие вырвалось у Элис, возможно, ещё и потому, что они умудрились впечататься не во что иное, как в патрульный автомобиль ДПС.

Ресник внимательно посмотрел на него и произнес очень серьезно:

– Нет, вообще никогда. Я собираюсь стать бешеной бабкой с сорока кошками. Хотя лучше выбрать животное поменьше. С сорока хомяками?

– Если бы я не знал тебя много лет, Макс, то сказал бы: «Конечно!», потом провел в комнату без окон, попросил пару минут подождать – запер и позвонил бы Каунтеру. Но я всего лишь спрошу: ты уверен в том, что сейчас делаешь?

Кеннеди ответил честно:

– Я считаю, достойная жизненная цель. – Лайл встала и отряхнула траву с зада.

– Нет. Но кто-то очень заинтересован направить меня по другому пути. Кто-то старательно шуршит кустами со всех сторон – кроме одной, нужной. И поневоле закрадывается подозрение: а отчего это там так тихо?

Глава 16

– А ты была влюблена? – спросила Эмберлин.

– Хорошо. Пойдем, познакомлю тебя с одной девушкой.

— Приехали, — довольно будничным тоном сообщил Никита, продолжая смотреть вперёд. — Стоп-машина…

* * *

– Не в Ноэми.

Комната оказалась действительно без окон – и именно из-за этой двери Кеннеди слышал лихое шлепание по клавишам. Девушка же оказалась невысокой и полногрудой афро-американкой лет двадцати с небольшим. Волосы ее выглядели наглядной демонстрацией достижений современной косметологии и парикмахерского искусства – старательно распрямленные, обработанные какой-то химией, не дающей вернуться в природно-курчавый вид, да еще и окрашенные в рыжий цвет. Кеннеди подумал было, что это искусно сделанный парик, совершенно дисгармонирующий с чертами и цветом лица. Но черные корни волос убедили в обратном.

Элис ничего ему не ответила, пытаясь хоть немного прийти в себя. Заключительная часть погони и впечатывание в полицейское авто окончательно её доконали.

Ресник представил их друг другу с улыбкой, значение которой Кеннеди поначалу не понял:

– А в кого? Я их знаю?

Передние двери патрульного экипажа ДПС тем временем поразительно синхронно открылись, и из салона выбрались два сотрудника в форме. На лицах блюстителей явственно читалось недоумение. Они с двух сторон направились к развалюхе, но идущий справа задержался в промежутке между машинами (от удара полицейская легковушка отъехала вперёд). Сотрудник встал чуть сбоку, склонил голову и принялся осматривать сплюснутый бампер с таким видом, будто на его поверхности показывали чрезвычайно интересное представление.

– Джиллиан – специальный агент Макс Кеннеди.

– Хм.

Глаза рыжей негритянки вспыхнули двумя прожекторами в ночи.

Другой же приблизился к водительской дверце развалюхи и деликатно постучал по стеклу. Баженов нажал на кнопку стеклоподъёмника.

– О-о-о, мистер Кеннеди!!! – возопила она, точно правоверная вудуистка, узревшая снисхождение Ориша Шанго с небес. – Я ваша давняя поклонница, вас и мисс Блэкмор! Проведенные вами расследования – это просто, это просто… – Она захлебнулась восторгом, не находя слов.

— Лейтенант Мелешко, — дежурно представился полицейский, когда стекло опустилось. — Употребляли сегодня?

Лайл улыбнулась, но затем быстро сжала губы – убрала улыбку, точно это была тайная записка, которую надо было сжечь после прочтения. Зубы у нее были прямые и белые. Ни мазка помады, но Лайл все равно провела по ним языком, растягивая кожу между носом и ртом.

Вот даже как. Цвет волос это отчасти объясняло. Но не более того. Отчеты по раскрытым их тандемом преступлениям в прессу и на телевидение не передавались. Каким таким образом девушка из вспомогательного персонала провинциального отделения ФБР смогла стать ярой поклонницей Кеннеди и Элис?

Ресник довольно улыбнулся и сказал:

Дело закончилось тем, что полицейские вызвали другой автомобиль и отправили «подозреваемых» разбираться в отделение. Впрочем, другой исход представить было сложно. Мало того что «злоумышленники» устроили ДТП с патрульной машиной, так ещё у них не оказалось никаких документов на развалюху. Налицо было подозрение на угон. Робкие доводы Элис о «позвоните Макару, и он всё объяснит» никакого впечатления на сотрудников не произвели.

– А бегаешь ты так же быстро, как ездишь на скейте? – спросила Лайл.

– Джилли не имеет равных в работе с компьютерными сетями. Как с нашими служебными, так и с чужими. Однажды она случайно натолкнулась на архив с вашими подвигами, ну и…

Элю с Никитой и со всеми их шмотками посадили на заднее сиденье подъехавшей машины и повезли в ближайшее отделение. Когда полицейский седан разворачивался на месте происшествия, Элис заметила еще недавно преследовавший их «ровер». Автомобиль с «пиджаками» медленно продефилировал мимо места столкновения и, набирая скорость, стал удаляться в противоположном от их движения направлении. Девушка глянула на Никиту и сделала молчаливый знак бровями. Однако Баженов только пожал плечами.