В кармане директора тоненько запел радиофон. Директор вытащил гладкую коробку и нажал на кнопку приема.

На Ванзейской конференции нацисты провозгласили план окончательного решения еврейского вопроса, и собственно говоря, вопрос был почти решен — шесть миллионов евреев погибло. После войны страны-победительницы в лице своих лидеров нашли вопросу иное решение. Создание государства Израиль воплощало чаяния рассеянных по миру беженцев войны, так называемых «перемещенных лиц», лагеря для которых устраивали в бывших лагерях смерти, а также всех тех униженных, кто давно мечтал о месте, где никто не скажет еврею: «Жидовская морда, зачем ты сюда приперся?»

В Тульской ИТК я попал в цех по производству переключателей мощности для электроплиток. Тумблерами их называют, что ли? Работенка нудная, однообразная, но не пыльная. Делаешь несколько однообразных движений, под нос себе напеваешь. Достаточно долго работал как все, никаких привилегий не имел. Вроде и понимал, что способен на большее, но или я не выпячивал свои таланты, или их никто не замечал. Периодически писал ходатайства о помиловании, да и мои родители активно атаковали Президиум Верховного Совета. Один из маминых однополчан, некто Коровин, на мое счастье оказался заведующим отделом рассмотрения прошений о помиловании. Вроде вот оно, как на тарелочке с каемочкой, столь заветное знакомство! Да уж статья больно тяжелая и неподъемная, больно антигосударственная — вначале даже слушать ничего не хотели. Но вода камень точит, так, наверное, и матушкины слезы растопили чиновничье сердце: общий срок снизили на год — до 9 лет. Всего лишь на год и одновременно на целый год. Фактически, вернули целый год жизни. И это был праздник!

– Слушаю,- сказал он.

Идеи сионизма, учения, возникшего в конце XIX века, обрели воплощение. О земле Израиля (Эрец Исраэль) долгие годы говорили как об утопии — примерно так, как коммунисты говорили о коммунизме. В отличие от коммунистической утопии, эта утопия осуществилась, и народ, веками не имевший государства, таковое обрел.

Тем временем пошла вверх и моя карьера — из работника цеха я поднялся до нарядчика в заводоуправлении. Инженерная должность, основные функции которой — учет и организация труда. Ежедневно я следил за списочным составом, точно знал, кто находится в каком отряде и в какой бригаде, какой срок и за что получил. По запросу начальников я мгновенно выдавал информацию, где сейчас находится тот или иной заключенный — в изоляторе, больничке или на работе. Если на работе, то где именно, что делает, каковы его трудовые показатели. Славно пригодилось мне статистическое образование!

Тенорок дежурного диспетчера, очень веселый и без всякой почтительности, сказал скороговоркой:

Впрочем, возникновение еврейского государства породило иную форму претензии к евреям. Отныне быть евреем и не быть связанным с Израилем непросто. Людям с характерной фамилией часто приходилось слышать: «Не нравится тебе здесь? Ну и катись в свой Израиль!». Довольно трудно убедить собеседника в том, что Израиль не «твой», что ты полноправный гражданин той страны, где проживаешь, вне зависимости от нацпринадлежности — и одно из твоих прав, в частности, критиковать свою страну, но и не хотеть иной.

– Товарищ директор, капитан Быков с экипажем и пассажирами прибыл на станцию и ждет вас в вашем кабинете.

Мне выделили отдельный кабинет, который я вскоре увешал графиками оперативных сводок, цифрами вывода на работу, производительности труда и прочими численными характеристиками. И эта работа у меня получалась лучше, чем у многих опытных хозяйственников, которых в зоне тоже хватало: и по шумному делу магазина «Океан», и по незаконному вывозу алмазов в Израиль… Хотя зарплата, конечно, оставляла желать лучшего, совсем как у рядового советского инженера — 120 руб. Вдобавок половина зоне отдавалась.

Когда антисемит говорит еврею «катись в свой Израиль» — в его словах, увы, есть логика, хотя выражена эта логика грубовато. Для любого еврея отказаться от родства с Израилем — невозможно хотя бы потому, что века бесправия преподали урок солидарности. Когда фашисты командовали «Juden heraus!», стыдно было не выйти из строя, если другие выходят. Равно и отказаться от родства с государством Израиль, со всеми его грехами и победами, — невозможно. Еврей должен отвечать за Израиль по той же причине, по какой англичанин (даже живущий вне Англии) отвечает за Англию, американец — за Америку, русский — за Россию. Евреи тяготились своей отверженностью — ну так извольте выразить свое отношение к земле, где никто евреев не оскорбляет. Евреи долгие годы были включены в чужую историю — теперь следует отвечать за свою. Можно не проживать в государстве и даже не любить его, но тем не менее от американца хочется услышать, что он думает о войне в Ираке, а русский должен высказаться о войне в Чечне. Уклониться от вопроса неприлично.

– Иду,- сказал начальник.

Относительно высокая должность повлекла за собой и определенные жизненные льготы, которые в любой зоне имеют лишь несколько наиболее весомых в структуре заключенных. Я обедал отдельно, значительно вкуснее и питательнее остальных, иногда самостоятельно готовил в кабинете на маленькой электрической плитке. Даже пиры устраивал! В моем меню всегда присутствовали дефицитные продукты, ну, не ананасы конечно — но их и на воле тогда не водилось. Однако и волос из жидкого супа не вылавливал, а желудок никогда голодно не урчал. Через вольнонаемный состав я активно контактировал с волей, а водки и колбасы иногда просил принести даже старшего надзирателя. Нарядчики, которые находились в моем подчинении, могли провести человека из одной части зоны в другую, из жилой в производственную. И не одного, а с грузом… Понимаете, какую из этого можно извлекать выгоду?

Вместе с дядей Валногой он спустился в лифте и направился в свой кабинет. Дверь было раскрыта настежь. В кабинете было полно народу, и все громко говорили и смеялись. Еще в коридоре директор услыхал радостный вопль:



– Как жизьнь - хороще-о? Как мальчушки - хороше-о?

5. Зачем они это сделали?

Руководство зоны не обращало внимания на мелкие злоупотребления нарядчиков, и их привилегированное положение легко объяснялось. Именно посредством нарядчиков администрация использует труд заключенных в личных целях. Например, начальник колонии имеет автомашину «Волга», которую надо починить — не будет же он платить за ремонт государственному автосервису?! Он загонит личное авто в зону, в особый боксик, где местные слесари-умельцы все сделают в лучшем виде. Сделают и начальнику управления, и прокурорам, и просто знакомым руководства зоны. Особенно это касается бесконвойных, мастерство которых во всю используется на благо руководства. Это и строительство, и ремонт, это и поделки — тюремные промыслы. Шашки и шахматы, ручки, ножи, зажигалки — голь на выдумки хитра. И себе в дом, и большому человеку подарить, может, и на рынке продать. Ширпотреб — совершенно отдельная тема в жизни зоны, один из источников денег и поблажек, и если ты рукаст, то не пропадешь. Конечно, в привилегированном положении находится человек 15–20, не более. Им закрывают наряды за счет основного производства, и они живут как в шоколаде — ни проверок, ни режима. У меня дома, кстати хранятся красивейшие шахматы, которые сделал сам, под руководством одного великого умельца. Обязательно найдите их среди иллюстраций к этой книге и оцените!



Директор не сразу вошел, а некоторое время стоял на пороге, разыскивая глазами прибывших. Валнога громко дышал у него над ухом, и чувствовалось, что он улыбается до ушей. Они увидели Моллара с мокрыми после купания волосами. Моллар отчаянно жестикулировал и хохотал. Вокруг него стояли девушки - Зойка, Галина, Наденька, Джейн, Юрико, все девушки Амальтеи - и тоже хохотали. Моллар всегда ухитрялся собрать вокруг себя всех девушек. Потом директор увидел Юрковского, вернее его затылок, торчащий над головами, и кошмарное чудище у него на плече. Чудище вертело мордой и время от времени страшно зевало. Варечку дергали за хвост. Дауге видно не было, но зато было слышно не хуже, чем Моллара. Дауге вопил: \"не наваливайтесь! Пустите, ребятушки! Ой-ой!\" В сторонке стоял огромный незнакомый парень, очень красивый, но слишком бледный среди загорелых. С парнем оживленно разговаривали несколько местных планетолетчиков. Михаил Антонович Крутиков сидел в кресле у стола директора. Он рассказывал, всплескивая короткими ручками, и временами подносил к глазам смятый платочек.

Быкова директор узнал последним. Быков был бледен до синевы, и волосы его казались совсем медными, под глазами висели синие мешки, какие бывают от сильных и длительных перегрузок. Глаза его были красными. Он говорил так тихо, что директор ничего не мог разобрать и видел только, что говорит он медленно, с трудом шевеля губами. Возле Быкова стояли руководители отделов, и начальник ракетодрома. Это была самая тихая группа в кабинете. Потом Быков поднял глаза и увидел директора. Он встал, и по кабинету прошел шепоток, и все сразу замолчали.

Когда в 986 году князь Владимир выбирал религию для Руси, в числе прочего ему предложили иудаизм. — А где земля ваша? — В Иерусалиме. — Вы разве там живете? — Нет. Ибо разгневался Бог за грехи наши и разослал нас по разным землям. — Как же вы других учите, когда сами отвержены? Разве вы и нам думаете такое же зло причинить?

Они пошли на встречу друг другу, гремя магнитными подковами по металлическому полу, и сошлись на середине комнаты. Они пожали друг другу руки и некоторое время стояли молча и неподвижно. Потом Быков отнял руку и сказал:

– Товарищ Кангрен, планетолет \"Тахмасиб\" с грузом прибыл.

Сегодня иудеи могли бы ответить на вопрос князя иначе. Остается неясным, появилось ли государство по воле Бога или все-таки волей исторических персонажей, коих трудно заподозрить в приверженности иудаизму. Когда войско царя Вавилонского осаждало Иерусалим, Господь говорил со своим пророком Иеремией и предсказал возрождение Израиля и новое единение своего народа. «Я приведу их из страны северной и соберу их с краев земли» (Иеремия, 31: 8). Этого возрождения народ безусловно ожидал, но можно ли предполагать, что после Иеремии Господь избрал в глашатаи прокурора Андрея Януарьевича Вышинского, требовавшего раздела Палестины, — и захотел Господь говорить со своим народом его нечистыми устами?

Печорская эпопея



Отстаивая право Израиля, товарищ Громыко говорил о моральном долге мира перед народом-мучеником; подобно ветхозаветному Творцу, Громыко менял настроения часто — поглядите в газетах семидесятых на его реплики про сионистов-империалистов.



Тем временем зима сменяла осень, летняя фуфайка замещала зимнюю телогрейку, вот и приблизилась 2/3 срока, а значит и потенциальная возможность уйти в колонию-поселение. Условно досрочному освобождению я не подлежал, стройкам народного хозяйства (или «химии») — тоже. Ну, а на поселение вполне мог рассчитывать. Местный нарсуд мое ходатайство удовлетворил, и я отправился по этапу в Печору. Туда свозили со всех колоний Тульской области, поэтому на вокзал я ехал буквально на одной ноге — столь тесно набили наш воронок. Но никто не жаловался и не скулил — скоро наш статус изменится в лучшую сторону! Из Тулы в Ярославль, затем в Котлас. Местная пересылка мне показалась худшей из увиденных. Уже потом я прочел воспоминания о ней Александра Солженицына:

Создавая государство там, где проблемы, связанные с его существованием, очевидны, политические лидеры, возможно, преследовали побочную цель, не одно только благо данному народу и данной вере. И когда это политики руководствовались благом униженных и оскорбленных? Ни Сталин, ни Труман, ни Эттли, ни Черчилль в симпатиях к евреям замечены не были, министр иностранных дел Англии Бовен, тот вообще евреев терпеть не мог. Почему все эти мужи решили делить Палестину и создавать государство для людей им скорее неприятных? Не были политики сентиментальны и не создали отдельных государств для цыган, коих Гитлер истреблял нещадно, или для армян, претерпевших геноцид.

Говоря коротко, в 1947 году мир решил, что отныне практичнее создавать не внутреннее гетто (как было прежде), но гетто внешнее — такое, которое соберет весь проблемный народ в одном месте, не дав ему слишком много возможностей, локализовав вопрос. Революционность, всегда дремлющую в народе, лучше загнать так далеко, чтобы мировая империя этого вопроса больше и не боялась. Сходную операцию планировал Сталин — более варварскими методами, и не на Святой Земле. Сходную операцию планировали провести нацисты на Мадагаскаре — и опять-таки не от большой любви к этому народу.

«Эта пересылка всегда была напряженней и откровенней большинства. Напряженней потому, что открывала путь на весь Европейский русский северо-восток, откровенней потому, что была уже глубоко в Архипелаге и где не перед кем хорониться. Это просто был участок земли, разделенный заборами на клетки, и клетки все заперты. Хотя здесь уже густо селили мужиков в 1930, однако и в 1938 далеко не все помещались в хлипких одноэтажных бараках из горбылька, крытых… брезентом. Под осенним мокрым снегом и в заморозки люди жили здесь просто против неба на земле. Правда, им не давали коченеть неподвижно, их все время считали, бодрили проверками (бывало там двадцать тысяч человек единовременно) или внезапными ночными обысками. Позже в этих клетках разбивали палатки, в иных возводили срубы — высотой в два этажа, но чтоб разумно удешевить строительство — междуэтажного перекрытия не клали, а сразу громоздили шестиэтажные нары с вертикальными стремянками по бортам, по которым доходяги и должны были карабкаться как матросы…»

В этом месте рассуждения полагается сделать паузу и сказать, что совсем одно — гетто на Мадагаскаре, и совсем другое — возрождение государства, разрушенного легионами Тита. Разумеется, это так. И однако — признавая бесспорность такой посылки — надо все же сказать, что в данном решении преимущество отдано той составной еврейской идеи, которая константна, консервативна и которую таким образом можно законсервировать в стороне от мировых процессов.

Я, конечно, таких ужасов уже не застал. Гнусно, тоскливо, но жизни и здоровью ничего не угрожает. Наконец, прощай, Котлас! По узкоколейке в двух вагонах мы тронулись на Воркуту. Кругом зоны, зоны, зоны, все время кто-то выходит — Ухта, Княжпогорск, еще какие-то городки. Наконец, прибыли в совсем еще молодой городок Печору, перекантовались недельку в местной пересыльной тюрьме и…

Гетто — это такое место, откуда трудно влиять на процесс мировой истории. Гетто — это такое место, где ты изолирован от истории. Гетто — это такое место, которое время от времени подвергается налетам и погромам; гетто порой сопротивляется, показывает характер — но все же оно до известной степени обречено на жизнь ненормальную, сосредоточенную на поддерживании константной идеи. Мировое гетто создали там, куда сами евреи мечтали вернуться и где уже существовали кибуцы, политическое решение совпало с чаяниями сионизма — и сионизм решил, что это его победа. Правда, победа вышла какая-то кривая: в этом месте в то время полным ходом шла совсем иная история, к которой евреи отношения не имели, вписаться в которую не могли. Можно было не сомневаться, что интенсивность погромов в новом гетто будет высокой. Так оно и получилось.

Утром нас вывели за ворота, человек 20 или 30, посадили в старенький скрипучий автобус и повезли к речному порту. Мы смотрели в окна и очень радовались. А знаете чему? Вовсе не окружающим незатейливым пейзажам, а тому факту, что на этих самых окнах не было решеток! Мы смотрели на свободу, как свободные. Или почти свободные. В речном порту мы долго ждали катер, и потом кто-то сообразил, что можно уже, не скрываясь, извлечь свои нычки и даже отовариться в местном ларьке. Откуда только не доставали вчерашние зеки свернутые в трубочку купюры! Их прячут в подошвы ботинок, вшивают в пояса и воротнички. Их глотают на время проверок, предварительно завернув в целлофан и даже засовывают в такое место, о котором и говорить не хочется. Многие настолько искусно овладевают умением надежно спрятать свое богатство, что попадаются крайне редко. Впрочем, поскольку обыски обычно производятся очень быстро и в массовом порядке, это не так и сложно. А если и попался, иногда можно откупиться, поделив находку по-братски.

Арабские страны, сплоченные Англией для борьбы с Оттоманской империей, провозглашали свой статус одна за другой, они открывали у себя нефть, запасы нефти перекрывали запасы Запада в разы, и мир Запада в арабском мире нуждался. Американо-британская компания Iraqi Petroleum Company была образована в 1925 году и по договору могла качать нефть из области Багдада и Мосула в течение 75 лет (то есть до 2000 года). В Палестине действовала Petroleum Development Ltd, за период с 1944-го по 1949 год Америка вложила в арабский мир один миллиард долларов, правительство Рузвельта пылко дружило с арабским миром, Англия создала Лигу арабских государств. Одним словом, забот хватало — при чем тут евреи?

Добавить к вопросу топлива и энергоносителей еще и болезненный вопрос, связанный с энергией сионизма, — разумно ли? Проводя раздел Палестины так, что Иерусалим оставался ничейной землей, ответственные люди знали, что это чревато гражданской войной. Прения еще не закончились, а направления атак уже были известны. Одновременно с политическими дебатами мужи совета открывали торговлю оружием. Зачем они так сделали?

Я, хорошо помню, купил свежие сдобные булочки с изюмом и с аппетитом их уплел за обе щеки. Какие вкусные! Белый хлеб в зоне видишь нечасто, а уж про сдобу и думать нечего. Только мечтать. Сотоварищи на мое кушанье смотрели ухмыляясь, как, наверное, смотрят на малого ребенка, лакомящегося конфетками. В большинстве своем они уже прикупили водочки и отмечали долгожданное событие. Наконец пришел катер, полный вольных пассажиров, и мы расположились среди них, всего лишь с одним сопровождающим. Наверное, нам хотелось показать им, что мы равные, не приниженные, не забитые. Мы громко смеялись, шутили и даже что-то пели. У места нашей высадки пристань еще только строилась, и катер долго ждал посредине реки, пока появится баржа. Сначала мы взобрались на нее, потом пересели на весельные лодки и уже на них десантировались на берег. Очень холмистый и скользкий. Пытаясь подняться по крутому склону, некоторые уже пьяненькие скатывались вниз под гогот остальной братии. А вообще-то радоваться оказалось особо нечему — очень сыро, куча комаров, наверху на поляне несколько срубов, сарайчик с электрогенератором, условная столовая и большие армейские палатки. Разве что название неплохое — Березовка.



Мы являлись свежим пополнением к 50–60 поселенцам, которые уже жили там и вели нулевой цикл строительства новой зоны. Сейчас, говорят, помимо колонии построен и большой поселок, и нормальный причал. А тогда — ну полная глухомань. Медвежий угол! Помимо нас на территории поселения жили начальник, дежурный помощник, да парочка надзирателей. И, может, еще несколько вольнонаемных. Вот, пожалуй, и все население.

6. Свернутая история

Стоял октябрь, весьма прохладный, но солнечный. И первым делом мы поехали на лодках в близлежащий поселок Усть-Вой, некогда город, да уже наполовину вымерший. Множество домов грубо заколочены, на улочках непролазно грязно, крохотный аэропорт для кукурузников зарос бурьяном. Уныние и упадок. Но мы ехали не городскими красотами любоваться, а закупить водки и немного закуски. И вечером состоялась грандиозная пьянка, на которую администрация попросту закрыла глаза — понимали наши чувства. Но, праздник прошел, и на следующее утро нас отвели на место работы:



Г. ГУРЕВИЧ ПЛЕННИКИ АСТЕРОИДА

— Ну, Айзеншпис, и что же ты умеешь делать?



Террористами сегодня принято считать исключительно арабов — евреи лишь отвечают на провокации. Это не вполне корректная посылка, так было совсем не всегда. С арабской стороны действовали «Воины джихада» и «Армия освобождения», а с еврейской «Иргун» и «Штерн» — методы тех, кто взрывает мирные дома, ничем не отличались. Евреи проводили теракты с жестокостью, взорвали гостиницы «Семирамис» и «Кинг Давид», устроили резню гражданского населения в Деир Ясине. В те годы израильская пропаганда отвечала на упреки таю женщины погибли потому, что многие боевики переоделись в одежду женщин, и у нас не было выбора: стреляли не разбирая. — А дети погибли, — спрашивали в ответ, — потому, что другие боевики переоделись в одежду детей?

— Да ничего особо не умею. Могу нарядчиком работать.

ПРОЛОГ

Арабы не отставали — зверства были с обеих сторон. Мудрено ждать от воюющих соблюдения приличий — они унаследовали жестокость от Мировой войны, продолжают ее дело.

— Здесь нужно работать руками, и не просто работать, а вкалывать. Не можешь — научим, не хочешь — заставим. Ты все понял?



Многие лидеры государства Израиль начинали свою политическую карьеру с террора. Эти люди прошли закалку заключенных в нацистских лагерях, отстояли себя в буржуазных судах (дело Бейлиса или Дрейфуса), научились сопротивляться большевистской диктатуре, набрались цинизма и беспощадности в террористических актах.

Этому астероиду была предназначена особая судьба. Его выбрали за форму, за размеры, а может, и за имя. Астероид Надежда! Светило по имени Надежда! Освещенные Солнцем Надежды!..

Я понял прежде всего, что мне здесь шибко не нравится. Я ожидал цивилизованных условий, а эти совершенно дикие и лесные. Я ожидал интересной работы, а здесь просто переноска тяжестей. В общем, с одной стороны — нечего ловить. А с другой — я ведь не вольный парень, просто так плюнуть и уйти не могу. Но, видимо, эта дилемма имела решение, и подобные мысли одолевали не только меня: при списочном составе поселения человек в 80 в бегах находилось не менее 15. Ну, одним больше, одним меньше. Беглецов особо не искали, но если они случайно попадались, их сначала отправляли в штрафной изолятор, а потом по приговору суда могли и в зону закрыть. Если же отсутствие в поселении квалифицировали как побег, то могли и срок добавить. Но побегом это считалось только при условии, что поселенец покидал административную территорию Печорского района. То есть, если беглеца ловили за его пределами.

Наш отряд высадился сразу же после рассвета - местного, астероидного. Сутки продолжались тут четыре часа, солнце выскакивало из-под горизонта, словно подброшенное пружиной, словно мяч из-за сетки. Тьма исчезала мгновенно, черные тени, съежившись, сбегали. в пропасти, глазу открывался блестящий черно-лаковый мир, тонко прорисованный сетью трещин-морщинок.

Так например, лидер государства Ариэль Шарон начинал как террорист, входил в тройку, приговорившую Фолке Бернадотта — и этот эпизод стоит того, чтобы его знать. Бернадотт был тот самый шведский граф, выкупавший во время войны жизни евреев у Гиммлера, спасавший жертв от лагерей и смерти. Около тридцати тысяч евреев спаслись, перевезенные Бернадоттом в Швецию из Европы, оттуда их отправляли в Америку. В сорок шестом Бернадотт входил в комиссию ООН по обозначению границ меж Палестиной и Израилем, он оставил большую часть Иерусалима палестинцам и за это был приговорен — террористы расстреляли его в машине. Иными словами, был убит именно тот, кто спасал евреев, убит за то, что покусился на большее, чем жизнь, — на идею. Этот террор — такой террор — создавал государство, можно ли его забыть? Этот террор отстаивал консервативную составляющую еврейской идеи — ее-то и разбудили в народе.

И я решил бежать, но не совсем на «авось», а обладая определенной информацией. В это же поселение несколькими месяцами раньше распределили одного моего приятеля по Тульской зоне, и я точно знал, что он самовольно покинул это гнилое место. А затем как-то сумел легализоваться и остаться жить в Печоре. Значит, такой путь в принципе существовал, и я хотел его повторить.

Вблизи астероиды подавляюще грандиозны. На больших планетах тяжесть нивелирует горы, вдавливает их в кору. Планеты - это шары, отполированные тяжестью. И только на астероидах - космических огрызках - встречаешь уступ в десять километров высотой, тридцатикилометровую пропасть, стокилометровый пик. Рассудком знаешь, что это просто трещины, так оно треснуло, так откололось. Рассудком понимаешь… но стоишь, подавленный буйной фантазией камня, размахом природы.

Натаскавшись носилок с землей и заработав стертые ладони и боль в пояснице, на следующее утро я пришел к начальнику поселения и сообщил, что мне нужно в больницу.

У их противников опыта не меньше. В палестинскую «Армию освобождения» входили арабы, пережившие турецкое иго, туда же вливались и французы, служившие режиму Виши, и югославские мусульмане, ушедшие от расправы Тито, и немецкие военнопленные, бежавшие из лагерей союзников. Причем перемешано все так плотно и беспорядочно, что вычленить одну тенденцию затруднительно — таковых много.

И вдруг на голом камне, на отвесной стене - буквы. Попорченные временем, разъеденные метеоритами, но подчеркнутые черной тенью, выделяющей каждую вмятину:

— Что, родовые схватки начались?

Это противостояние стало поистине моделью Второй мировой — микросхемой, где в сконцентрированном виде представлены амбиции и страсти войны, только что завершенной.

24 НОЯБРЯ 19.. ГОДА

Я проглотил его дурацкий юмор:

ЗДЕСЬ ПОГИБ ЭКИПАЖ

Когда мировая история (выражающая себя преимущественно в войнах) на время затихает, замиренная очередным соглашением, она оставляет на карте некий пункт, где сохраняется как бы в свернутом виде. В этом пункте сконцентрированы неразрешенные вопросы, неутоленные страсти, тронь его — и все снова придет в движение. Такой болезненный пункт история резервирует для будущих нужд, она оставляет этот очаг нарочно. Это всегда готовый к употреблению ресурс — можно взять в этом месте и право, и власть, и силу. Таким пунктом, например, является для Европы Югославия, где смешение конфессий дает необходимый взрывоопасный продукт. При умелом употреблении достигают убедительных результатов.

КОСМИЧЕСКОГО КОРАБЛЯ

— Вовсе нет, отнюдь. У меня алопиция очаговая, а ежели по-латыни, то alopecia areata. И ее надо срочно лечить.

Пунктом, в котором вся мировая история находится в свернутом виде и всегда готова проснуться, является Израиль, и шире — еврейский вопрос. В еврейском вопросе в том виде, как он сегодня сформулирован, в свернутом виде содержится то, что одни высокопарно именуют «проектом всемирной истории», а другие, более прагматичные люди, — рабочим планом передела карты. Было бы весьма наивно отрицать, что такой шаг, как создание государства Израиль — превосходит своей амбициозностью и исторической значимостью создание республики Бангладеш, образование Бирмы и даже проведение в жизнь самоопределения Косово. Создавалось заново государство, разрушенное тысячи лет назад, и с такими идейными (идеологическими) амбициями, каких ни у одного народа планеты просто не существует в принципе. Историей это многажды проверено, нет нужды специально доказывать. Столько мыслителей — от Лютера до Флоренского — нервничали по этому поводу, что дополнительного свидетельства не нужно. И вот этому народу, этой идее — дается государство. Помилуйте, но зачем? Какой же империи это может быть выгодно?

\"ДЖОРДАНО БРУНО\"…

От этих непонятных слов начальничьи зенки аж из орбит повылезали, что еще за ужасный диагноз? На самом деле, это означало лишь когда волосы на голове очагами выпадают, то ли от неправильного обмена веществ, то ли на нервной почве. В Тульской областной больнице, расположенной как раз через дорогу от зоны, меня осматривали и сказали, что существуют методы лечения. И ими стоит воспользоваться, если я не хочу вообще всю шевелюру «под ноль» потерять. Но начальник поселенцев алопицию за серьезную проблему признать отказался и сразу же озлобился:

Собственно, мы знаем, какая империя этого захотела — наследница того самого Рима, который некогда это же государство и разрушил; словно фильм крутят наоборот, легионы Тита стали заново отстраивать камень за камнем некогда разрушенное царство. У строительства были веские основания.

— А, так ты приехал сюда болеть! Так знай, я здесь и доктор, и прокурор, и могильщик. Что захочу, то и сделаю с тобой. Такую работку подыщу, сразу вылечишься.

– Что за надпись? - спросил меня командир отряда. - Имеет историческую ценность? Нужно ее сохранить?

В те годы, когда мир едва освободился от войны, вызванной масштабными социальными проектами, когда противостояние социализма и национал- социализма, пролетарской демократии и демократии буржуазной было болезненно актуально, — в те годы создание государства Израиль было дальновидным политическим шагом. Это лишь на первый взгляд гражданская война затрудняла капиталистическое сотрудничество и нефтедобычу — в длительной перспективе именно нефтедобыча и выигрывала. Можно сказать, что, вводя в игру Израиль, мир Запада ставил в арабском мире своего агента — пользоваться его услугами сложно, но можно.

А я не люблю, когда мне угрожают и по-хамски общаются, и начал было возмущаться, но собеседник вообще вошел в раж и принялся нести уже полную ахинею. Лечить стоило не только меня — этот гусак явно страдал манией величия. Что ж, это только укрепило меня в решении поскорее покинуть эту дыру. И надо было поторапливаться, если не хотел здесь встретить зиму. Не хотел.

Я попытался вспомнить. В поясе астероидов - две тысячи летающих островов, сто тысяч летающих гор, несчетное множество скал. Исследования идут уже пять веков. Какая это экспедиция? Надпись буквенная, алфавит славянский, дата из самых ранних…

Но было сделано нечто гораздо более важное. Разумеется, не ради нефти затеваются проекты такого масштаба; что нефть — здесь энергоносители куда как серьезнее. Вводя вакцину Израиля взрывоопасному арабскому региону после мировой войны, западный мир решал конкретный политический вопрос — клал предел идее пролетарского интернационала, клал предел идее революции

Торопилось и руководство Печорспецлеса, стараясь завезти стройматериалов по максимуму, дабы обеспечить выполнение объема работ на ближайшие месяцы. Скоро начиналась шуга, скоро начнет замерзать река. А значит, если не успеть сейчас, придется ждать зимника, а доставка по нему уже куда дороже и неудобнее, чем по воде. Поэтому к нам каждый день приходило по несколько барж и поселенцы в основном занимались их разгрузкой. И вот на одной из них, уходившей под вечер, я с попутчиком решили «валить отсюда». Или, как еще принято говорить, «себя амнистировать». Благо работали на барже те же поселенцы, только приписанные к Печоре, и за несколько бутылок водки они спрятали нас в дальнем закутке трюма. Мы затаились, как мыши перед приходом кота. Но контролер детальным осмотром себя не утруждал, лениво посветил в темноту, прокричал:

– Кажется, здесь нашли сокровищницу, - сказал я. - Но та сокровищница давно в музее.

И не было ничего дальновиднее, чем на примере еврейской идеи показать, как можно расчленить исторический проект, сохранив его консервативную часть — и ликвидировав революционную. Поскольку нет ничего более вопиющего в мире революционных идей, чем те, что когда-то нес в себе именно этот народ — то и глобального успеха можно добиться, именно используя эту идею.

— Живые есть? Мертвые есть? Отплывай!

– Подберите материалы, - попросил командир.

Однажды западная империя этот трюк уже проделала, превратив христианство в христианскую цивилизацию, использовав энергию мессианства для строительства материальной крепости. Теперь надо было революцию перевести в состояние перманентной имперской войны. Эта перманентная имперская война (более обширные действия, нежели Первая мировая и даже Вторая мировая) полным ходом шла во всем мире с четырнадцатого года — и завершилась лишь к девяносто первому. Разумно было включить в него революционную идею, использовать разрушительную энергию во благо строительству.

Машина-память была на нашей базе - на Юноне. Я набрал вопрос: \"Космолет \"Джордано Бруно\". Получил ответ: \"Третья четверть двадцатого века. Командир Умберто Риччиоли. Экспедиция на спутники Юпитера. Картирование Ио, Ганимеда, Каллисто. Авария на обратном пути в поясе астероидов. Литература научная: отчет, протоколы конференции… (перечислять не буду). Литература художественная: рассказ \"Пленники астероида\".

Когда баржа отплыла, мы выползли наверх и немного попировали. А через 9 часов уже выбрались из баржи в порту города Печора. Было часа два или три ночи, темень и глушь. Куда идти? Видя наши затруднения, «коллеги» предложили переночевать в каком-то сарайчике недалеко от порта, еще всего-то за бутылку с носа. И новоявленным беглецам ничего не оставалась, как провести остаток ночи на каких-то тюках, а наутро каждый пошел своей дорогой.



Я дал заказ на почту радиокопировки и на следующий день держал в руках и материалы, и протоколы, и журнал с рассказом.

7. Интернационализм или национализм

Старинные неозвученные книги. Книги, которые перелистывают. Желтая от времени, ломкая, шуршащая бумага. Наши книги звенят, старинные шуршат, пришептывают. Шуршание - это голос истории. Кажется, будто древний, дряхлый, беззубый старик, шепелявя, рассказывает страшную сказку.

Лично я отправился на поиски домика-балка, где проживал мой товарищ, вышедший на поселение на несколько месяцев раньше. Тот самый, чей пример оказался столь заразительным. Володя Рогачев отсиживал 15 лет за убийство неверной жены, о чем, впрочем, ни чуточки не сожалел. Талантливый художник, он и в Тульской зоне работал оформителем, и здесь работал по профилю, выполнял заказы на агитационные и учебные плакаты. Рисовал и портреты руководства, и красивые пейзажи, которыми украшали жилища. Еще и кустарничал — вырезал из дерева какие-то фигурки. Меня он принял радушно — живи, сколько надо, меня не стеснишь. А вот каким образом можно устроиться в Печоре, он не знал — сложный вопрос, так сразу и не ответишь. Из Печоры я позвонил домой и сумел получить срочный денежный перевод, вот не помню точно, на мое ли удостоверение поселенца или на чье-то другое имя. С деньгами я почувствовал себя увереннее и для начала решил нормально одеться. И для себя, и для конспирации. В условиях тотального советского дефицита в городке существовали так называемые УРСы (управления рабочего снабжения), куда по контрактам за лес из Японии и Финляндии поступали вполне приличные шмотки. Ну и я основательно прибарахлился. Потом сходил в лучший местный ресторан, в баньке попарился, даже в кинотеатре какую-то комедию посмотрел.



Третья четверть двадцатого века. Трудное героическое время. Человечество все еще теснится на планете-матери и все еще расколото. Только половина поняла истину, только половина пользуется плодами общего труда. Другая все еще отстаивает приманку неравного богатства, уверяет, что в погоне за денежным призом одинокий бегун обойдет самую дружную команду. Но успехи коммунизма все нагляднее - и на Земле и в космосе. Первый человек в космосе - коммунист. Первые люди - на Марсе, на спутниках Юпитера - из лагеря коммунизма. Лагерь защитников наживы тщится соревноваться, раздает обещания улучшить жизнь, посылает людей и корабли в космос…

Задача, поставленная историей перед еврейским народом, сформулирована ясно: преодолеть состояние изгоя. Надо не просто выжить, но явить такой образ еврея, который вызывал бы лишь уважение — и никак не насмешку или упрек.

По городу я гулял достаточно спокойно — догадывался, что наверняка еще не объявлен в розыск. Ну, убежал, с кем не бывает, первые 3–4 дня начальник колонии-поселения или старший контролер ничего никуда не сообщают. Уверены, что в поселке у какой-нибудь одинокой бабы завис или тихо пьянствует. Вернется, получит втык. Сообщают о пропаже обычно на 7–8-й день. Эта сводка передается в управление, но управление тоже не начинает розыск, шума им не нужно, и министерство они не информируют, дабы не портить статистику. Знают — из этих мест очень сложно уйти без документов, всего одна ж/д ветка Котлас-Воркута, на станциях и по вагонам ходит патруль и почти у всех паспорта проверяет. Возможно, и сейчас ничего не изменилось. Какие-то вялые меры к розыску, возможно, и принимаются, но по опыту уже известно — или пьет беглец, пока деньги не кончатся, и тогда вернется сам, или совершит преступление, и его поймают.

И вот один из примеров: \"Джордано Бруно\". Командир итальянец. В команде немцы, американцы, французы. Впрочем, есть и советские люди: опытный штурман Вадим Нечаев, его жена-врач. Их только двое, корабль считается западным. Экспедиция посещает спутники Юпитера, - в то время это предел достижений человечества. Но советские планетолеты уже побывали там. Экспедиция составляет карты. Однако хребты и равнины уже были открыты и названы советскими астронавтами. Западные ученые продолжают работы, начатые коммунистами. Экспедиция делает полезное дело… но возвращается без сенсационной приманки, которой можно бы похвастаться, показать как достижение Запада. Риччиоли и все участники знают: их послали в космос не только ради науки, но и для рекламы. Рекламу они не обеспечили, значит, следующий раз пошлют других.

В претензиях мира к евреям содержится много путаницы. Например, фашисты связывали евреев с идеями большевизма и попутно обзывали ростовщиками, — нетрудно заметить, что одно обвинение исключает другое. Впрочем, такая путаница возникла не случайно.

В общем, несмотря на изрядную провинциальную захолустность, жизнь в Печоре протекала куда цивильнее и приятнее, чем в Березовке. Но ее еще надо заслужить! Пока же никаких конкретных путей собственной легализации я не видел. Оставалась последняя надежда — найти еще одного шапочного знакомого, который, освободившись, остался здесь жить и наверняка имеет какие-то связи. Я поехал по его адресу, не будучи уверенным, что запомнил его точно. А листик с координатами потерялся на барже. Дом то ли 32, то ли 23. Улица то ли Советская, то ли Социалистическая. В общем, делать нечего, сел в городской автобус, который ехал на Социалистическую (благо Советской в городе почему-то не оказалось). Рядом со мной сидела женщина, которую я расспрашивал, сколько еще остановок осталось, еще какие-то вопросы задавал. Женщина любезно отвечала и завела ответный разговор. Она мной заметно заинтересовалась, а почему бы нет — вполне милый и интеллигентный, хорошо одетый. По всему, приезжий скорее всего столичный житель. В крайнем случае — из Ленинграда:

И вдруг на пути астероид. Неожиданность. Ведь трасса была подлетной, в обход опасного пояса малых планет. Скорость относительно невелика, запас горючего есть, есть возможность высадиться. Правда, не без риска. Радиосвязь на пределе, с Землей говорят два раза в месяц, Земля ничего не знает о высадке. Но люди еще никогда не бывали на астероидах. Соблазн велик… и Риччиоли отдает приказ: уравнивать скорости и причаливать.

Существовало две стратегии бытия евреев — рассеяние и диаспора. Исходя из двух методов поведения, в Новой истории родились два противоположных учения: первое — революционное, интернационалистическое, и противное ему — национальное, государственное, то есть сионизм. Бешеная энергия еврейства сказалась и в красных комиссарах, навязывающих счастье всему человечеству, и в идеологах сионизма, желающих счастья отдельному народу.

— Простите за любопытство, а что вы ищете на Социалистической? Тут в основном частный сектор…

— Вообще-то я сюда приехал на заработки, я инженер-экономист, ищу ваше местное ЦСУ.

Было бы исторически недобросовестно рассматривать коммунизм как еврейское учение, но тот факт, что много идеологов и лидеров всех четырех интернационалов были евреями, — неоспорим. Маркс, и Троцкий, и Ленин, и Бернштейн — не арийцы. Концепция Интернационала известна: революция коренным образом изменит представления о государстве и нациях, нет смысла держаться за свое происхождение — важнее твоя классовая роль. Чтобы, по слову поэта, «в мире без Россий, без Латвий жить единым человечьим общежитьем» — надо отказаться от национальных и религиозных амбиций, требуется осознать личную беду пораженного в правах еврея как часть большой беды всех угнетенных мира. Тебя угнетают и оскорбляют (возможно, по национальному признаку), но тяжело всем обездоленным — и мексиканскому батраку, и китайскому кули, и русскому крестьянину. Следует сообща бороться с несправедливостью мира и строить общество равных. Все четыре Интернационала (соответственно, марксистский, левосоциалистический, ленинский и троцкисткий) исходили из того, что главная задача — надгосударственная, наднациональная.

Надежда Петровна Нечаева находилась в это время на кухне.

— Но на Социалистической нет такой конторы…

При этом — наднациональная идея Интернационалов не была имперской идеей, как бы ни развивались впоследствии события, как бы Сталин ее ни уродовал и ни приспосабливал к имперским нуждам. Собственно, Сталин, как известно, с Интернационалом и не церемонился — расстреливал его членов одного за другим.

— Мне сказали, что есть…

В экспедиции она выполняла обязанности врача и одновременно повара. Здоровяки межпланетчики - отборный экипаж корабля - болели редко, зато ели с отменным аппетитом. В распоряжении Надежды Петровны были концентраты, соусы, полуфабрикаты, консервы, кубики, но все же обед на двадцать пять ртов оставался трудоемким делом. Поэтому она не стала смотреть, как ракета подруливает к астероиду. Насмотреться на астероид она еще успеет, не один день впереди. А обедом кормить надо сейчас же, потому что нетерпеливые геологи захотят высадиться немедленно и не вернутся, пока не иссякнет воздух в скафандрах.

Очевидно, что создание еврейского националистического очага с интернациональной солидарностью принципиально не уживается. Отнюдь не революционными, но вполне легальными капиталистическими методами (скупая на деньги баронов Ротшильда и Гирша земли) собирались авторы сионистского учения заложить фундамент новой государственности.

Надо было сидеть на кухне. Надежда всегда делала то, что надо.

— Да я здесь с рождения живу, нет, вы ошиблись…

В то же самое время, как фанатичные деятели интернационального движения тщились внедрить в сознание людей мысль о том, что неважно, какой ты крови, был бы коммунистом, возникла концепция, отрицающая связь меж политическими процессами и национальным самосознанием. Слава богу, что земли в Оттоманской империи продаются, значит, их можно покупать и там постепенно расселять евреев — вот такая, совсем не революционная стратегия. Сионисты полагали, что лишь возведя еврейское государство, заявив о себе как о цельной нации, евреи станут уважаемы в мире, — а их историческая миссия имеет общечеловеческое значение. Собственно говоря, они постулировали идею иудаизма как более значительную, нежели классовая теория. Некий элемент интернациональной идеи в сионизме все же был, его точно выразил барон Ротшильд в ехидной реплике: «Сионизм — это когда на деньги американских евреев английские евреи селят польских евреев в Палестине». Нетрудно заметить, что такой интернациональный подход носит узко прагматический характер.

Во всяком деле есть пламенные энтузиасты и просто добросовестные работники. И далеко не всегда первые полезнее. Надежда Петровна пошла в космос без особого пыла, даже,е некоторой опаской. Она любила цветущую красочную Землю, в космосе же было черно и безлюдно. Но ей не хотелось расставаться с мужем на шесть лет. Она обожала Вадима и преклонялась перед ним. Ради мужа она оставила на Земле семилетнего Вадика, оставила в интернате, на земных врачей и земных учителей. Конечно, это было разумнее, чем брать ребенка в космос, подвергать неведомым опасностям.

Тот простой факт, что Теодор Герцль (идеолог сионизма и автор брошюры «Еврейское государство») и Карл Маркс (идеолог коммунизма и автор брошюры «Манифест коммунистической партии») были современниками — надо осознать. Они жили и работали одновременно, труды их выходили в свет одновременно — и люди еврейской национальности могли сделать выбор: во что им верить.

(и чего привязалась):

А все-таки совесть ее мучила все эти годы. И сердце болело, когда по радио она слышала ломкий мальчишеский голос:

Чтобы вообразить это предметно, надо спросить себя, как Карл Маркс отнесся бы к войне с Ливаном, или например, что бы сказал Троцкий по поводу оккупации сектора Газа? Равно любопытно, как отреагировал бы Бен-Гурион или Герцль на гражданскую войну в Испании или на план перманентной революции? Так все-таки кому надо объединяться: пролетариям всех стран — или иудеям?

— Ну, не знаю, поищу…

\"Здравствуй, мама! Я совсем здоров. Учусь только на хорошо и отлично. По небесному глобусу слежу за рейсом. Поцелуй папу, мама. До свидания\".

А со стороны на это смотрели политики, решавшие, каким быть миру, и политики наблюдали две формы еврейского энтузиазма, прикидывали, какая из них удобнее в конкретной работе.

— Хорошо. А если что, заходите на чашечку чая, я живу на втором этаже в доме как раз напротив остановки.

Надежде чудилась торопливость в голосе сына. Вырос, повзрослел, в небесных картах уже разбирается. Свои дела завелись, интересы, товарищи. Наверное, тяготится этой ежемесячной повинностью - летать к радиотелескопу, говорить забытой матери теплые слова.

Бросила, сама виновата. Как-то сложатся отношения теперь! Ох, скорее бы Земля. Больше года еще!

С предельной простотой проблему изложил Уинстон Черчилль в статье «Сионизм против большевизма», опубликованной в 1920 году. Черчилль относился к евреям как к разрушительной силе, которую следует правильно направить, и рассматривал проблемный народ с ответственностью ученого. Евреев он делил на три категории: 1) евреи, которые ведут себя как лояльные граждане тех стран, где проживают; 2) евреи, которые хотят восстановить свою собственную страну; 3) «евреи-террористы» (актуальное определение, не так ли?), собирающиеся менять мировой порядок Черчилль противопоставил сионистского лидера Вейцмана и коммуниста Троцкого, и в позиции Вейцмана, разумеется, он видел меньше опасности по отношению к существующему мировому порядку. Впрочем, наличие в одном и том же народе двух противоположных тенденций благородного британца отвращало: «Нигде больше двойственность человеческой природы не проявляется с большей силой и более ужасным образом». Был ли Черчилль антисемитом — решать читателю. Скорее всего он даже не отвлекался на такие чувства. Есть задача: продлить состояние господства англоязычных народов — и задачу надо решать.

Мы вышли из автобуса, я поблагодарил попутчицу и отправился на поиски. Ни в 32-м, ни в 23-м номерах домиков про друга-поселенца я ничего конкретного не разузнал. Вроде где-то поблизости жил с такой фамилией, да недавно женился и куда-то переехал. А может, и не он это вовсе… В общем, мало чего вразумительного и утешительного. И что теперь делать, куда идти? Идти мне было некуда. Точнее, только к Ларисе, — так звали мою новую разговорчивую знакомую. А номер ее квартиры я запомнил правильно? Слава богу, да:

Вот о чем думала Надежда, ловко орудуя кастрюльками и инфрапереключателями. И почти не слушала рассуждений своего помощника, дежурного по кухне, математика лет сорока пяти, седого, но стройного, подтянутого, со вкусом одетого европейца. Назовем его Эрнестом Ренисом, это немного напоминает его настоящую фамилию.

— Здравствуйте. Извините за вторжение. Вот, решил воспользоваться вашим милостивым приглашением. Вы были совершенно правы, какая-то путаница… Нет здесь никакого ЦСУ. Надо будет завтра позвонить в Москву, уточнить адрес…



– Лично я почитаю красоту в ее чистом виде, - говорил Ренис, - красоту, как таковую, вне зависимости от содержания. Математике в высшей степени присуща эта красота - упоительная логика, властная неопровержимость мысли. И архитектуру я люблю - самое математическое из искусств. Борьба линий, соотношение площадей, столкновение вертикалей и горизонталей. А литература, извините, не искусство. Это назойливая мораль, загримированная под любовь. Ненавижу писателей за то, что все они меня воспитывают. Я уже вышел из гимназического возраста, меня поздно воспитывать.

8. Превратить войну гражданскую в войну империалистическую



А у Надежды Петровны начали подгорать котлеты. Их нужно было срочно спасать.

Женщина визиту московского гостя заметно обрадовалась, сначала побежала прихорашиваться. А потом — хлопотать на кухню, накрывать на стол, быстро организовала вкусный дружеский ужин. Я же осматривал обстановку — провинциально, конечно, но все чисто и явно в достатке. Сама же хозяйка постарше меня лет на 5–6 и не совсем в моем вкусе… И тем не менее она вызывала мое мужское желание. Еще бы, 7 лет без женщины! Но я, превозмогая естественные позывы плоти, мудро решил не сразу идти на близкий контакт. Главные задачи все-таки ставились иные — максимально определиться. Да и вообще в те времена так быстро редко когда бывало. По крайней мере, не в первый же день знакомства. Лариса мне показалась дамой интеллигентной, и безудержным сексуальным напором я боялся испортить нарождавшиеся отношения. А они давали мне шанс жить в нормальной квартире, а не в сарае на окраине города. Типа той развалюхи, где я провел первую ночь после побега. Так что бытовые соображения победили половой инстинкт, и первую ночь мы провели в разных постелях. Точнее, я спал на полу, но на столь чистом и прокрахмаленном постельном белье, столь мягкими казались мне матрас и подушка, и я был настолько усталый, что сразу вырубился, едва прилег. Когда на следующее утро Лариса уходила на работу, я еще крепко спал. Она доверилась мне, оставила ключ в прихожей, а на кухонном столе сытный завтрак и любезную записку:

– Мудрите вы, Эрнест. Сами знаете, что неправы, но вам нравится оригинальничать.

Первая мировая война прошла с лозунгом, выброшенным Лениным: «Превратим войну империалистическую в войну гражданскую» — и завершилась чередой революций, опасными социальными прожектами, кризисом колониальной системы. С тех пор мир выработал противоядие от гражданской войны, нашел на нее ответ. Требуется повернуть процесс вспять и использовать энергию братоубийства не для социальных перемен, но для построения империй. Субстанция гражданской войны в Палестине — хороший материал для строительства.

«Можешь приходить, когда хочешь. А можешь оставаться здесь, пока не найдешь нормальную работу и жилье — мне будет приятно».

– Многоуважаемая Надежда Петровна, не осуждайте меня. Впрочем, я знаю, что вы осуждаете меня умом, а не душой. Ибо хотя вы и медик, безжалостный препаратор красоты по профессии, но, кроме того, вы еще и женщина - красивая и понимающая красоту. Наши девушки украшают себя крикливо, их прически похожи на восклицательный знак, платья сшиты так, чтобы прохожий обернулся с испугом. Вы же человек, спокойно уверенный в своей красоте, вам не нужны ошеломляющие украшения. Точный овал лица, прямой пробор, прямые ресницы. Вы строги и безукоризненны, как кривая второго порядка.

Я блаженно потянулся и налил крепкого кофе из термоса. Небольшая победа, черт возьми!

Разумеется, такой логикой — колониальной, империалистической логикой — напитался и сионизм за период от Первой до Второй войны. Если всем можно колонизировать всех, то почему евреям нельзя колонизировать Палестину и палестинцев? Журналист Жаботинский (оказавшийся в Египте в качестве военного корреспондента московских газет, а затем ставший лидером сионистского движения) любопытствовал: «Отчего никому в голову не придет просить английское меньшинство отказаться от власти в Египте? В Индии двести миллионов индусов, но у власти англичане. В Алжире пять миллионов арабов и пятьсот тысяч французов. Отчего же, когда евреи требуют управления, это считают несправедливым на основании того, что их всего сто тысяч человек?»

Естественно, я воспользовался предоставляемой возможностью, весь день валялся на диване и смотрел телевизор. Во вторую же ночь мы с хозяюшкой общались уже более близко, предварительно несколько часов задушевно проговорив и опустошив бутылочку вина и чекушку водки. Интим сразу сделал наши отношения менее официальными и, надеюсь, ей понравился. В моем лице Лариса нашла интересного мужчину из Москвы, наверняка и планы на будущее начала строить. А коли так, то почему бы не ввести меня в круг ее знакомых, показать им столичного жениха? Ненавязчиво, конечно, но городок-то маленький, слухи быстро распространяются. Работала моя пассия в жилищном управлении Печоры далеко не последним человеком, имела обширные связи и немало серьезных (по местным меркам) знакомых. Почти каждый вечер мы ходили в ресторан, где собирались достойные люди города и почти за каждым столиком ей приветственно кивали.

– Эрнест, вы мешаете мне. Идите в рубку, посмотрите, как мы причаливаем.

Любопытно, что выражено намерение управлять населением, лишь недавно освободившимся от ига Оттоманской империи, управлять людьми, столь же униженными нуждой, как и сам Жаботинский. Действительно, отчего нельзя ими управлять? Оттого, вероятно, что униженным и оскорбленным негоже колонизировать других униженных и оскорбленных. Оттого, что не подобает одной жертве искать способы возвыситься за счет другой жертвы. Народ, в генетической памяти которого есть представление о том, что такое бездомность, — не может лишать жилища другой народ. Конечно, двойная мораль в отношении соплеменников и чужих присуща всякой нации, но, как правило, двойную мораль не объявляют Промыслом Божьим. Если же пораженные в правах ищут выход ценой унижения таких же, как и они, парий — последствия будут разрушительными прежде всего в моральном отношении. Невозможно использовать слово Холокост как аргумент защиты, когда ты лишаешь жизни себе подобных: от неверного использования слово скоро утратит смысл.

Так прошла неделя или чуть больше. И Лариса сказала, что сегодня к нам придет семейная пара — видный военный с женой, которому в свое время она помогла в решении насущного жилищного вопроса. Очень важный человек. У них, мол, горячую воду отключили, а хотелось бы ванну принять. Ну, надо и надо. Но, видимо, желая подчеркнуть высокий статус будущего гостя, Лариса продолжала уточнять:

Она не хотела продолжать этот разговор. Ее раздражали неуместные комплименты Рениса. В ракете, где люди жили тесной семьей не один год, требовался особый такт, чтобы не вызвать ссор и обид.

Противопоставить вышеуказанной концепции можно было интернациональную солидарность — солидарность угнетенных, например. Скажем, какой- нибудь Лейба Бронштейн (он же Лев Троцкий) вышел бы к палестинским братьям с прокламацией, и совместными усилиями они бы испортили бизнес Petroleum Development Ltd. Но уж так была построена социальная и политическая стратегия в данном месте карты, что солидарность оказалась не в чести. На Дальнем Востоке и в Латинской Америке, в Африке и Европе — повсюду были основания бояться прихода социализма. Но только не в Святой Земле — здесь религиозные и национальные распри дух социализма вывели начисто. Да, возник арабский интернационал, и он — во всяком случае, риторически — использует левую аргументацию, клеймит империализм; да общественное устройство Израиля порой именуют социалистическим. Однако и то и другое от идей пролетарского интернационала безмерно далеко и, что важнее, не порывает с общей мировой тенденцией, но придает ей необходимую динамику. Это своеобразный стимул развития — мир бесконечно решает нерешаемый вопрос и утверждается в своей правоте.

— Полковник он. Начальник всего управления.

– Идите, вам надо быть в рубке, - повторила она.

Возникновение Израиля на том месте, где он был разрушен легионами Тита, — величайшее событие истории еврейского народа. Но как-то так случилось, что это событие и война с сопредельными филистимлянами способствовали не столько торжеству Завета, сколько легионам нового Тита, владеющего картой сегодня.

— Какого такого управления?

– Я всегда удивлялся, - продолжал Ренис, не трогаясь с места, - откуда вы знаете, что именно \"надо\" и что \"не надо\". Мне вовсе не надо идти в рубку. Я люблю смотреть на астероиды в телескоп. Там они выглядят совершенством: сияющее ничто, математическая точка на математической линии. Вблизи это куча уродливых черных камней.



– Я не понимаю, Эрнест, разыгрываете вы меня, что ли? Постоянно стараетесь казаться хуже, чем вы есть. Вас считают опытным и выносливым, вы сами рветесь во все походы. И Вадим, и Умберто первым выбирают вас в спутники. Значит, вы любите космос, а не телескоп. У телескопа можно сидеть и на Земле. Где же ваша математическая логика?

9. Заложники истории



– Уважаемая Надежда Петровна, вы ошибаетесь, я логичен как однозначная функция. Но я родился в Европе, вырос в мире сомнений и колебаний, в мире, где истинны и доказательны только цифры. Поэтому я математик и спортсмен. Я твердо стою на якоре цифр. Десять в квадрате - сто. Это всеобщая истина. Сто метров за десять секунд - хорошее время. Это тоже всеобщая истина. Если Ренис нашел алгоритм, значит он нашел алгоритм. Если Ренис пересек пустыню Ганимеда, значит он пересек пустыню Ганимеда. Я коплю заслуги, которые измеряются километрами.

Есть вещи, о которых договориться нельзя, — они неразрешимы раз и навсегда; решить ближневосточный вопрос можно лишь при наличии взаимной любви народов, а религиозные доктрины воюющих сторон этого вещества (любовь) не признают. Хуже того, наблюдатели убеждают противные стороны в том, что те в братоубийстве своем выполняют историческую миссию. Вот сегодня уже говорят, что Израиль — форпост иудео-христианской цивилизации. Позволительно спросить: это какой такой цивилизации? Уж не той ли, что изгоняла из Испании мавров и евреев одновременно? Отчего же теперь иудеи должны воевать с маврами ради христианской цивилизации, как это устроилось?

– Дядя, скорее, мы причаливаем!

Политология — занятие скверное: гадаешь, кому выгодна война, а за словами — живые люди, это не абстракция. Вступит ли в войну Сирия? Как себя поведет Ирак? Что сделает прогрессивная империя с персами? Просматривается ли карта будущего Ближнего Востока? Какова в этом честолюбивом кошмаре роль Израиля — вполне ли соответствует проекту Теодора Герцля? У Израиля нет выбора — логика его особой, обособленной от внешнего мира истории требует воевать. Если оказывается, что войной он помогает планам иной, внешней по отношению к себе истории, — есть ли в этом вина? Что если утопический проект Эрец Исраэль вписан в иной проект, более прагматичный, более жестокий? В какой мере израильский патриотизм соответствует планам большого мира?

На пороге стоял четырнадцатилетний подросток, счастливый мальчик, предмет зависти всех мальчиков Земного шара, единственный, побывавший на спутниках Юпитера.

Израиль ведет себя так, как должен: истово, фанатично, страстно. Народу Книги, гордому и жестоковыйному, не впервой жертвовать собой и другими. Но что если жертвы этого народа, даже страшные жертвы Холокоста, о которых скорбит человечество, которые стали символом, — что если даже и они были использованы как строительный материал?

Роберт стал счастливчиком из-за болезни позвоночника. На Земле ему пришлось бы годы лежать в гипсе. Врачи рекомендовали длительную невесомость, и Ренису разрешили взять племянника в полет.

Невесомость в самом деле помогла. Через год Роб отлично плавал по ракете, через два - ходил и прыгал по лунам Юпитера. Он побывал на Ио, Европе, Ганимеде, Каллисто, а теперь готовился еще вступить на почву астероида.

Идея революционности в своем чистом виде цивилизации не так уж нужна. Для великой империи эта революционная энергия не очень подходит. Но ведь со всякой энергией можно справиться, приспособить ее в дело. Что если некие прагматичные люди научились использовать и эту энергию, и сделали народ заложником истории? Вот, скажем, идея мессианства — однажды ее энергией уже сложили империю, отчего бы сегодня не сложить империю другую? Цивилизация научилась обращаться с утопиями. Раньше их расходовали неумно, распинали на кресте, жгли на кострах, кидали в газовую камеру, зато теперь энергией утопий двигают лимузины и танки, бурят скважины, печатают банкноты.

– Дядя, скорее, мы причаливаем.



Тут и произошло…

10. Проект всемирной истории

Позже Надежда вспомнила, что ее встревожили непривычные звуки. Хриплый рев двигателей сменился каким-то свистом и кашлем. Послышались взволнованные возгласы… потом грохот… и тьма.



Шевельнувшись, она почувствовала боль в спине, в затылке, в колене. Подавила невольный стон. Но стоны не прекратились. Кто-то другой стонал, не она. Приоткрыла глаза. В зеленоватом аварийном свете кухня показалась незнакомой. Серое без кровинки лицо Рениса приблизилось к ней.

– Врачу, исцелися сам, - выговорил он с вымученной улыбкой. - Помогите мальчику, если можете встать, Надя.

Первым, кто осудил жадного ростовщика, черствого соседа Соловейчика, воротил, скряг и процентщиков — был совсем не Достоевский, не Лютер, и не Гитлер, но сам Бог Израилев. Для точной справки можно обратиться к текстам Завета и ознакомиться с притчами о Золотом Тельце, прочесть заново историю Содома и Гоморры, убедиться, что Бог был постоянно недоволен своим народом — и в бесконечных тяжбах со своим народом он — устами пророков — вразумлял и поучал, и случалось, что и карал за ослушание. И не было более страшного греха, вмененного иудеям Богом, нежели идолопоклонство. Идолопоклонство — то есть, собственно говоря, то, что и представляет собой цивилизация — со всеми ее институтами и правами, знаками, символами и кредитами — мы и наблюдаем сегодня воочию. Не слишком сложно представить, как относится Господь Саваоф к тому или иному явлению современной истории еврейского народа — скорее всего гневается.

– А Вадим?

Стонал Роберт. Он лежал с запрокинутой головой, нелепо вывернутой ступней. Надежда ощупала ногу. Вывих. Резко дернула. Мальчик вскрикнул и приоткрыл глаза.

Преодоление этой составляющей сознания — идолопоклонства — происходит через поновление Завета, явленное нам Христом, и нисколько не опровергает речений самого Бога, его Отца и учителя. Напротив.

– Теперь посмотрите мои ожоги.

Великий завет является как бы кодом истории — и если всякий код раскрывается непросто, то этот, главный, и подавно. Если вспомнить, что любое слово языка Книги — суть имя (сошлюсь на авторитет Спинозы, рассуждавшего на данную тему), а имя толкуется и отзывается различно, то можно предположить, что расшифровка кода — занятие бесконечное. Революция и традиция сплавлены в непроизносимом имени Бога, и принять Завет во всей его полноте — дело истории. Отдельно взятый авангард — смешон и страшен, отдельно взятая традиция — опасна и мстительна. Но слитые воедино — они рождают Данте и Микеланджело. Собственно, таким соединением авангарда и традиции является образ самого Бога Живого, Иисуса Христа.

Только сейчас Надежда уловила запах горелого мяса. Видимо, Ренис упал на плиту и тоже не сразу пришел в сознание. У него был прожжен костюм, обуглилось плечо, кожа на груди…

И то, что это революционное сознание содержится в идее монотеизма мой отец, философ Карл Кантор называл эту идею «парадигмой всемирной истории», — для меня бесспорно. Эта революционная идея сильнее любой цивилизации, она способна прожечь любой порядок, в том числе «новый порядок» Гитлера.

– А Вадим? А Вадим?

Не слишком уютная для восприятия сильных мира сего, эта идея приходит в мир снова и снова, то в обличье марксизма, то гуманизма, то поддержанная Беллем и Сартром, то Маяковским и Хемингуэем, то Рабле, то Шекспиром, то Микеланджело, то Ван Гогом.

– Вы не хотите помочь мне? - повторил Ренис настойчиво.

Как сказала Цветаева, «в этом христианнейшем из миров все поэты — жиды».

Почему он не смотрит в глаза? Почему бормочет что-то невнятное? \"Мужайтесь. Возьмите себя в руки…\"



Она кинулась к двери, забарабанила кулаками…

ВОСПИТАНИЕ АХИЛЛА

– Вадим, Вадим, Вадим!





Никто не отзывался. И дверь не открывалась, не поддавалась никаким кнопкам. Это означало, что в соседнем отсеке авария, пробит борт, воздух вышел.

Modern

Потом Надежда вспомнила, что за плитой есть шлюз. Быстро надела шлем, бросилась туда.

Art Politics

– Надя, подождите. Послушайте, я скажу…



Ох, как медленно тянется время в шлюзе. Воздух высасывается, нагнетается в баллоны. Кому нужна эта скрупулезная экономия? Выключить. Дверь заклинило. Ну вот…

Гегель назвал Ахилла символом западной истории, и значит, жестокий герой, самодур и красавец — и есть надежда просвещенного человечества.

В глаза ударил свет - вспыхивающий, мятущийся. Где-то в стороне за полкилометра догорал отброшенный взрывом двигатель. Бурые скалы, словно каменные зубы, впились в тело ракеты. Где же пассажирские каюты, управление, рубка? Где люди - двадцать два человека?.. Где Вадим?..

Мир имеет политику и политиков, в точности соответствующих идеалам искусства, которое мир признает за таковое. В конце концов, политика не более чем один из видов искусства, а Платон ставил ораторское мастерство даже еще ниже, называя его просто «сноровкой».

Ничего! Ничего! Закопченная воронка, осколки стекла, оплавленный металл, крошево стали и пластмассы…

Искусство — и так было на протяжении всей истории человечества — формирует идеалы, которые политика делает реальными. Наивно думать, будто искусство следует за политикой, так происходит лишь с заказными портретами. Но самый убедительный заказной портрет создают политики — и выполняют его в точности по заветам интеллектуалов. Перикл старался походить на скульптуры Фидия статью и решимостью, а не наоборот; Александр Великий возил с собой в походах «Илиаду», воображая себя Ахиллесом; Сталин и Дзержинский лишь осуществили на деле проекты Малевича и конструктивистов. Вы хотели мир, расчерченный на квадраты? Извольте: вот, мы, политики, сделали все, как вы просили. Политика — лишь реализованный проект искусства.

Ой, Вадим, ой, милый!

Все стало зелено, все поползло. Закрыв глаза, женщина вслух причитала, раскачиваясь. Потом почувствовала, что ее подняли и несут. Вспомнила: у Рениса ожоги, мальчик без сознания. Два человека нуждаются в помощи врача. Некогда горевать, надо оказать помощь.

Сегодняшний мир переживает торжество политики постмодернизма, то есть того типа мышления, который четверть века господствует в умах просвещенной интеллигенции. Мир (напуганный директивами двадцатого века) страстно захотел искусства без определенных критериев, философии деструкции, утверждения, которое не значит ничего конкретного. Мир захотел тотальной иронии, он захотел посмеяться над собой — и посмеялся.

Надо!

В сущности то, что произошло в последние четверть века в искусстве, а затем и в политике, является операцией, сходной с банковской эмиссией. Чтобы понизить значение основных акций следует дополнительно выпустить еще тысячи акций, и тогда они упадут в цене. Вторая книга «Илиады», содержащая список кораблей, лучшая иллюстрация подобной политики — когда собираешь в поход столь огромное число мелких царей, мнением одного, кем бы он ни был, можно пренебречь — война все равно начнется. Так поступал Цезарь, расширяя сенат, так делал Сталин, вводя новых членов в Политбюро, чтобы простым голосованием уничтожить Бухарина с Троцким. Так произошло сегодня с Европейским союзом, когда вновь избранные члены расширили понятие Европы до бессмысленных пределов — и утопили голоса Франции и Германии в хоре верноподданных славословий.

У Рениса-дяди сильные ожоги на груди, на правом боку, ушибы головы, сотрясение мозга и бред.

У Рениса-племянника сломана ключица, вывих ноги, боли в позвоночнике, высокая температура и бред.

До того как это случилось (и для того, чтобы это случилось) подобная эмиссия была произведена в интеллектуальном мире. Было введено в оборот огромное количество продукта, который назвали новым искусством, новой философией. Этот продукт — с принципиально заниженным качеством — просто затопил своим количеством искусство старого образца, подобно тому как партийцы сталинского призыва — ленинскую гвардию. Искусство нового времени было призвано обеспечить комфортное состояние обывателя: уберечь его от деклараций и одновременно оставить приятное интеллектуальное возбуждение. Это искусство никуда не зовет, ничего не утверждает, никакого фигуративного образа, упаси Господь, не предлагает, оно вообще ничего не должно говорить определенно — оно просто воплощает некую абстрактную тягу к свободе и демократии. Художник не должен написать картины, писатель не должен создать романа, философ не обязан создать философскую систему — ни в коем случае не должен, как раз наоборот! Он воплощает тотальную иронию и принцип тотальной деструкции, и писатель, у которого нет мыслей, оправдан тем, что рядом с ним художник, который принципиально не умеет рисовать: вместе они посмеются над анахронизмом утверждения, будто надо делать что-то определенное.

У племянника бред космический. Он прыгает по скалам Йо, нога застревает в расщелинах. Он твердит названия астероидов: Церера, Юнона, Паллада, Веста, Астрея. И с гордостью утверждает: \"Я знаю наизусть двести номеров, дядя Вадим. Спрашивайте по порядку и в разбивку\".

В мире, который столько лет смаковал иронию, называя ее — позицией, оправдывал отсутствие утверждения, называя это — концептуализмом, в этом мире появилась та политика, которая эти принципы довела до реального воплощения. «Мы не хотим бомбить, мы за мир, но убивать в интересах абстрактной свободы надо». Разве это недостойно выставки в Музее современного искусства? Искусство, из которого были изъяты сострадание и ответственность как конструктивные начала, не соответствующие идеалам деконструктивизма, породили политиков, которым эти качества несвойственны. Где вы сегодня найдете лидера, употребляющего всерьез слово «мораль»? Но ведь это мы сами, потребители и создатели аморального искусства, вызвали к жизни политику постмодерна. Вы хотели деконструкции — извольте! Теперь ее будет в избытке.

Никогда не спросит тебя Вадим, никогда!

Не стоит сетовать на бомбежки — посмотрите на картины у себя в гостиной. Мы ведь никогда не хотели, чтобы они теребили совесть, не правда ли? Посмотрите на дома моды и галереи современного искусства. Не стоит переживать сегодня из-за войны: вы разбомбили Ирак давным-давно — когда ходили на выставки Сая Твобли и Энди Ворхола.

А у дяди бред земной. Каждый час, каждые полчаса он возвращается на Землю. Он говорит речь на аэродроме: \"Господа, я счастлив доложить вам, дорогим землякам…\" Он рассказывает журналистам: \"Да, приключения были у нас, особенно на Ганимеде и на безымянном астероиде тоже…\" Он гуляет по аллеям с какой-то женщиной (иногда она Нора, иногда Арабелла, иногда - Лили) и говорит: \"Представь себе наше одиночество, моя милая. Блестящая точка в океане черной тьмы…\"

Hommage a

Врачебный кабинет взорвался вместе с рубкой. Операционного стола не было, не было рентгена, лекарств, инструментов, даже бинтов. Надежда вспоминала прадедовские рецепты, делала холодные компрессы, примочки из крепкого чая, кипятила в кастрюлях столовые ножи. И тем не менее она ухитрилась сделать Ренису пересадку кожи, своей собственной. Площадь ожогов была слишком велика, с оставшейся кожей он не выжил бы.

la guerre

Бредил один, бредил другой, просил пить один, просил пить другой. Одному компресс, другому примочка, одного успокаивать, другого кормить с ложечки. Нечаева металась между двумя постелями. В сутки ей удавалось поспать не больше чем два часа.



Она сумела спасти обоих. И, пожалуй, больные спасли ее. Ей некогда было думать о своей потере, мешала работа, мешала отупляющая усталость. Надежда привыкла к своему горю прежде, чем выплакала его, смирилась с ужасным положением раньше, чем почувствовала весь его ужас.

В войне много привлекательного. Война в не меньшей степени, чем мир, является состоянием, удобным обществу. Какой-то части населения, скажем, женщинам и старикам, война менее удобна, но значительной части мужчин: предпринимателям, спекулянтам, политикам, солдатам, полководцам, президентам — война удобнее. Какому-то сектору экономики удобнее мир, но никак не меньшему сектору — удобнее война. Война выполняет массу практических функций — от налаживания производства и предоставления рабочих мест до социальной стабилизации и регулирования демографии. Война предоставляет новые рынки и дешевую рабочую силу, помогает избавиться от ненужной продукции и приобрести необходимую. Если во время войны и гибнут люди, то на момент ее окончания приходится пик демографического роста. Война в известном смысле есть процесс омоложения общества. Страшно произнести, но до сих пор было именно так Старое общество, словно змея, меняет кожу, а если в старой коже и остаются тысячи и миллионы убитых, так это просто клетки, которыми организм жертвует для омоложения. Можно утешать себя тем, что обрушившись на Ирак и перебив некоторое количество ни в чем не виноватых людей, Запад поможет развитию иракского общества — и безусловно оздоровит свое.

Ренис-старший очнулся раньше, чем она предполагала, как будто усилием воли вырвался из бреда. Уже на третий день Нечаева увидела, что он сидит на постели, силится непослушными руками натянуть скафандр.

– Воды… - прохрипел он.

Помимо этого, война является методом управления. В большей степени, чем противное государство, объектом войны является собственное. Война есть самое надежное средство для укрепления закона и порядка. Большинство императоров и президентов начинали войны во избежание конфузов и осложнений в собственном отечестве. Николай II, устав от волнений внутри государства, начал «маленькую победоносную» (выражение Плеве) войну с Японией. Луи-Наполеон открывал прусскую кампанию для решения внутренних проблем, а не внешних. Так поступал Агамемнон, оставляя в своем собственном доме полную неразбериху с Эгисфом, Клитемнестрой и нервными детьми, чтобы прославиться в чужих странах. Так поступал и Саддам Хусейн, вторгаясь в Кувейт. Так делал Ельцин, начиная войну в Чечне. Так поступал Клинтон, бомбя Судан и Ирак во время Уайтуотерского процесса. Так что можно радоваться тому, что внутренние кризисы западных обществ будут преодолены. Вот еще убьем полмиллиона иракцев для их вящей свободы — и наступит счастье. Впрочем, случай с Агамемноном показывает и другие варианты развития событий.

Надежда не поняла, поднесла к губам мягкую фляжку.

Он покачал головой отрицательно.

Помимо этого, существует объективный процесс роста общества, который требует адекватного внешнего выражения. Бонапарту тесно внутри Франции, Ксерксу — внутри Персии, Сталину внутри России: общество набрало столько внутренней энергии, что требуется дать ей выход. Энергия эта, если можно так выразиться, воспитующего, назидательного характера, наподобие той, которой обладают учительницы начальной школы. Многому научить они не должны и не сумели бы — но преподают то немногое, что безусловно необходимо. Вопрос в том, что когда обладающий немногими знаниями полагает их безусловно необходимыми для остальных людей, не всегда можно быть уверенным, что речь идет об алфавите. Так подросток, выйдя из ребяческого возраста, чувствует себя готовым учить других. Поскольку большое государство — не подросток и нельзя рекомендовать ему заняться боксом вместо того, чтобы драться во дворе, войны неизбежны. Но такие войны — свидетельство развития, и нельзя этому не умиляться. Можно, разумеется, отметить, что развитие такого рода (перманентная ли революция, финансовый ли капитализм, либеральная ли демократия) носит экстенсивный характер, что такое развитие свидетельствует об известной неполноценности общества. Экстенсивное развитие, имперская политика — вещи недолговечные, как бы ни умилялись сегодняшние демократы на империю. Но поди скажи такое здоровому, самоуверенному бугаю, обуянному свободолюбием. Когда Ахилл возмужал, он отбросил предметы праздной роскоши — и потянулся к оружию. А книга была бы этому головорезу ни к чему.

– Воды? Еды? Сколько? На сколько хватит припасов? - спрашивал он,

– Не беспокойтесь, надолго, ведь наш отсек автономный, - сказала Надежда.

Помимо сказанного выше, война — катализатор этических ресурсов. На войне человек проявляет свойства, невостребованные мирным временем: храбрость, волю, жертвенность. Конечно, пожарные проявляют храбрость на пожаре, бизнесмен выказывает волю, продавая негодный товар, домашние хозяйки демонстрируют жертвенность, прощая мужьям измены. Но это довольно низкий процент использования заложенного в человечестве героизма. Редкому менеджеру среднего звена придет в голову отдать жизнь за топ-менеджера, а отдать жизнь за командира — явление на войне обычное. Герои делаются примером для нации, нормативы поведения в обществе становятся выше. Можно ожидать, что резня мирного населения пополнит пантеон героев и обогатит парковую скульптуру. Скульптурные ансамбли греческих храмов были бы невозможны без Троянской войны. Можно, конечно, сказать, что военная героика никогда не давала примеров высокого гуманистического искусства, а только лишь манипулятивного и декоративного. Ничто из созданного в мировой культуре (за исключением эпоса, разумеется, который не знает морали) не прославляет войну — но становится сколь-нибудь значимым, лишь ее отвергая. Можно было бы сказать, что колоссы Третьего рейха, сталинские монументы и современный американский кинематограф — это крайняя, оскорбительная пошлость. Общественная этика, гальванизируемая угрозой и войной, — она не вполне этика, или, точнее сказать, это некая служебная этика, что, согласитесь, звучит нелепо. Как сказал великий гордец Унамуно, обращаясь к Франко: «Vensen no se convenser», победить — не значит убедить. Но разве потребна эта христианская мораль античному герою? Ахилл бы рассмеялся, скажи мы ему, что его образ, воспетый Гомером и Гегелем, сегодня вызывает отвращение.

Для безопасности все космические ракеты разбивались на герметические отсеки. В каждом имелись баллоны с кислородом, запас пищи, аккумуляторные батареи. Каждый отсек был окружен кроме того баками с водой. Вода служила топливом и одновременно - противометеоритной броней.

– Оранжереи смотреть… помогите…

– Лежите, я сама схожу.

Помимо этого, война показывает, что в мире нет случайного. Даже если повод для войны нелеп (Менелай вспомнил об ушедшей жене спустя десять лет после ее ухода, Ксерксу приснился вещий сон или Буш заигрался в Черчилля), ясно, что речь идет о серьезном деле: пора менять карту Востока, цивилизованный западный мир только этим и занят. Можно бы, разумеется, к этому прибавить, что случайность и закономерность в истории описывают не только непосредственные нужды завтрашнего дня. Цепь связанных меж собой явлений легко проследить по троянским событиям — и нельзя сказать, что все они были желанны ахейцам или тому же Ахиллу. Современная западная цивилизация, как и гомеровский герой, — могли бы, подобно Робинзону Крузо, составить таблицу хорошего и плохого, что приносит история в виде закономерных случайностей. Вероятно, все эти случайные закономерности расписаны в истории, но всякий раз поражаешься, как же одно вытекает из другого. Чванливый Менелай уезжает надолго, Парис крадет Елену (плохо), ахейские цари приводят огромное войско под стены Трои, чтобы убивать мирных людей (хорошо), гибнет Патрокл и много иных воинов (плохо), Ахилл убивает Гектора (хорошо), немедленно после этого Ахилла убивает Парис (плохо), ахейцы врываются в город и вырезают семью Париса (хорошо), троянец Эней ускользает от расплаты, становится героем римской поэзии, и Рим неумолимо поглощает ахейскую культуру (плохо).

– Сейчас…

Знать бы, на каком этапе вовремя остановиться в этой череде связанных случайностей. Но Ахилл останавливаться не хочет — он умеет переть вперед, как танк, этим и интересен.

Только чтобы успокоить больного, Нечаева надела скафандр и вышла наружу.

Обычное межпланетное небо: блестки, искры, огоньки, такие многочисленные, что даже созвездий не узнаешь. Рисунок ярких звезд теряется в гуще неярких.

Также положительным следствием войны является чувство стыда, которое приобретает самодовольное общество, сделавшись виновником чьей-то смерти. Это чувство неизбежно появится, потому что человеку нельзя убивать другого человека, сильному не разрешено бить слабого. Это такого рода стыд, такого рода раскаяние, которые не заглушить в себе посылкой гуманитарной помощи в Россию или абортивных таблеток в Африку. Это стыд, прожигающий нутро, не дающий дышать, стыд за то, что уже непоправимо. И если общество людей сытых и живущих в тепле испытает стыд за то, что лишило жизни человеческие существа, это пойдет ему на пользу — потому что только возможность испытывать стыд и делает человека человеком.

Небольшое солнышко, - все-таки оно греет немножко, катится по черному небу, проворно набирает высоту и, словно на санках, скользит к горизонту.

Jedem

И всюду камень, камень, камень, оплавленный, спекшийся камень. Даже нет мягкого одеяла пыли, как на Луне. Это различие зависит от силы тяжести. И там и тут метеориты превращают камни в пыль, но на Луне пыль оседает, а здесь - из-за малой силы тяжести - улетучивается.

das Seine

Конечно, обо всем этом рассуждали позже. А тогда Надежда смотрела на голые камни и думала с тоской:



\"Куда занесло? Камни, камни, каменная могила! Вадим еще счастлив, он даже не почувствовал… А я похоронена заживо. Мне тут жить и мучиться надо. Надо!\"

Трудное для цивилизованного гражданина дело — сочувствие варварам. Можно понимать, что лидер просвещенного человечества зашел далеко, но испытать сочувствие к лидеру дикарей не получается. Александр Македонский, конечно, завоеватель и убийца, но европейцу легче ассоциировать себя с ним, чем со скифами. А что, спрашивает себя европеец, скифы были очень уж хорошие? Вот если Ксеркс нападает на Грецию, мы испытываем другой набор чувств. Одно дело — ехать в интербригады в Испанию, совсем другое — сражаться в Сербию. Спрашиваешь себя: ну и какого черта я буду защищать эту сволочь Милошевича или этого сатрапа Саддама? Сравним ли мы Цезаря с Чингисханом? Если бы генеральным секретарем ООН был Гегель, он бы, конечно, не допустил подобного сравнения. Лучшая часть человечества (его цивилизованная часть) старается гарантировать, чтобы мандат на убийство себе подобных получало только по-настоящему прогрессивное общество, и цели убийства должны быть высоко моральны.

И вдруг она увидела ручеек. Вода на каменной глыбе? Не может быть! Но ручеек струился перед ней, обмывал черно-зеленые камни. Над водой стоял густой пар, как в зимний день над прорубью: в безвоздушном пространстве вода испарялась очень быстро.

К сожалению, все это объяснилось слишком просто: метеорит пробил один из баков, вода вытекала, только п всего. Потеряны три кубометра воды - значительная доля запаса. Еще три-четыре таких попадания, и все люди умрут от жажды.

Когда лучшая часть человечества хочет обучить менее хорошую его часть, ему приходится смириться с тем, что известное количество людей будет убито. Не все дикари принимают ту — безусловно лучшую — форму общества, в которой им предлагают жить. Они держатся за свои обычаи, иногда идут на сопротивление прогрессу, тогда их приходится убивать. Будь то колонизация Америки, уничтожение Трои или вразумление Хусейна — внедрение цивилизации влечет за собой жертвы. Лучшая часть человечества неизбежно должна спросить себя: хорошо ли, что приходится во имя прогресса убивать? Ответ давно дан.

Надо срочно принимать меры! Срочно!

Надо привести человечество к разумному управлению, или оно погибнет в войнах. Значит, требуется еще одна война, чтобы обеспечить порядок. К тому же чем цивилизованнее общество, тем меньшее число людей ему требуется убить для победы: новая военная техника сводит жертвы к минимуму. Для цивилизации является делом чести не допустить существование варварского режима. Трудно мириться с тем, что кто-то живет хуже тебя, меньше ест, больше работает. Имеет смысл убить некоторых из обездоленных, чтобы спасти остальных. Выбирать нужно не между жизнью и убийством, но между убийством варварским и убийством цивилизованным. Примечательно, что человечество рассуждает так на протяжении всей своей истории, а войны не кончаются. Возможно, что теперь, когда достигнуты новые вершины в науке и технике, эта логика наконец себя оправдает. Осталось убить совсем чуть-чуть людей, и наконец-то все организуется. Надо учесть также, что если оставить худшую часть человечества без вмешательства, дикари сами себя убьют или так или иначе, но рано или поздно помрут.

Она вернулась к Ренису. Сказала ему правду, не пощадила больного. Вопрос стоял о их жизни, надо было решать.

– Укрепляющего, - попросил Ренис.

Остаются вопросы технического свойства; например, лимит жертв при достижении благородной цели. По всей видимости, число убитых во имя лучшей жизни не должно превышать число оставшихся в живых; вероятно, следовало бы договориться о максимально допустимом проценте. Скажем, 10 % населения варварской страны — это допустимая для убийства цифра, если речь идет о благе целого народа. Или все-таки пятнадцать процентов? Или пятьдесят? При захвате территорий варваров, разумеется, происходят пожары и прочие деструктивные катаклизмы. На сколько допустимо разрушить землю, которой собираешься принести порядок? Процентов так на двадцать-тридцать? Или до основания — чтобы дать больше подрядов цивилизованным строительным компаниям?

Аптечки не было, пришлось дать из кухонных запасов коньяка. Малиновое от температуры лицо Рениса покраснело еще больше, усилился лихорадочный блеск в глазах. Но сил прибавилось. Ренис сумел натянуть скафандр, с помощью врача выбрался наружу. К счастью, ходьба на астероиде не требовала больших усилий. Как будто невидимый парашют держал под мышки, медленно и осторожно опускал на камни. Минуты три длился каждый шаг - гигантский шаг в триста метров длиной. На пятом шаге Надежда пролетела над пропастью и заметила глубокую нишу - настоящую пещеру. Именно это им было нужно.

Просвещенному обывателю не хочется думать, что он воюет. Он, конечно, знает, что где-то там, в Руанде, что-то такое было, что сербы что-то не поделили с албанцами и их надо было поставить на место, но все это крайне далеко и почти недостоверно. Война это что-то очень неприятное фашисты, вот те — да, воевали. А мы нет. Так, например, в последние годы Америка приучила мир, что бомбежки Ирака и война — это принципиально разные вещи. Война — это дело серьезное, а бомбежки Ирака — будничное, рутинное дело. Война бывает на худшей половине человечества, на лучшей лишь обсуждается, как бы с ней военными методами покончить. Благодаря тележурналистике и газетам война стала абстракцией, с которой сживаешься так же, как с налогами — неприятно, но привыкаешь не замечать.

– Перетаскивать будем, - сказал Ренис.

Сил у него было немного, работать пришлось Надежде. Она разъединила автономный отсек на части: помещение отдельно, баки отдельно. На Земле каждая часть весила бы три тонны, а на астероиде - тридцать килограммов. Не так много. Но для женщины и тяжелобольного - груз немалый.

Однако убийство всегда конкретно. Вот ходил теплый человек, а теперь лежит окоченевший. Ему, вероятно, плохо жилось в его варварской стране, но он был живой, а вот теперь — не живет больше. В Руанде некий абстрактный бельгийский чиновник (подозреваю, начитавшийся Леви Стросса) разделил народ на два племени — тутси и хутту. (Вообще-то народ Руанды на племена не делился — слово «тутси» обозначало человека, у которого больше пяти коров, а слово «хутту» — человека, у которого коров меньше). Желая применить абстрактно-цивилизованный подход к проблеме, колонисты внедрили конкретный классовый принцип; затем отпечатали и выдали паспорта, удостоверяющие, что сын и отец — разной крови. В 1994 году племя хутту убило более одного миллиона тутси. Представители ООН были осведомлены, воины в голубых касках охраняли посольства. Впоследствии мир решил вмешаться и осудить геноцид. Знаете, сколько человек было привлечено к суду? 140 (сто сорок). А сколько было осуждено? 10 (десять). А убили, обратите внимание, более миллиона народа.

Вес уменьшился, однако сохранилась масса, у каждого бака осталась трехтонная инерция. С удивительным упрямством грузы хотели двигаться только по прямой и с равномерной скоростью. Баки легко было приподнять, но повернуть на ходу - невозможно. Легче было сталкивать их по склону, но на каждом бугре приходилось менять направление, подкладывать камни, рычаги. За короткий двухчасовой день не удалось пройти и половины пути до пропасти.

Почему натовские войска вовремя не были введены, это даже не вопрос. Вот уж земля, не представляющая никакого интереса — ни как стратегический пункт, ни как источник ресурсов, ни как геополитический фактор. Нести бремя цивилизации в совсем уж Богом забытые места не рационально: внедрили в Руанде паспортную систему, постарались для них — и что же, впрок? Хоть бы у них там нефть была, что ли. Или хоть какой аллюминиевый карьер. Интересно другое: разве так называемая «мировая общественность» была иной во время геноцида в Руанде? Она, обеспокоенная судьбой чеченцев и косоваров, режимами Саддама и Милошевича, где она была? Или существуют две разные «мировые общественности», и они несут вахту попеременно?

Потом наступила смоляная тьма - двухчасовая астероидная ночь, два часа вынужденного отдыха, Ренис заснул, обессиленный, но как только вспыхнул день, - проснулся, как будто в мозгу его дежурил часовой. И новый день пришел - два часа толчков, прыжков и усилий. И новая ночь. На третий день (астероидный) они начали опускать первый бак в нишу.

Ответ, видимо, следующий: за цивилизационные абстракции варвары должны платить конкретную цену — логика примерно та же, как и при обмене «огненной воды» на жемчуг. Цивилизация возмущается, когда обмен не состоялся, когда туземец торгуется, а если обмен состоялся, все в порядке, говорить не о чем. Примеров сколько угодно. Обида Менелая — некая абстракция, а судьба Гекубы — вещь конкретная. Скажем, религиозность Буша и Блэра, крестовый поход Запада против исламского фундаментализма — это абстракция, а бомбежка Ирака, светского государства, не имеющего отношения к фундаментализму, — вещь конкретная. Или поиски оружия массового поражения — это некая абстракция, а бомбежка Багдада, где в любом случае оружия не изготовляют, есть оно в Ираке или нет, — вещь конкретная. Рамсфельд упрекает Ирак в скрытности касательно абстрактных арсеналов — но не применяет самый простой довод: ведь это он сам, конкретный Дональд Рамсфельд, в 80-е годы продавал Ираку оружие, вооружая его для войны с Ираном, фундаменталистским государством. Греки называют троянцев коварными и лживыми — это абстрактное определение азиатского характера, а Троянский конь — вещь конкретная. Все это лишь на первый взгляд нелогично — как раз очень логично, просто это логика цивилизации. Отдавать обещанный миллиард долларов за голову Милошевича не нужно: ведь сербы уже получили демократию.

Троса не было, на кухне оказалась только бечева. Но тридцатикилограммовый груз она должна выдержать. Обвязав бак, Надежда спустила его в пропасть. Ренис сидел на баке верхом - незаметный добавочный груз. Поравнявшись с нишей, он осторожно, учитывая ничтожное притяжение, спрыгнул в нее, ухватился за бечеву и втащил бак за собой. Такие акробатические номера можно было выполнять только в мире малой тяжести.