Лариса судорожно вздохнула и посмотрела на скомканную черную ленту у себя в кулаке, а потом на них, как будто просыпаясь.

– Я… я не знаю. Да. Действительно. Где же его машины?.. Ну, «Аваланч» наверняка в гараже остался, он на нем на работу не ездил.

– «Аваланч» – это такой огромный американский джип с открытым кузовом, – объяснила Маня Алексу, который ничего не понимал в машинах и за рулем никогда не сидел. – Очень удобно на охоту, на рыбалку. Медведя там в кузове возить, бобров всяких!..

– Сергей Балашов возил в кузове медведей?.. – удивился он.

Лариса вдруг улыбнулась:

– Медведей не возил, а на рыбалку ездил. Это у него с детства еще! Он же на Волге вырос. И каждую весну в Астрахань ездил. Дружил с тамошним губернатором, и тот его приглашал. Мне кажется, Сережа с ним только из-за рыбалки и дружил, хотя губернатор – человек хороший.

Почему всех мужиков непременно тянет на рыбалку и непременно в Астрахань, подумала Маня. Вот и полковник Никоненко собирался! Один только Алекс Лорер никогда ничего не ловил, не удил, ни в кого не стрелял и никуда не нырял.

– Я понял. Машина для перевозки медведей в гараже. А вторая?.. Кстати, какая?

– «Кайен».

Алекс вопросительно посмотрел на Маню, и она послушно затянула:

– Это такой спортивный кроссовер, городской, конечно, но…

– Маня, я не знаю, что такое кроссовер.

– Святые угодники! Это тоже в некотором роде джип, только гораздо легче, спортивный, его производит знаменитая автомобильная фирма «Порше». Специальная машина для очень богатых мальчиков и девочек. Взрослые на таких не ездят, неприлично.

– В тот день, когда его убили, он приезжал на работу на ма– шине?

– Он каждый день приезжал на работу! И именно на машине!..

– Его привез водитель или он сам за рулем сидел?

Лариса подумала немного.

– Олег его привез. Совершенно точно! Олег, когда подъезжает, всегда мне звонит, говорит, что через пять минут они будут. В тот день он звонил. А что такое? Почему вы спрашиваете?

– Как мне найти этого Олега?

Лариса пожала плечами:

– Очень просто. Я дам вам телефон. А хотите, сначала сама ему позвоню, чтоб у него лишних вопросов не возникло. И он с вами поговорит. Хотите?

– Хочу, – сказал Алекс.

– Маня, зачем он спрашивает? Вы знаете что-то… об убий– стве?

– Пока не знаю. Пока еще только пытаюсь узнать. Кто, кроме вас, был в свите Сергея Балашова? – продолжил Алекс.

– В свите? – Лариса улыбнулась. – Постоянных всего несколько человек. Вот мы с Олегом. Я пришла на работу лет десять назад, Сережка тогда только-только начинал. Олег… почти пять. Анечка у нас года три, наверное. Я могу посмотреть поточнее, если вам это важно. Она помощник и по совместительству гример. Очень славная девочка.

– И все?

– Есть еще люди, что работают на программе, и все они некоторым образом свита!.. Но лично на него работали мы втроем. Мы всегда вместе во всех командировках, на всех мероприятиях. Олег возил и охранял, я составляла расписание и всякие договоры, Анечка отвечала на звонки, грим делала, чай заваривала, костюмы гладила. Вот в Череповец вместе летали! Только на той неделе вернулись.

– Не смейте рыдать, – приказал Алекс.

– Не буду, – быстро сказала Лариса.

– В день убийства вы уехали раньше Сергея или позже?

– Раньше. Я в парикмахерскую поехала…

– Сергея с работы забирал водитель?

– Я не знаю, Алекс. А вы думаете, его убил кто-то другой? Не тот, который… в багажнике его нашел?..

– Вы назначаете все его встречи?

Она пожала плечами.

Еще позавчера она жила трудной, напряженной и нервной жизнью пресс-секретаря «звезды» и «знаменитости».

Она договаривалась об интервью, читала тексты – в основном очень глупые, повторяющиеся или противоречащие друг другу. Она внимательно, как коршун за зайцем, следила, чтоб в газеты или в Интернет не просочилось что-нибудь неподобающее, например его фотографии в плавках или подшофе. Она «выпасала» «нужных» людей и потихоньку сводила их с Сергеем – для работы, чтобы приглашали туда и сюда, чтобы звали его проводить какие-нибудь статусные мероприятия, например концерт в Кремле, посвященный Дню Победы или Дню милиции. Она всерьез переживала, когда милицию переименовали, так что же теперь они будут вести? Концерт, посвященный Дню полиции?!

Она так и думала – «мы». «Что мы теперь будем вести?» Хотя, понятное дело, она сама никаких концертов не вела, волновалась за кулисами, держала наготове термос с зеленым чаем и удобные разношенные мокасины, в которые он сразу мог сунуть уставшие от концертных ботинок ноги.

Она так и говорила – «мы»! «Мы поедем, мы подпишем, мы согласны на интервью». Хотя подписывал и соглашался он, Сергей, а вовсе не она!..

Она моталась с ним по командировкам и уездным гостиницам. Зевая до слез, по ночам исправляла договоры. Она получала за него наличные деньги там, где договорами было никак не обойтись, и потом, трясясь от страха, везла упитанные пачки в сумке, чтобы отдать ему все до копеечки, и очень радовалась, что он молодец, денежек так много зарабатывает!.. Она точно знала, что он любит на завтрак, что читает в самолете, где именно следует покупать ему джинсы, а где трусы. Собственно говоря, трусы и джинсы в основном она и покупала. Ему все некогда было!..

Она проклинала свою жизнь, такую трудную и неудобную. И его тоже проклинала – с его подружками, дурным характером, неврастенией, таблетками от бессонницы и от желудка, ночными звонками, жалобами, ссорами с мамой, ссорами с журналистами, ссорами с начальством!.. Она несколько раз всерьез порывалась уйти от него, и он всегда останавливал ее, хотя только они двое знали, как устали от вечной нервотрепки, неразберихи и друг от друга!

И вдруг он взял и ушел. Он ушел от нее, а она все бы отдала, лишь бы успеть его остановить.

Не успела.

И теперь оказалось, что жизнь, которую они прожили вдвоем, была прекрасна.

Прекрасна каждую минуту!.. И когда ссорились, и когда проклинали себя и свою чудовищную работу, и когда спешили и опаздывали, сваливая вину друг на друга. И когда закрывались телевизионные программы, которые он вел, и когда открывались вновь и нужно было торчать в студии сутками и неделями! И когда напивались в стельку и плакали пьяными слезами о том, что не сбудется никогда – а ведь могло бы, могло!..

Это была молодая, стремительная, увлекательная жизнь, и казалось, что она не кончится никогда.

А он взял и ушел от нее. Позавчера. А она не спохватилась и не смогла его остановить.

Какое гнусное слово – позавчера!.. Как будто кто-то ковыряется в ране.

– Лариса, вы слышите меня? – спросил Алекс.

Она покачала головой – нет, не слышу.

– У Сергея были назначены какие-нибудь встречи на тот вечер?

– Нет. Он собирался сюда. Здесь же была… вечеринка!..

– А если б ему неожиданно кто-то позвонил, он поехал бы?

– Да нет, нет! Вы не понимаете!.. – Лариса сердито заправила волосы за уши. Уши моментально оттопырились, как у маленькой. – Все его расписание у меня. Оно составляется за неделю, по-другому никак не получается. Он живет в графике!.. Все звезды так живут. В воскресенье я ему звоню и говорю, что у нас в понедельник. Во сколько грим начнется, во сколько студия, во сколько мотор, какие темы. С кем он встречается после записи и где именно. Я старалась всех собрать в одном месте, чтобы по Москве не мотаться, вы же знаете, какие пробки. Когда последняя встреча заканчивается, я ему говорю, что у него завтра. И так каждый день… Было.

Алекс подумал немного.

Он ведь всерьез считал, что ему не хватает свободы. Но оказывается, был свободен, как весенняя бабочка-капустница! Лети куда хочешь или куда ветер понесет. Его собственная несвобода заключалась только в необходимости время от времени звонить Мане и успеть на самолет в Париж. Ну, написать очередной роман. Но он был уверен, что ему не хватает свободы, и собирался за нее бороться, и даже уже начал сражение, и уже как будто был близок к победе!..

Сергей Балашов, национальная телевизионная звезда, был закован в цепи с головы до ног, какая там свобода!.. И не собирался за нее бороться?.. Или все же собирался?..

– А если у него свидание? Или нужно к зубному врачу?

– Тогда я ставила в график свидание или зубного врача.

– И ехали с ним?

Лариса посмотрела на него исподлобья:

– К врачу да. На свидания он ездил один.

В тот вечер, подумал Алекс, Сергей Балашов так и уехал – один. И его убили.

Должно быть, теперь-то уж он свободен.

Всю дорогу он рисовал себе всякие картинки преступления, как бы прикидывая, насколько они могут быть реальными. Ничего не складывалось в голове – слишком мало он знал Сергея Балашова, слишком много оказалось деталей, слишком странным было убийство. Труп в багажнике, как в кино!..

– Алекс, просыпайся.

Он открыл глаза, и тут вдруг оказалось, что Маня привезла его к порогу его собственного дома.

Двигатель урчал, приемник пел. Кажется, это уже было сегодня. Очередной круг замкнулся.

– Он был хорошим человеком? Этот твой Сергей?.. – спросил он.

Маня перчаткой смахнула со щитка пыль. Остался след.

– Он был очень хорошим ведущим, – сказала она. – Это я точно знаю. Сергей Балашов да Андрей Малахов, а больше никого и нет.

– За что его могли убить?

Этого Маня не знала, и некоторое время они сидели молча, рисуя в голове картинки, каждый свои.

– Почему ты перестала писать, Маня?

– Тю!.. – Она вдруг вся ощетинилась. – Тебе изложить в хронологическом порядке или в алфавитном? И ты дашь мне хороший совет по преодолению кризиса! Или, может, мне сходить на специальный тренинг? Это очень модная штука – ходить на тренинги!

Все это было ему на руку – она не хочет с ним разговаривать, и хорошо, не станет же он приставать!.. Он не хочет и не может за нее отвечать, что бы там ни придумывала Анна Иосифовна! В конце концов, попытку «поговорить» он сделал, этого достаточно.

…Достаточно для чего? Для того, чтоб не чувствовать себя свиньей? Это ложь. Именно свиньей он себя и чувствовал.

– Поднимись ко мне.

– Спасибо за приглашение, но у меня еще полно дел.

– Маня, не дури.

– Алекс, – сказала она твердо. – Я очень от тебя устала, правда. Ты меня замучил.

– Я тебя не мучил. Ты все выдумываешь.

Она тут же согласилась:

– Тебе видней. Давай. Пока.

Он ненавидел эту ее манеру – соглашаться. Если бы она закатила скандал, потребовала объяснений, затопала ногами или сделала еще что-то простое и понятное, он с чистым сердцем послал бы ее к черту, и она оказалась бы виноватой. Во всем.

Вот чего ему хотелось – оставить виноватой ее, а самому уйти целехоньким! Весь его прошлый опыт говорил о том, что это очень просто, следует только нажимать на нужные клавиши, не путать нот, и пьеса зазвучит именно так, как надо пианисту.

С Маней такого не получалось никогда. Она наотрез отказывалась… звучать так, как ему нужно, и путала все ноты, и вызывала какофонию, и получалось, что пианист фальшивит! Именно пианист, и никто другой.

Алекс терпеть не мог фальши.

– Маня, я вовсе не предлагаю тебе романтический ужин, – сказал он, чтобы все-таки как-то ее уязвить. – Мне нужно, чтобы ты кое-что выяснила у этого своего полковника, а говорить об этом в машине неудобно. Или ты больше не собираешься спасать Берегового?..

При упоминании романтического ужина она немножко дрогнула, но тут же взяла себя в руки.

…Деловое партнерство так деловое партнерство, пусть будет так. Хотя это очень глупо и слишком трудно.

В тесной квартирке было очень чисто – должно быть, мать заезжала перед его приездом. Чемодан стоял посреди комнаты. Маня осторожно обошла чемодан и села в кресло.

Алекс с досадой пнул чемодан, он поехал и ткнулся в стену. Было слышно, как во дворе дети, соскучившиеся по весне, играют в мяч и катаются на велосипедах по едва оттаявшим дорожкам, отчаянно трезвоня в звонки.

– Я не знаю, что говорить, – неожиданно для себя признался Алекс.

Маня посмотрела на него:

– А я не знаю, как тебе помочь.

– Мне не нужна твоя помощь!..

Она пожала плечами и повторила:

– Тебе видней.

– Маня, мне просто необходим… перерыв, понимаешь? Я так не могу. Я все время думаю о тебе, звоню тебе, жду тебя, сплю с тобой, просыпаюсь с тобой. Это перебор.

– Перебор, – повторила она, и губы у нее дрогнули. – Вот в чем дело!.. Перебор. Это ты хорошо придумал, Алекс.

Он был уверен, что она все же заплачет, или затопает ногами, или кинется ему на шею – сделает нечто простое и понятное, и это простое и понятное освободит его от всего, что он нагромоздил на них обоих!..

Но Маня Поливанова бодро поднялась из кресла, прошагала к нему и потрепала по плечу дружески-пионерским жестом.

– Ты не думай, – сказала она, и за стеклами очков он увидел ее близорукие глаза. – Я не буду к тебе приставать. У меня в жизни уже был… перебор.

Еще секунду она смотрела на него так же близко, и в голове у него очень медленно прошла мысль, что вот сейчас, сию минуту, он сделал нечто ужасное, убийственное, непростительное. Прошла и осталась в отдалении, поджидая, когда он наконец-то поймет.

Именно сейчас, только что, у него на глазах все изменилось. Все его игры с самим собой – и с Маней! – перестали быть играми.

Ничего не вернется никогда, слышишь ты?..

С этой секунды ты снова один, как был когда-то – всегда, всегда!.. Тебя отпустили, ты же понял это, да?.. Ты больше не нужен. Надежды нет.

Ты упоительно, волшебно, стопроцентно свободен.

Перебор.

Она не станет больше ждать твоих звонков, сходить с ума от ревности и беспокойства, мыть тебе голову и приносить в ванную шампанское – просто так, для радости жизни. Она не станет бегать за тобой по квартире с чистыми джинсами – Алекс, на этих пятно, на самой заднице, переодень немедленно! – и звонить твоей матери, когда ты об этом забываешь. Она не станет больше привязываться к тебе с кино или ужином в ресторане, куда тебе решительно не хочется идти. И слушать разглагольствования о несовершенстве мира или о том, что ты плохой писатель, не станет тоже.

Она ободряюще потрепала тебя по плечу. Ты ни в чем не виноват, дружище, вот что она имела в виду.

Радуйся теперь, у тебя все получилось. Ты свободен, и ты ни в чем не виноват.

Должно быть, лучше умереть, как Сергей Балашов, чем получить такую свободу.

Если б Маня еще секунду, одну только коротенькую секундочку посмотрела ему в глаза, он бы схватил ее в охапку, прижал к себе, стал бы тыкаться носом в душистую прохладную щеку, ныть, скулить, объяснять, как он несчастен и как она, Маня, во всех его несчастьях виновата.

Но Маня все же оказалась сделана не из железобетона, и нервов – стальных канатов, как у Митрофановой, у нее не было!

Она опустила ладонь – прощальным, последним движением скользнула пальцами по его руке, – улыбнулась очень лихо и вернулась в кресло.

– Итак! – громко сказала она. – Что именно я должна узнать у моего друга полковника Никоненко в рамках спасения несправедливо заключенных из-под стражи?

Все, понял Алекс. Вот теперь точно все.

Перебор.

Но ему уже некуда деваться. Это его собственная, личная игра, ставшая вдруг реальностью.

Он потер лицо и вяло удивился, что так зарос. Надо бы побриться. Впрочем, какая теперь разница.

– Будешь виски, Маня?

– Я за рулем.

– А, – вспомнил он. – Ну да.

Он налил себе примерно полстакана, махнул, как воду, налил еще и сел на диван. Диван был огромный, и он на нем – совершенно один, как муравей. Или как безмозглая бабочка-капустница. Лети куда хочешь, никому нет дела.

Раньше Мане было до него дело, но та Маня куда-то исчезла. Испарилась.

Перебор.

– Нужно узнать, где машина, на которой Балашов приехал в Останкино, – заговорил он, с трудом вспоминая слова. – Если осталась на стоянке, значит, Сергея кто-то оттуда забрал, о чем не знает эта… как ее… пресс-секретарь Лариса. Спроси Никоненко, можно ли посмотреть записи с камер наружного наблюдения. Их в телецентре наверняка полно. Может, там есть запись, где Сергей выходит и садится в машину.

Маня кивнула. Ему показалось, что она сейчас начнет за ним записывать, и от этой мысли его чуть не вырвало.

– Еще вот что. Делай что хочешь, но с Береговым нужно увидеться. Я не знаю, разрешено ли это правилами, но думаю, твой полковник это сможет устроить.

– Сомневаюсь я что-то.

– У Берегового надо выяснить, как он провел тот день по минутам, понимаешь? И все проверить – где он оставлял машину, запирал, не запирал и так далее!.. Если его машина весь день простояла во дворе издательства, а потом он прямиком поехал в поселок, значит, труп ему подложили именно в поселке! Точно не возле «Алфавита», это никак невозможно! У Берегового нужно спросить все: куда он заезжал, где останавливался, может, заправлялся!

– К Дэну Столетову точно заезжал, – сказала Маня. – Он ведь должен был забрать у него журналы!

– Это все необходимо уточнить. Поднимался он в редакцию или, может, Дэн ему сам журналы вынес! Возле редакции тоже наверняка есть камеры, и все это надо посмотреть. Попроси своего полковника.

Маня опять кивнула. У Алекса сильно стучало в висках.

– Нужно еще понять, как Сергей попал в поселок, если его убили именно там. Пришел пешком? Такое вряд ли возможно, но и в этом случае охранники на проходной видели бы его. Кто-то привез? С кем из соседей он дружил? Кто именно мог его привезти? Еще нужен список тех гостей, что были в тот вечер у Даши, и номера машин – наверняка их давали охране, чтобы пропустили. Может, Сергея привез кто-то из них.

Он допил виски.

– У Берегового выясни, что он делал двадцать минут на территории поселка. Пытай его, если хочешь.

– Я не хочу.

– Не пытай. Но он должен тебе честно все рассказать, потому что в его версии слишком много провалов! И еще.

– Да?

– Я не понял, почему так спокойна Даша.

Маня усмехнулась и выговорила тускло:

– Потому что твердо знает, что «после таких несчастий нужно продолжать жить». Вот она и продолжает. На Сережку ей наплевать. Богатых и знаменитых на ее век точно хватит. – Тут Маня запнулась немного, и Алекс поднял голову. – А она чертовски хороша собой. Создал же Бог такую красоту.

– Я не об этом. Надо быть просто редкостной, первостатейной идиоткой, чтобы даже не попытаться изобразить горе. А она не производит впечатления идиотки.

– Ты ничего не понял, Алекс! – Маня, кажется, опять собралась похлопать его по плечу, даже потянулась в его сторону, но в последнюю секунду остановила себя. – Она вовсе не идиотка.

– Тогда почему…

– Потому что она абсолютно уверена, что ей все можно. Ей все сойдет с рук – она же так… прекрасна. Она прекрасна, должно быть, с рождения, с пеленок! И уже тогда все вокруг восхищались. Она точно знает, что может и должна жить, как ей хочется, как нравится, как удобно! Она будет жить, а все остальные будут на нее любоваться и любить за то, что она столь прекрасна. Она для этого и родилась – чтобы ею восхищались, ласкали и носили на руках. Если ей что-то мешает или ее огорчает, она просто делает так, чтобы это перестало существовать. Чтобы этого не было. Смерть Балашова ей неудобна, и для нее его смерти не существует. А что тут такого? Она-то не умерла! Весь мир существует только для того, чтобы ей было приятно и не скучно. Если этого кто-то не понимает, вот, например, Лариса, это не ее проблемы. В смысле не Дашины. Те, кто не понимает, просто не принимаются в расчет. И горе изображать нет смысла. Во-первых, нет никакого горя. Во-вторых, чего ради стараться? Ради кучки его друзей и их сочувствия? Ей не нужно ничье сочувствие. Она совершенство, и она свободна.

– Свободна, – повторил Алекс и облизнул губы. Что-то они у него пересохли, после виски, должно быть.

– Как ты мог ее не понять? Ты же хороший психолог!..

Они помолчали.

За вымытыми весенними окнами мяч гулко стукался об асфальт, велосипедные звонки трезвонили на все лады, и солнце садилось, закатывалось за соседний дом.

– Да, – согласился Алекс наконец, – я психолог. Но почему она совершенно спокойна… в бытовом смысле?

– Что это значит?

– Если нет завещания и Сергей не был на ней женат, значит, она должна собирать чемоданы. Этот дом ей не принадлежит. Вскоре начнется волынка с дележом имущества, и это имущество, как я понимаю, будут делить его родственники. Она, получается, совсем ни при чем. И почему это ее не волнует?

– Почему?

– Я не знаю. Вряд ли она от Сергея Балашова переедет прямиком к Андрею Малахову или Михаилу Прохорову. Все же на это потребуется некоторое время. А она грызет яблоко, читает романы и скачет по лестнице. У нее все хорошо.

– Значит, нужно выяснить еще и про завещание, – задумчиво сказала Маня. – Я все поняла.

Зазвонил телефон. Алекс долго искал его. Маня наблюдала за ним. Телефон оказался на стойке рядом с бутылкой виски.

– Алекс, – проворковала трубка, – это Фия. Как ваши дела?

– Мои дела? – переспросил Алекс, пытаясь вспомнить, кто такая Фия, и сообразить, как его дела. – Прекрасно.

– На самом деле я просто так позвонила! – Она засмеялась. – Ну, вы уже собираетесь?

– Куда?

– В рестора-ан, ку-у-уда! Ну, мы же договаривались вчера! Вы что, забыли?..

– Нет, я не забыл, – соврал Алекс. – Конечно, договаривались. В ресторан.

– Я почти собралась, как говорится! А вы?

– И я… почти собрался.

Маня выбралась из кресла и пошла к двери. Остановилась, обернулась и помахала ему рукой.

Ничего хуже она не могла придумать!..

– Как называется ресторан?

– Алекс! Я сейчас обижусь. Он называется «Трюфель», как конфетка, такая шоколадная, в пудре. А вы что, там никогда не были?..

Маня Поливанова еще раз махнула и пропала с глаз. Хлопнула входная дверь.

На всякий случай он вышел и посмотрел. Никого не было в квартире. Он остался один.

Ресторан «Трюфель» был организован таким образом, что казалось, будто за окнами нет никакой Москвы, слякоти, вечерних пробок и темных, колышущихся от негодования и усталости, толп на автобусных остановках.

Впрочем, люди, собиравшиеся здесь, вряд ли имели отношение к толчее и пробкам, что уж говорить о весенней слякоти!..

Алекс приехал на метро и долго не понимал, почему на него косится важный метрдотель, а потом сообразил. У него были заляпанные грязью ботинки, которые, должно быть, наносили метрдотелю некое почти что личное оскорбление.

– Вас ждут?

Алекс пожал плечами. В голове у него слегка шумело – от виски, которого он выпил довольно прилично, от голода и от свалившейся на него свободы.

– Вас ждут, молодой человек? – повторил метрдотель с нажимом.

Алекс опять пожал плечами.

Он поехал на свидание исключительно от ненависти к себе и теперь всячески старался доказать, что не от ненависти, а для развлечения и свободы, но что толку доказывать!.. Он должен как-то пользоваться приобретенной свободой и вот теперь… пользуется ею в ресторане «Трюфель», где веселье началось с того, что его облил презрением метрдотель.

Алекс все про себя знал. Хуже того, Маня Поливанова, помахавшая ему рукой на прощанье, тоже знала.

Он вытащил телефон и посмотрел в окошечко.

Нет, не звонила.

…Она больше не станет тебе звонить, ты же все понял в ту самую секунду, когда освободился!

Она добрая, славная и преданная, ты знаешь ее лучше всех!

Она всегда готова была мчаться по твоему первому зову, слушать твои бредни, и ругать тебя за них, и хвалить за высокоумные мысли, и спать с тобой, и просыпаться с тобой. От одиночества и растерянности она не может больше написать ни слова, конечно, она растерялась, когда ты начал свои игры, еще бы!.. Ты оставил Маню одну с ее страхами, с ужасом перед телефоном, который больше почему-то не звонит, и отчаянием перед листом бумаги, на котором почему-то больше не получается ничего написать – катастрофа.

Зато ты, будучи благородным человеком, снизошел до помощи в каком-то дурацком детективном деле, которым она от горя занимает себя нынче, как будто именно в этой твоей помощи она нуждается.

А сегодня ты сказал ей – перебор.

– Алекс! Привет, я здесь!..

Фия издалека махала ему рукой, и, увидев этот жест, он отшатнулся, словно она собиралась подбежать и ударить его. Отшатнулся так, что почти налетел на метрдотеля. Тот посторонился.

Этот бледный и длинноволосый в нечищеных ботинках был откуда-то ему знаком, как и большинство присутствующих. Их всех то и дело показывали по телевизору или печатали в газетах. Этот появился в первый раз, должно быть, его только недавно стали печатать и показывать. У метрдотеля этот тип не вызывал ни малейшего уважения – ботинки вон какие!.. – а он привык к «приличным».

Привык настолько, что соседи по лестничной площадке в многоэтажке на улице Тухачевского с некоторых пор вызывали у него презрительную усмешку. Эти самые соседи, мусорившие во дворе, курившие на лестнице, бросавшие бычки в угол лифта, шумевшие под окнами, когда не на жизнь, а на смерть бились за свободное место для машины, были самыми обыкновенными плебеями. А здесь, в ресторане «Трюфель», за тонированными пуленепробиваемыми стеклами собирались одни патриции!..

Про плебеев и патрициев ему прочитал сынишка из учебника по истории.

Впрочем, патрициев метрдотель тоже презирал, и жилось ему нелегко.

– А вы опаздываете, как говорится! – Фия подставила Алексу руку, чтоб поцеловал. Он принял руку, но целовать не стал.

Он целовал руку только Анне Иосифовне и еще Мане Поливановой целовал – в постели, ладошку.

Фия смотрела на него и улыбалась нежно.

– А вы сегодня какой-то не такой.

Он кивнул. Разговаривать у него не было сил.

Вот прекрасное свидание. То, что нужно.

– А я книжку вашу привезла, вы же мне автограф так и не дали! Вы подпишете, да?

– Что-нибудь на аперитив? – заботливо, как мать над ребенком в рекламе овощного пюре, наклоняясь над Алексом, спросил официант.

– Виски, – сказал он. – Любой. Минеральную воду, лед и лимон.

– А вино? – Фия провела рукой по белым волосам до самых кончиков. – Вы наверняка все понимаете во французских винах! Научите?.. Вот я, как говорится, так и не научилась разбираться. Я их по вкусам не различаю. Мне кисло очень.

– Очень кисло, – повторил Алекс.

– Ну? Что вы сегодня делали?

– Я? – вдруг удивился он.

– Ну да! Я перышки чистила. По телефону болтала. Хотела в парикмахерскую съездить, но не записалась. А вы где стрижетесь? Здесь или в Париже?

Алекс, который стригся где придется, не придумал, что ответить на этот вопрос.

– Так что вы делали? Писали роман, да? Новый?

– Ездил в дом Сергея Балашова, – неизвестно зачем сказал Алекс. – Вы знаете, Фия, это очень интересно. Его никто не любил и не жалел. Его любила, по-моему, только одна женщина, но он или не знал об этом, или просто не обращал внимания. Ну, наверное, мама еще любила, но мать я не видел.

– Да его все любили, как говорится! Он же такая знаменитость! Он звезда! Его каждый день по телику показывали, а вы говорите – не любил никто!.. Вы из-за него в плохом настроении, да? Из-за того, что его убили?

– Вы очень проницательная девушка.

Фия улыбнулась ему, и опять очень нежно.

– А диски мои не послушали? Ну, где я в «Барбарисках», или сольники? Они еще лучше! А я вам все привезла! – Она полезла в сумку и стала копаться. – Все, что у меня было, собрала! Вот!..

И она плюхнула на скатерть пакет, довольно увесистый. Алекс уставился на пакет. На нем была картинка – очень красивая девушка, нечто среднее между его новой подругой Фией и Дашей, бывшей подругой покойного Сергея Балашова. Почти голая, она обхватывала руками соблазнительные груди, а соблазнительные ягодицы слегка обхватывала полоска кружев. И название магазина белья.

Фия привезла ему образчики своего творчества в пакете из магазина белья.

…Ты сам всего этого хотел. Это и есть свобода. Можно освободиться еще больше – позвонить Даше, переспать с ней. Она согласится, конечно. Ты же знаменитость европейского уровня. Про тебя журнал «Таймс» сказал, что ты «номер один», а такие девушки согласны только на «номер один». Номера «два», «три» или «восемь» их не интересуют. Впрочем, ты их тоже не интересуешь. Их интересует исключительно твой порядковый номер!..

Маня Поливанова в таких случаях говорит – Матерь Божья. Или еще – святые угодники!..

– Я обязательно послушаю, – пообещал Алекс и снял со стола пакет с дисками, просто чтобы не смотреть на красотку в полоске кружев. – Клянусь вам.

– Нет, какой-то вы сегодня странный! – Фия пожала плечами. – Если вам здесь не нравится, давайте поедем в другое место! Хотите, в «Дом на берегу»? Сейчас, конечно, пробки, но зато, – и она коснулась ухоженными наманикюренными пальчиками его руки, – мы долго будем ехать и болтать обо всем!

– О чем мы с вами будем болтать?

– Обо всем на свете! Я люблю болтать. О знакомых, например! Вы знакомы с Максимом Галкиным?

«Вот горе-то», – подумал Алекс.

«Вот тюха-то, – подумала Фия. – Сидит со своим вискарем, слова из него не выжмешь».

«Вот козлы, – подумал метрдотель про только что ввалившуюся компанию развеселых молодых людей и девушек, – опять приперлись! Теперь до ночи».

И простер им навстречу объятия.

– Господи, и она здесь! – Фия повела плечами, вздохнула, спрятала плутовские глаза и занавесилась белыми волосами. – Алекс, прикройте меня!

– Как… прикрыть? – спросил тупоумный писатель и почему-то подумал о пакете, где красавица прикрывала рукой грудь.

– Вот так подвиньтесь! Ну, еще, еще! Может, и не заметит… – Фия возилась на своем диване и производила столько суетливо лишних движений, что не заметить ее было решительно невозможно. – Нет, увидела! Вот сука!..

После чего произошло чудо. Фия засияла улыбкой – засверкали зубы, заискрились глаза, изогнулись полные, безупречно-силиконовые губы. Алекс глотнул виски и обернулся в ту сторону, куда, как от рефлектора, распространялось ее сияние.

К столику подходила пара – девушка, точно такая же, как Фия, но другая, и пожилой молодой человек в рваных джинсах, белоснежной льняной рубахе навыпуск и алых кедах, наголо бритый.

Святые угодники. Матерь Божья!

– Симоночка, лапуля моя, привет! – И две одинаковые девушки одинаково коснулись щеками друг друга, как будто обнюхались две собачки одной породы. – Федор, и ты здесь!..

– Я здесь, – согласился наголо бритый в кедах.

– Алекс, это моя подруга Симона, певица!

– Солистка, – поправила другая, но точно такая же девушка и протянула руку. – Солистка группы «Барбариски».

– А это Федор Корсаков, наш продюсер! – Фия рассмеялась мелким кокетливым смехом и прикрыла рот рукой. – То есть был нашим общим, а теперь с ним работает только Симона, а я уже нет! А это Алекс Лорер, писатель, знаменитый.

Знаменитый писатель в это время думал, какой породы эти собачки. Может, карликовый пудель? Нет, не годится, старо! Тогда тойтерьер. Тоже не годится. Порода совсем мелкая, а девушки довольно крупные.

– Здрасти, – бритый в кедах сунул Алексу руку и энергично потряс. – Я вас читал, на самом деле. Мне понравилось!

– Спасибо.

– А мюзикл не хотите поставить? Это сейчас модно!

– Я не ставлю мюзиклов. У меня слуха нет.

– Да нет, вы не поняли. Я сам поставлю, а вы либретто напишете! Мы бы денег подняли! Вы же сейчас в моде! Ваше имя на афише, и все в порядке, народ сам пойдет, даже постпродакшена никакого не нужно! Ну как?

При слове «мюзикл» одинаковые девушки одинаково насторожились, напружинились, вытянулись в струнку и теперь походили уже на собак охотничьих, а не декоративных.

– Да вы присаживайтесь, – предложил Алекс, которому надоело стоять и хотелось еще выпить.

– Нет, нет, – застрекотала солистка Симона, – нас ждут. Нас же ждут, правда, Федя?

– Федя съел медведя, – неожиданно сказал Корсаков и подмигнул Алексу. – Про либретто подумайте, ладно? Я вам телефончик запишу, и, может, поговорим?..

– Я не умею писать либретто!

– Да какая разница! Лишь бы фамилия на афише, а там уж наплевать. Вы писать будете полдня, а бабла поднимете, – и он попилил рукой по горлу, показывая, сколько именно Алекс сможет «поднять бабла». – Вот телефончик. Звоните, если надумаете!

– Алекс, – засвистала Фия, когда они отошли, – вот удача! Это же сам Корсаков! И он вот так с ходу вам предложил проект!

– Это не проект, а какая-то чепуха.

– Мюзикл! Это же чудо из чудес, как говорится! Особенно если он сам берется его ставить! Это ж будет хит!

– Я ненавижу слово «бабло».

– Вы ему обязательно позвоните! Только если будете писать, сразу обговорите гонорар и проценты! И еще солистку! Вам же обязательно понадобится солистка! Господи, это так волнительно, когда сам Корсаков вдруг предлагает что-то поставить! Люди этого годами ждут!

– Я ненавижу слово «волнительно».

– А я вам все расскажу! И помогу, как говорится! Хотя у вас наверняка есть юристы, адвокаты и всякое такое! Вы, главное, соглашайтесь! Это же так круто!

– Принесите мне еще виски, – попросил Алекс официанта.

Теперь, после визита Федора Корсакова к его столику, он, видимо, перешел в какую-то другую квалификационную подгруппу, гораздо более высокую, потому что официант все время маячил рядом.

– Вот видите, как хорошо, что мы с вами встретились! Это же судьба, правда?

– Фатум? – осведомился Алекс. – Они расстались, но так было предопределено роком!

– А мы с вами должны расстаться? – И Фия засмеялась тихонько.

– Это написано в моем последнем романе. По крайней мере, сегодня мне об этом сказали.

– Но если вы скажете Корсакову, что вам нужна какая-то определенная солистка, он должен будет к вам прислушаться! Если вы автор, как говорится, а продюсеру необходимо ваше имя на афише! Вы же выберете правильную девушку, чтобы она пела в вашем мюзикле, правда?

– Девушка пела в церковном хоре, – задумчиво пробормотал Алекс, – о всех забытых в чужом краю, о всех кораблях, ушедших в море…

Фия посмотрела на него с тревогой:

– Они там все чокнутые, Алекс!

– Где?