— И что там было?

Поначалу ничего такого и не было. Они все пошли к Гари. Руки Зайцу так и не развязали, вели за веревку, как корову. И шли молча, без разговоров. Черный — впереди, остальные — следом.

Когда прошли Гарь, черный спросил Зайца, куда идти дальше. Странный он, этот черный. Откуда Зайцу было знать, куда дальше. Дальше ходить чародей запретил, пообещал, что всякий, кто без спросу сунется за выгоревшие деревья, помрет… или еще чего хуже.

Все мальчишки знали, что бывает хуже смерти. Слышали рассказы стариков и старух про целые деревни и даже далекие города, которые превратились, не к ночи будут помянуты, в гнезда нежити. Одноногий из Прутовой Ограды даже рассказывал, что сам видел, как возле тракта мертвый медведь ходил. Сгнил уже почти наполовину, мухи над ним тучей вились, а все-таки переставлял медведь лапы, а когда Одноногий, тогда еще совсем молодой парень, вскрикнул от неожиданности, так тот даже побежал к нему… Медленно, правда, не догнал…

Черный дорогу и сам нашел. Да и чего ее было искать, если тропинка прямо от Гари между мертвыми деревьями шла. И недалеко, шагов может с сотню. Или чуть больше. Заяц шагов не считал, все больше по сторонам оглядывался, ожидая, когда тварь какая-нибудь на них бросится. Не могло же так быть, чтобы чародея ничего не охраняло. Он же чародей?

Потом они вышли к поляне. И была эта поляна выложена камнями. Только не так, как Старый тракт, к которому отец несколько раз брал Зайца, когда носил добытые шкуры для обмена. Тракт был выложен обтесанными камнями, гладкими, а поляну покрывали дикие камни, булыжники, которые будто просто положили частыми кругами и втоптали до половины в землю.

Посреди поляны возвышался столб.

То ли его принесли и вкопали, то ли просто ободрали дерево, пообрубили ветки — Заяц не понял. Он зачарованно рассматривал резьбу, покрывавшую столб от земли до самой вершины, удивлялся тонкости и затейливости работы.

Сам он умел резать по дереву и даже по кости, но тут вязь узоров была очень плотной и аккуратной. Зайцу даже страшно стало, когда он представил, сколько времени было потрачено на эту работу.

И только рассмотрев столб, мальчишка заметил колья, стоявшие вокруг поляны. Не слишком толстые, в руку толщиной. И высотой в рост взрослого человека. Но на них были надеты черепа, выбеленные солнцем и дождем. И покрытые такой же затейливой резьбой, как и столб.

Черепа были человеческие. Большей частью — человеческие. Но были и другие. Может, орочьи или гоблинские, какие-то мятые, с длинными кривыми зубами. Но не они поразили Зайца. Мало ли он видел подобного в лесу? А вот громадный, в высоту — ему по пояс, череп с огромными глазницами, с клыками, больше похожими на ножи, Зайца почти испугал. Это, наверное, тролля череп. Кто-то, выходит, тролля не только убил, но и не побоялся череп его у себя держать: ведь не может же не знать, что тролли за своих мстят. Нельзя троллей даже мертвых беспокоить, если жить хочешь…

И тут Зайцу стало страшно, так страшно, как никогда не было за всю его короткую жизнь. Даже когда волки прошлой зимой в деревню пришли да пытались подкопаться под саманную стену их дома — и тогда так не было страшно Зайцу.

Вот только-только он смотрел на столб, на резьбу — и вдруг оказалось, что все тело покрыто холодным липким потом, руки трясутся, а ноги так ослабли, что и не держат совсем. А в голове только одна думка, одна-единственная — бежать. Ноги не держат — ползти отсюда прочь. Подальше. И никогда… никогда больше не возвращаться.

Заяц заскулил тихонько, попытался заскулить, но стоявший рядом с ним серый вдруг схватил мальчишку, прижал к себе, зажав рот рукой.

А черный шагнул вперед, вытянул руки с растопыренными пальцами перед собой и сделал несколько круговых движений, словно наматывая невидимую пряжу. Зайцу и его брату доводилось так помогать матери зимними вечерами, когда мороз не позволял выходить на улицу и никто из приятелей не мог застать мальчишек за этим женским занятием.

Черный несколько раз взмахнул руками, потом резко опустил их, словно стряхивая что-то липкое, и страх исчез так же неожиданно, как и появился.

Серый отпустил Зайца.

Возле поляны стоял шатер, покрытый шкурами. И каждая шкура была расписана сложными узорами. Не было в этих черных, синих, красных линиях ничего знакомого — ни людей, ни животных, но притягивали они к себе взгляд властно. Как Заяц ни пытался отвернуться, а только все равно продолжал пялиться на рисунки.

Черный остановился в двух или трех шагах от входа в шатер. С десяток серых бесшумно окружили шатер и замерли, держа в опущенных руках обнаженные клинки — длинные и тонкие, Заяц таких и не видел никогда. Даже представить себе не мог, что могут такие кому-нибудь понадобиться. Резать ими было невозможно, похожи они были на огромные иглы. Или шило.

Справа и слева от черного встали двое в серых плащах.

Громадного роста, на полторы головы выше своего предводителя и вдвое шире его. В руках у них были топоры — двойные шипастые лезвия с длинными заостренными краями, насаженные на толстенные черные рукояти. Даже на вид топоры казались неподъемными, но великаны держали их легко.

Плащи сдвинулись, открывая руки, покрытые тускло блестящим металлом. И ноги — увидел Заяц — были покрыты тем же металлом. Мальчишке показалось, что эти великаны и не люди вовсе, а сделанные из железа фигуры, в которые какой-то волшебник или чародей вдохнул жизнь.

Топоры поднялись и разом опустились, сокрушая стойки шатра.

Черный выкрикнул что-то непонятное, словно проскрежетал. Серые, окружавшие шатер, шагнули вперед, схватили его и разом рванули, словно сдирали шкуру с огромного зверя.

Затрещали, разрываясь, веревки, шатер взлетел вверх и упал, превращаясь в бесформенную кучу тряпья и открывая то, что было под ним.

Земля была устлана шкурами медведей, волков и пушной мелочи.

Чародей даже и не проснулся, когда шатер с шумом упал в стороне, так и лежал на шкурах, раскинув руки.

Заяц попятился, увидев, что тело чародея покрывают такие же узоры, как на столбе. И что не нарисованы эти рисунки, а словно вырезаны в живой плоти. И не мог обычный человек пережить такого… Должен был умереть от таких глубоких ран.

Серые бросились к чародею, схватили его за руки и за ноги, подняли и ударили о землю. Заяц услышал глухой звук, словно бросили что-то неживое — тяжелое и твердое. Четыре тонких блестящих лезвия взметнулись над чародеем и, пронзив тому кисти рук и ступни, пришпилили к земле.

Чародей попытался вскрикнуть, открыл рот, но один из серых наклонился и вогнал ему в рот деревяшку. Страшный хруст ломающихся зубов заставил Зайца зажмуриться.

— Кольца… — услышал мальчишка голос черного и открыл глаза.

На пальцах рук чародея были кольца — желтые, вроде как золотые, черные и белые, из кости.

Серые достали из-под плащей обычные ножи и, не торопясь, один за другим отрезали чародею пальцы, на которых были кольца и перстни — четыре на правой руке и три на левой.

Зайца чуть не стошнило, но не от крови — кровь он видел часто, и самому ему случалось добивать подранков на охоте. Поразило то спокойствие, с которым люди калечили чародея.

Кровь у него была темная, почти черная. Тело изогнулось, но странные ножи, вогнанные в землю до самой рукояти, держали крепко.

Чародей хрипел, по щекам текла кровавая пена.

Черный подошел к чародею. Чуть наклонился, сунул руку под плащ. Когда вынул ее, то Заяц увидел, что на ней висит его оберег.

— Узнаешь? — проскрежетал черный.

Чародей захрипел, но глаз не закрыл, смотрел под капюшон черного плаща, будто рассмотреть лицо мучителя было очень важно. Важнее всего на свете.

— Узнаешь, — сказал черный. — Где ты держишь отражения?

Несколько серых ходили по сваленному шатру, разбирали шкуры, словно что-то искали.

— Мы найдем сами, — сказал черный. — Или ты все равно скажешь под пыткой. Ты умеешь многое, я понимаю, но ты должен знать, что на мои вопросы отвечают все.

Деревянная фигурка раскачивалась перед самым лицом чародея.

— Сейчас вынут кляп, и ты скажешь… — черный пошевелил левой рукой, и один из серых выдернул деревяшку. — Где ты держишь отражения?

Чародей что-то прохрипел, Заяц не разобрал, что именно. Может, тот просил, чтобы черный наклонился поближе — черный капюшон качнулся.

Чародей плюнул, но кровавый сгусток не попал в лицо мучителя. Даже на одежду не попал — черный неуловимо быстрым движением отклонился в сторону.

Плевок упал на камень, раздалось шипение, и Заяц с изумлением увидел, как камень, на который попала кровавая слюна, начинает медленно плавиться, будто смола на огне.

— Хорошая попытка, — сказал черный. — Другого ты бы поймал. Не меня.

Он протянул левую руку к лицу чародея, и между пальцев руки Заяц рассмотрел темно-синюю искорку. Чародей застонал утробно, дернулся, послышался странный звук, будто что-то рвалось.

— Запястья, — сказал черный, и еще два блестящих узких клинка вошли в руки чародея, над запястьями. — Ты не вырвешься, шаман.

Чародей закричал, густая кровь потекла из его рта. Рука с синей искрой прикоснулась к его лицу, и крик взлетел к самому небу, к низким тучам, которые, словно испугавшись этого крика, понеслись к диким землям еще быстрее.

— Сейчас просто больно, — проскрежетал черный. — Пока только твоя плоть страдает. Но я положу кристалл тебе на грудь. На твое гнилое сердце. Тот, кого ты впустил в него, — сбежит. И ты… Ты не сможешь пойти за ним. И не сможешь вернуться в этом мир после перерождения… Но я могу просто тебя убить. Просто убить, слышишь, как это заманчиво звучит?

Черный говорил, а его рука, сжимающая между большим и указательным пальцами синий кристалл, двигалась над самым лицом чародея, и там, где она проходила, на лице лопалась кожа и начинала пузыриться плоть.

— Знаешь, шаман… Я слышал, что в большой кристалл можно поместить даже чью-то душу… Говорили, что в одном удалось спрятать душу Бессмертного… А у меня кристаллик маленький, в него только боль вмещается… Много боли для тебя. Но у меня нет цели тебя мучить, шаман. Я хочу кое-что узнать. И я даже готов заплатить тебе. Чистая смерть — это хорошая плата. Нет?

— И он все рассказал? — спросил Барс у мальчишки.

— Да. Он вначале что-то сказал, и один из серых пошел к деревьям… к мертвым деревьям и достал из дупла обереги… много оберегов… принес, черный глянул и приказал положить на камни, возле столба… Потом еще что-то спросил, но я не слышал, меня отвели в сторону, на другой край поляны… И там стоял, пока… пока они разговаривали… — мальчишка всхлипнул. — А потом серые взяли чародея, выдернули свои кинжалы…

— Стилеты, — сказал Барс. — Такое оружие называется стилет.

— Стилеты. Они их выдернули, подняли чародея и отнесли к столбу… Привязали. Чародей больше не кричал и не вырывался. Его привязали, те здоровенные дядьки с топорами стали валить мертвый лес, а серые таскали ветки и стволы к столбу, складывали вокруг… А чародей — молчал. Кровища по лицу текла, и из рук, а он — молчал… А ко мне подошел черный. И сказал… Вначале меня развязал, потом дал нож, как обещал, потом приказал бежать в деревню и сказать всем, чтобы собрали обереги… Все, к чему прикасался этот, шаман… Он чародея шаманом называл, почему?

— Потому что тот и был шаманом, — сказал Барс. — Это разное — шаман и чародей… Разное…

Барс посмотрел на старика, руки которого явственно тряслись.

— Ты слышал? Ты все понял?

Старик кивнул.

— Тогда немедленно собирай все, что у вас есть с колдовством. Обереги, оружие заклятое, если есть, — все-все-все. И быстрее…

— Ты думаешь, что?..

— А ты думаешь, старик, что они его просто так отпустили? Инквизиторы ничего просто так не делают. Быстрее!

Старик бросился к людям, в безмолвии слушавшим рассказ мальчишки. Старик что-то говорил сбивчиво, кричал, но Барс не стал прислушиваться, а снова повернул голову к мальчишке.

— Он тебе больше ничего не говорил, этот черный?

Мальчишка помотал головой. Нож он все держал в опущенной руке, но словно забыл о нем.

— Барс… — позвала мать Зайца. — Ты же Барс? Старший в ополчении?

— Да, — сказал Барс.

— Скажи… — женщина вытерла руки о юбку. — Что там случилось? На тракте? Там мой муж… Мальчишки вот хотели его найти…

— Не нужно искать, — прошептал Барс. — Никого не нужно искать…

Женщина прикусила губу, зажмурилась. По щеке покатилась слеза, и, словно убегая от нее, из уголка рта вниз побежала капля крови.

— Тебя зовут Птицей?

Женщина молча опустилась на землю, сжала лицо ладонями.

— Птицей мамку зовут, — сказал Заяц.

Барс закрыл глаза. Силы почти закончились, и это было плохо. Они еще могли понадобиться. Они вот-вот понадобятся. Лучше, чтобы это смог сделать Барс — старик напутан, люди напуганы и могут совершить ошибку. И эта ошибка станет для них последней.

— Ты сразу сюда пошел? — спросил, не открывая глаз, Барс.

— Нет, я вначале в деревню, смотрю — никого. Я сразу понял, что Корень всех предупредил… Вот я и пошел сюда. Мне говорил дед, что в случае беды какой — сюда все приходят…

— И ты не оглядывался, пока шел?

Хотя, конечно, можно было не спрашивать — мальчишка бежал, не веря, что его отпустили и что все страшное осталось позади. Он летел, не оглядываясь, и не видел, что за ним шли — не могли не идти.

А за ним наверняка шли. Не все сразу, один или два человека в серых плащах. А когда мальчишка пришел сюда, то один остался караулить, а второй — вернулся к человеку в черном плаще, к брату-инквизитору… Можно попытаться бежать, старик наверняка об этом подумал в первую очередь, но тогда все были бы обречены. Каждый из обитателей Кустов.

— Они его сожгли до того, как ты ушел? — спросил Барс.

— Зажгли, — тихо сказал мальчишка. — Черный руку протянул к дровам и вроде как пальцами щелкнул. Дрова и занялись сразу, будто их жиром облили. А ведь дождь шел, мокрые были дрова…

— И рот чародею не заткнули?

— Нет. Я уходил, а он что-то кричал… Только я не понял, что он кричал…

— А инквизитор — не трус. Слово держит. Пообещал, что отпустит для перерождения, и отпустил. И проклятия не испугался…

— Вот, — сказал старик.

Барс открыл глаза, посмотрел на изрезанное морщинами лицо, потом перевел взгляд на кожаный мешок, который старик держал обеими руками перед собой, словно хотел показать, что именно там лежит.

Сверху Барс заметил несколько резных фигурок, плетеный кожаный пояс, в глубине мешка тускло блеснула какая-то посуда…

— Пошли мальчишек глянуть вокруг. Прикажи только, чтобы они не бежали и, упаси Светлый, не прятались. Пусть идут, ветками шелестят, хворостом трещат… И как только увидят кого — сразу кричали… Ну там, чтобы дядя не бил, что они их старшего ищут… Понятно?

— А мешок?

— Мешок — тут оставь. Как найдете… — закончить Барс не успел, послышались странные звуки, будто кто-то бил металлом о металл. — Не нужно посылать мальчишек. Всех своих собери, посади на землю и смотри, чтобы никто никуда не побежал. И мне дай троих… Можно баб покрепче… А то я один не дойду… Давай быстрее, старик…

К Барсу подошли две молодки, подняли его с постели, словно в нем вовсе не было весу. Третья взяла мешок.

— Вот где железо стучит, — сказал Барс, — туда и пойдем. Только вы уж меня простите, бабоньки, я сегодня тот еще ходок.

— Ты только договорись, — сказала одна из молодок низким грудным голосом. — Мы тебя на руках отнесем. Только договорись.

И они почти отнесли его. Барсу было неловко и больно, но он молчал.

Они вышли из пущи.

Бабы вздохнули испуганно, увидев высокую фигуру в черном плаще с надвинутым капюшоном, неподвижно стоявшую недалеко от опушки. По бокам от черной фигуры стояли два гиганта, закованных в сталь. В руках оба держали громадные топоры. Наверное, это по топорам стучали гиганты латными рукавицами.

— Брат-инквизитор! — сказал Барс. — Извини, что я не могу подойти к тебе ближе. Я и стоять-то не могу толком, уж прости… Я отпущу женщин и сяду. А ты, если хочешь, подойди… Или так покричим друг на друга.

Барс шепотом приказал молодкам уходить. Те осторожно опустили его в мокрую траву и вернулись к односельчанам.

Инквизитор приблизился к Барсу и остановился в двух шагах. Лица инквизитора видно не было. Когда он заговорил, слова вылетали из темноты под капюшоном.

— Кто ты? — спросил инквизитор.

— Барс. Я был набольшим в ополчении. И водил малую дружину…

— Судя по ранам, это ты был на кресте возле тракта, — не вопрос прозвучал в голосе инквизитора, а утверждение или даже осуждение.

— Я, — ответил Барс и усмехнулся, подумав, что все его мучения оказались напрасны, что вот сейчас инквизитор прикажет одному из палачей, и тот восстановит закон одним только взмахом топора. — Я был на кресте.

— Странно… — проклокотало под капюшоном. — Ты, наверное, очень сильный человек. Трое суток на кресте…

— Ты хочешь справиться о моем здоровье? — осведомился Барс, чувствуя, что земля под ним начинает вращаться. — Или хочешь узнать, что нужно делать, чтобы выжить? Ничего, если тебя когда-нибудь прицепят на крест, то ты сам все быстро поймешь…

— Вряд ли, — сказал инквизитор.

— Вряд ли тебя прицепят?

— Вряд ли пойму…

— Ты, наверное, захочешь меня добить? — спросил Барс. — Закон, право Драконов, дарованное императором…

— Зачем? Это дело императора и Драконов. Инквизиции это не интересно. В мешке, я надеюсь, все, что было в деревне от шамана?

— Надеюсь, — тихо сказал Барс.

Черная фигура инквизитора двоилась и растекалась. Палачей Барс уже просто не мог рассмотреть, они превратились в два одинаковых туманных пятна.

— Как ты мог допустить, что тут поселился шаман? — спросил инквизитор. — Ты же должен знать…

— Я? Откуда? Я на этом краю Долины бываю редко. С этой стороны в Долину опасность не приходит… Не приходила, пока ваш император не решил… А там, на границе диких земель, все проще — кентавры, кочевые, шайки разбойничьи и караваны не пойми кого — купцов или бандитов…

— И там шаманов нет?

— У кентавров — нет. Дальше в дикие земли — не знаю. Может, у кочевых… — Барсу очень хотелось лечь и закрыть глаза, но он не мог себе этого позволить.

Он должен был хотя бы сидеть, раз уж не получалось стоять перед этим чудовищем.

— Ты не тронешь людей? — спросил Барс. — Они все отдали…

— Все отдали… — повторил инквизитор. — Если все — не трону. Пока.

— Что значит — пока?

— Пока они снова не найдут чего-нибудь такого… Испугавшись один раз, люди быстро приходят в себя и снова начинают делать глупости… Можно было, конечно, начать с них, преподать первый урок всем жителям Долины, но тогда кто бы обо всем этом рассказал? Я заберу проклятые вещи, а ты скажи селянам, чтобы они передали всем остальным — пришло время выбирать. Все, на чем лежит темная печать, должно быть вынесено из сел и деревень и оставлено до моего приезда… Если что-то не будет вынесено — я накажу…

— Тебе… тебе нравится вызывать страх? — прошептал Барс.

— Дурак, — сказал инквизитор. — Все вы дураки. Вы не знаете, чего нужно бояться… Никто из вас не знает…

Он поднял руку, откуда-то из мерцающего тумана появился человек в сером плаще, взял мешок с травы и снова растворился во мгле.

— Они могут вернуться в деревню, — сказал инквизитор. — И могут спокойно жить. Я изложил мои условия. Если они их исполнят, то…

— А от тварей в лесу — ты их будешь защищать, брат-инквизитор? Ты разве не знаешь, что в этих местах иногда только оберег спасает жизнь? А поразить восставшую из мертвых тварь чем-нибудь, кроме заговоренного оружия, очень трудно…

— Я изложил свои условия, — повторил инквизитор. — И я предоставляю выбор. Я не могу изменить людей, но выбор я дать могу…

— Между смертью и смертью?

— Смерть тоже бывает разная, ты ведь это знаешь… — Инквизитор бросил что-то к ногам Барса.

— Что это?

— Это лекарство. Тебе нужно побыстрее вылечиться. Всем нужно, чтобы ты побыстрее вылечился…

— Зачем?

— Кто-то должен все это объяснить жителям Долины… Думаю, что ты сделаешь это лучше других… ты похож на разумного человека. Даже после того, как ты попытался драться с армией императора… Я бы поговорил с тобой… Мне интересно узнать, почему вы решили… Но как-нибудь в другой раз. — Инквизитор повернулся к Барсу спиной и медленно пошел прочь.

— Зачем ты пришел в Долину? — крикнул вдогонку Барс.

— Орден идет куда должно и в должное время, — ответил, не оборачиваясь, инквизитор. — И никто не смеет становиться у него на пути.

— Я стану, — сказал Барс. — Если ты начнешь убивать — я стану…

— Тогда ты умрешь, — проскрежетал инквизитор. — Умрет всякий, кто попытается…

Барс упал спиной в траву, сил больше не осталось.

К нему подбежали, подняли, отнесли в Пущу.

Барс все рассказал. Успел рассказать, прежде чем силы окончательно оставили его. И даже после этого он смог удержаться на самой грани забытья.

— Нужно всех предупредить, — прошептал Барс. — Пошли людей к соседям, а те… Как при сборе совета… пусть передают… Инквизитор… Он не врет. Он держит слово… И тем, кто не поверит… кто попытается… смерть… смерть… И еще… Еще…

— Что? — спросил старик, наклоняясь к самому лицу Барса.

— Найдите наместника… В Долину пришел наместник — найдите. Как можно быстрее… мне нужно с ним поговорить… пока не поздно… И… Совет… — прошептал, уже теряя сознание, Барс. — Соберите совет… Я должен… должен… сказать… предупредить…

Он еще что-то хотел сказать. Он что-то должен был сказать… Объяснить, что произошло возле брода, попытаться объяснить, что он не виноват… Или все-таки виноват?

Барс закрыл глаза. Просто прикрыл на мгновение. И затих.

Его переложили на носилки. Небольшую кожаную флягу, которую бросил на землю инквизитор, осторожно положили рядом.

Когда жители Кустов вернулись в деревню, старик разослал мальчишек в соседние поселки. Перед этим он убедился, что посыльные накрепко запомнили то, что должны были передать остальным жителям Долины.

Провожая посыльных, старик вышел за околицу и увидел, что над лесом, ближе к горам, поднялись два дымных столба. Черных, липких на вид.

Старик вздохнул тяжело: их-то вроде минуло, а вот те, кто не сможет договориться, просто не успеют понять, что гордость или гонор сейчас не просто лишние, но даже и смертельно опасные, те расплатятся… И плата эта будет…

Кто-то закричал за спиной старика — страшно, протяжно… Старик оглянулся — от дома Молчунов бежала младшая, Ива. Бежала и кричала, размахивала руками, словно пытаясь взлететь. Из домов выбегали сельчане, кто-то бросился к дому Молчунов, кто-то — наперерез Иве.

Девушка металась между садовыми деревьями, слепо натыкалась на стволы, падала и снова вскакивала. Крик перешел в вой, люди, наконец, Иву догнали, схватили за руки, а она вырывалась, не переставая выть.

Старик как мог быстро подошел к девушке. У той на сорочке, между грудей, проступило кровавое пятно.

Ива вырывалась, потом вдруг замолчала, ее ноги подогнулись, и девушку медленно опустили на землю.

— Что там? — спросил старик. Мать Ивы наклонилась, приподняла ткань сорочки, заглянула под нее. — Что?

Мать опустилась на колени возле дочери, осторожно закрыла ей глаза. Старик было протянул руку к девушке, но мать оттолкнула его.

— Она… — глухо сказала мать… — Она подарка не отдала этим… пришлым. К ней обещал свататься Смех, когда ополчение собирали, он забежал попрощаться… Ивушка мне сказала, что гостинец ей приносил, а я, дура старая, даже и не подумала… Оберег он ей подарил, она и не смогла отдать… А он… Прожег ей грудь… Насквозь прожег…

Мать всхлипнула, а потом заголосила.

— Да будь они прокляты, эти зайды, чтоб им в огне гореть, как доченька моя горела… Чтоб они…

— Нужно было забрать у нее подарок, — сказал старик. — Что ж ты так?.. Ведь сказано же было — все отдать…

Люди стояли молча вокруг мертвой Ивы. Они даже не пытались успокоить ее мать. Просто стояли и смотрели.

А над долиной стояли черные дымные столбы.

Смерть, ударившая возле Рубежной реки, теперь пришла и в Долину.

Глава 4

Все-таки лучше бы Когтю помалкивать. Сколько раз уже ловил себя на том, что стоит только что-то предположить недоброе, как оно тут же и происходит. Может, это случалось потому, что не был глазлив сотник, а просто жизнь научила его готовиться к худшему? И потому, что в ней ничего хорошего никогда не происходило?

Ну кому было бы плохо, если б все обернулось не так, как ляпнул, не подумавши, Коготь? Разве плохо было бы просто поселиться в этом замке, обжиться, потом съездить в ближайший поселок, поговорить с народом: наместник ведь человек не из худших, нос перед простым народом не дерет, умеет уважительно говорить с кем угодно — хоть с егерем, хоть с конюхом.

Потолковал бы его милость с людьми, они бы передали его слова соседям, а те — дальше. Собрались бы старейшины, пригласили бы на совет его милость господина наместника Гартана из рода Ключей, он бы им все изложил, объяснил, что ничего страшного не произошло, что никто не станет лезть в жизнь общин, даже помогут, если что…

Не случилось ничего страшного…

Как же, не случилось!

Это если бы в драку местные не полезли у брода — тогда да, тогда все могло быть иначе. Даже и после побоища можно было договориться, если бы местные хотели… могли забыть свою боль.

Ведь из каждого поселка или деревеньки ушли мужчины в ополчение. И ни один еще не вернулся. И, наверное, не вернется.

Отправляясь в деревеньку, что была ближайшей к замку, Гартан взял с собой десяток егерей и десяток арбалетчиков. Коготь уговорил его послать человека вперед, чтобы тот, не приближаясь, свистнул, внимание привлек, а потом вежливо сообщил жителям, что к ним гость едет без злого умысла, с желанием поговорить и поладить. Чтобы в панику не ударились бабы, чтобы не побежали прочь из деревни прятаться.

Они и не побежали.

Мрак вернулся, сказал, что предупредил. Гартан приказал ехать медленно, шагом. Они приближались к крайним хибарам деревеньки, а из-за них навстречу наместнику медленно, словно во сне, выходили люди — женщины, дети, старики. Всего — сотня, никак не меньше. Вышли, остановились и молча ждали, пока всадники подъедут.

Первым молчание нарушил Коготь — так он уговорился с наместником. Чтобы и уважение обществу оказать, и достоинство нового правителя не уронить. А ну как поздоровается Гартан с людьми, а те не ответят? За такое нужно наказывать. А если сотника куда подальше пошлют, так на то сотники и существуют.

— Здоровы будьте, люди добрые, — сказал Коготь. — Вы меня, может, помните с прошлого года… Я торговал в этих местах…

Селяне молчали.

Коготь оглянулся на Гартана, покачал головой еле заметно.

— Я вот чего сказать вам хотел, люди добрые… — Коготь привстал в стременах. — Пришла в Долину императорская власть. Никто ей перечить не может: ни я, ни вы. Как решил император, так и будет. А решил он, что хватит Последней Долине на самом рубеже диких земель без защиты быть. Прислал он своего наместника, Гартана из Ключей, чтобы тот вас защищал, суд вершил и закон поддерживал…

Селяне молчали. Даже дети стояли без звука. Даже грудные младенцы на руках матерей затихли, словно понимая важность всего происходящего.

— Его милость не станет ваших порядков рушить. Только малую долю от вашего урожая и охотничьей добычи будет брать он для императора, чтобы войско можно было содержать и вас от набегов защищать…

— А муж мой где? — спросила немолодая женщина, стоявшая с краю. — Хозяин мой куда подевался? Раньше он меня защищал. Что вы с ним на тракте сделали?

Голос женщины сорвался в крик, спугнув несколько птиц с вершины ближайшего дерева.

— Это он твоего императора в гости позвал? Отчего же сам не пришел? В плен его взяли или убили? Пусть мне твой добрый господин скажет!

— Пусть скажет! — крикнула другая женщина с младенцем на руках. — И про моего мужа пусть скажет, чего это он молчит? Пес его брешет, а сам он и слово сказать брезгует?

— Я… — сказал Гартан. — Мне очень жаль, что так вышло…

— Слышали, люди? Жалко ему!

— Я не знаю, что произошло у брода. Когда я туда приехал, битва уже три дня как закончилась. Одно я знаю…

— И ручки у тебя чистые, и мужа моего ты не убивал! — закричала женщина из задних рядов селян. — И сына моего старшего — не убивал?

— Не убивал, — твердо сказал Гартан.

— А если бы и убил, то сказал бы?

— Сказал бы. И сказал бы, что никто не собирался убивать ваших людей. Они напали первыми. Первыми ударили по армии императора. И понесли заслуженное наказание…

— С ума сошел? — сквозь зубы прошептал Коготь. — Разума лишился, твоя милость?

— Я говорю правду! — повысил голос Гартан. — Каждый может рассчитывать на милость императора и получить ее, но никто не смеет перечить его воле…

— Так бери, — сказал невысокий сухой старик. — Все бери. Все теперь в твоей воле… только ты уж изволь своими ручками брать. Мы тебе и воды ковшик не подадим. Нет теперь у нас защитников. Новые пока не подросли… Но ты уж будь уверен, господин наместник, как подрастут, так тебе припомнят своих отцов. Может, ты уж лучше прямо сейчас всех убей, господин наместник. И меня, старого, и баб с молодками, и детей малых — пока не поздно. Пока…

— Замолчи, — прорычал Коготь.

— А и помолчу, — кивнул старик. — Чего мне? Вы тут теперь хозяева… А нам, уж простите, гости дорогие, недосуг с вами разговаривать, работы у нас много. Теперь бабам и за мужчин работать придется, чтобы зимой с голоду да от мороза не подохнуть.

Старик сплюнул под ноги и пошел к домам. Остальные обитатели деревни двинулись за ним.

— Вот и поговорили, — тихо сказал Коготь.

— Я их заставлю, — прошептал Гартан неуверенно, но сотник его услышал.

— Заставишь? Как? Убивать их будешь? Так они сейчас не испугаются, у них сейчас внутри все так болит, что страха от твоих угроз они не почувствуют. Им жить надо, понять, как теперь дальше…

— Что прикажешь делать?

— Ждать. Время пройдет…

Время прошло.

Десять дней наместник обживался в замке. Десять дней его люди мели полы, мыли лестницы, валили в ближайшей роще деревья, чтобы хоть какие-то ставни в окнах донжона приладить, чтобы столы, скамейки и кровати сколотить.

Траву для матрасов резали ножами — кос не было, никто не думал, что местные жители заупрямятся. Плотницких топоров было всего пара штук, потому приходилось тесать бревна боевыми, к этому делу не приспособленными.

Время прошло, а легче не стало.

Егеря, которых Коготь постоянно отправлял к ближайшим поселкам, рассказали, что вой стоит бабий, что, видать, сходили люди к тракту, увидели, что там от их родных осталось. И если раньше чувствовали, что беда пришла, то сейчас убедились в этом.

Возле одной деревни в егеря даже стрелу пустили. Так, висящую в плаще, ее Лошак и привез. Решили наместнику не говорить, чтобы тот не решил вдруг, что это оскорбление императорской особы, и не стал требовать наказания виновных.

Наместнику не сказали, но сами для себя запомнили, что теперь нужно с опаской на охоту или в разведку отправляться, что теперь можно запросто стрелу в спину получить.

А охотиться было нужно — почти три сотни ртов в замке жрать хотели. И две с половиной сотни коней — тоже. А коня на траве не выкормишь, это понятно. Тут рано или поздно придется за зерном в деревни идти… И что? Силой брать?

Можно и силой, понимали егеря, только вот надолго ли той силы хватит?

А еще Коготь так и не нашел Барса.

На второй день в замок прибежал какой-то мальчишка, просился к старшему; егеря привели его к Когтю, и мальчишка сказал, что Барс хотел с наместником переговорить. Но в назначенный день Барс так и не появился. И больше известий о нем не было. Коготь даже поехал по деревням, подловил нескольких баб и мальцов за околицами, расспрашивал, где Барс, только так ничего толком и не узнал. Одна молодка сказала, что никто из ополчения живым не вернулся, так чего Барсу живым быть? А малец белобрысый из другого поселка ответил, что вернулся Барс живым, только помер потом от лихоманки. С черным человеком встретился — и помер.

За беспокойство Коготь схваченных одаривал монеткой серебряной и просил, чтобы зла не держали. Сулил мальчишкам нож подарить или даже охотничий кинжал, если они Барсу скажут, что сотник егерей Коготь его ищет и просит поговорить о важном деле, только никто так и не пришел. И сам Барс не объявился.

Люди с обитателями замка не разговаривали, в торг не вступали и, похоже, не собирались. И это значило, что рано или поздно придется что-то предпринимать.

Картас, капитан арбалетчиков, решая вместе с Гартаном и Когтем, как быть, честно не понимал, о чем тут спорить. Их сюда прислал император? Император. Если император хочет, чтобы наместник правил его именем здесь, то кто может оспорить его волю? И если кто-то ее пытается не исполнить, то это значит только, что…

— Дурак ты, Картас, даром что капитан, — отмахнулся Коготь. — Император повелел быть провинции Последняя Долина. А не безлюдным землям. А ведь всех придется здесь вырезать, если начнется… Местные жители скорее добро свое пожгут, чем поддадутся. Их предки, считай, пять сотен лет тут с кочевыми да кентаврами рядышком жили, а у тех чуть слабину дашь — обратно не заберешь.

— Тогда нужно покупать, — упрямился Картас.

— Так не продают! — хлопнул ладонью по плохо оструганной столешнице Коготь и зашипел, обнаружив, что вогнал под кожу несколько заноз. — Не продают! Да и сколько там в казне у наместника? Надолго хватит?

— На еду — хватит, — сказал Гартан. — На еду…

— Ладно. — Коготь зубами вырвал занозы. — Тогда нужно так — тракт проходит по твоей провинции, ваша милость?

— Да. Согласно карте… — Гартан развернул на столе карту, полученную в лагере перед самым назначением. — Вот, смотри…

— Да что вы мне ее под нос суете? — отмахнулся Коготь. — Я ж ее сам и чертил. Знаю, что дорога — ваша. Значит, нужно ставить на ней мытаря, возле самого брода, и с проезжих купцов брать пошлину. Так? Там сейчас народу за армией много увязалось — и купцы с провизией, и желающие поживиться у войска добычей… Девки всякие… Лис к тракту ходил, смотрел — много народу. Идут-идут-идут… А это живые денежки, ваша милость.

Гартан задумался.

— И думать тут нечего, — сказал Коготь. — Все по закону.

Картас кивнул.

— Хорошо, — кивнул наместник. — Сколько нужно человек в мытарню?

Коготь и Картас переглянулись.

— Арбалетчиков два десятка, — сказал Коготь. — Они там поставят домик какой-никакой… А меньше — никак нельзя, чтобы соблазна у проезжих не было… И чтобы разбойнички не полезли. И это еще одно, ваша милость.

— Что?

— Разбойнички. Это раньше они могли в Долину проездом наведаться, по-быстрому, пока дружина их не настигла. Я видел, как тут Барс покойный изловленных разбойников возле тракта по деревьям развешивал… Или продавал кочевым в рабы. А теперь Долина беззащитна…

— Тут я, — холодно заметил Гартан. — И я…

— Вы, конечно, ваша милость… — Коготь встал из-за стола и подошел к стрельчатому окну. — Вот, в окно гляньте или в карту посмотрите. Порог, значит, нужно держать. Так?

— Так, — сказал Гартан.

— А это значит, что десятка два бойцов, не меньше. Иначе их просто вырежут. Верно?

Гартан промолчал.

— Теперь дальше — проход в дикие земли. Хорошо, что неширокий. Половина полета стрелы от скалы до скалы. И местные из камней сложили крепостцу. Так себе твердыня — стены чуть выше человеческого роста. И навесы от дождя и стрел. Там, если с лошадьми, десятка три дружинников помещалось… В случае нападения с диких земель они должны были сигнальный огонь зажечь да продержаться, пока дружина не подойдет… А если большой набег, то вместе с дружиной до сбора ополчения выстоять. И какое тут главное слово, ваша милость? Правильно, ополчение. Мы можем туда людишек послать. И даже с остальными можем поспеть, в случае набега. Только как мы, ваша милость, кочевых остановим? Ляжем поперек? А они к осени, к Четырем Сестрам, в оравы сбиваются по тысяче или даже больше… — Коготь обернулся к столу. — Что с ними делать будем?

Гартан скрипнул зубами.

— Что у нас получается, ваша милость? Два десятка на мытарне. Еще два — на Пороге. Три — в крепостце. Всего, значит, семьдесят человек. Семьдесят. В замке с полсотни — хоть тресни, — а держать нужно. Выходит, сто двадцать. Остается — еще сотня. Если ватага разбойничья подвалит от тракта большая или если кентаврам в голову чего-то ударит, то эта сотня, значит, будет метаться от тракта к диким землям и обратно… — Коготь вернулся к столу. — Что из всего этого следует?

— Что? — спросил Картас, поняв, что наместник будет молчать.

— Нам нужно войско нанимать, раз уж тут собрать ополчение не получится. Войско, — Коготь развел руками, словно извиняясь за то, что сказал нечто неприличное. — Летом, в жару, еще как-то можно будет выкрутиться, а вот к осени у нас должно быть не меньше тысячи бойцов. Я так понимаю.

Картас кивнул. Все правильно сказал сотник егерей. Капитан арбалетчиков рассуждал просто: побеждают большие армии. Откуда эта армия возьмется — его не интересовало. Его дело — воевать. А дело наместника…

— Деньги… — тихо сказал Гартан. — На войско нужны деньги. Куда больше, чем на продукты. Не хватит ни налогов, ни пошлин, чтобы оплатить тысячу наемных воинов. Хотя бы на месяц. А если даже произойдет чудо и найдутся деньги, то мы не сможем их прокормить. Придется отбирать у жителей Долины…

— Или позволить наемным харчиться самостоятельно, — закончил за него Коготь. — Грабеж и погромы. А к зиме наемным захочется тут осесть да перезимовать… Куда на морозы глядючи можно уходить? И не получается, куда ни кинь, ничего хорошего…

До самой ночи сидели они, пытаясь хоть что-то придумать, только ничего не получалось.

И что тут можно придумать?

Были бы деньги, можно было бы договориться с наемниками, заплатить до зимы, оговорить специально, что с холодами уйдут они в сытые места до весны. Но денег не было. И ничего толком не было.

Кони стали слабеть: трава впрок не шла. Нужно было зерно. И для охоты приходилось выбираться от замка подальше, к лесу. А ведь все необходимое было здесь, под боком. В деревнях. Хитрован честно сказал сотнику, что еще день-два — и они пойдут за кормом для лошадей. А иначе и уехать из этой проклятой Долины будет не на чем.

Это утро Коготь проспал. Ночью проверял дозоры, потом засиделся с егерями за разговорами, пытался уговорить их не делать глупостей. Приказывать тут было без толку, можно было только объяснить, что лучше от этого не станет и что грабеж, единожды начатый, остановить будет невозможно. Да и наместник не позволит, а провинившихся — накажет. И что тогда? Либо прямое неповиновение, либо дезертирство… И за то, и за другое — смерть.

Так что уснул сотник только перед рассветом, и, когда прибежавший к нему в комнату егерь стал будить, проснулся Коготь не сразу.

— Что еще нужно? — не открывая глаз, спросил Коготь. — Какого беса?

— Так не знаю, что и делать, — виновато сказал егерь. — Парни говорили, чтобы прямо к его милости, только я думаю, что…

— Что случилось? — Коготь открыл глаза и посмотрел в потолок.

— Да ничего вроде как, только госпожа, ее милость, ушли из замка. Одна.

Коготь сел на постели.

— Что значит — ушли?

— То и значит. Подошла к воротам, велела открыть и ее выпустить. И как тут не исполнить?

— Одурели совсем? — Коготь схватил сапоги и стал натягивать прямо на босые ноги, без онуч. — Когда ушла?

— Ну… Мы ее выпустили, потом переговорили, что дальше делать… Поспорили, ясное дело… Потом я к тебе, сотник.

— Значит, недалеко ушла. — Коготь встал, подпоясался, сунул за пояс кинжал.

— Ускакала… — шмыгнул носом егерь. — Она не сама вышла, свою Летягу вывела под уздцы. А уж за воротами — в седло и поскакала.

— Придурки! — Коготь побежал к лестнице. — Поднимай наместника, и десяток Лиса — за мной. Куда она могла поехать?

Егерь пожал плечами.

Куда она могла поехать? Коготь, не чуя ног, сбежал во двор, седлать своего коня не было времени, вскочил на того, что стоял наготове. Осторожно, чтобы конь не поскользнулся на камне двора, выехал из замка и там ударил шпорами.

Не за цветами же она пошла? Не в лес поехала. Что-то ее заставило тихонько выбраться, никому не сказавшись. Что-то важное и что-то такое, что ей никто не разрешил бы.

Почему сегодня?

Придержав коня, Коготь осмотрелся, выискивая следы, увидел свежую землю, выброшенную копытами Летяги. Неужели к деревне?