Сосредоточившись, сдерживая дрожь в пальцах, она четко отстукивает пятизначные группы цифр… Минут через пять спрашивает шифром: «Вы меня слышите? Прием!» — «Слышу четыре балла. Продолжайте! Прием!» Аня весело подмигивает Зине.
Принять первую радиограмму от разведгруппы, выброшенной в тыл врага, — событие не малое на радиоузле штаба фронта. Особенно если группа выброшена в Восточную Пруссию. Немедленно после окончания первого радиосеанса на радиоузле составляется акт о работе корреспондента №2165. Только в штабе знают, что корреспондент №2165 — это Лебедь. Для командующего и военсовета фронта нет ни Лебедя, ни группы «Джек». Есть разведывательные данные на штабной карте. Немногие в разведотделе знают, что Лебедь — это Анна Морозова.
Наутро у майора Стручкова впервые за последние двое суток разгладится хмурое лицо.
«Связь с группой \"Джек\" установлена», — сдерживая радость, официально доложит он своему начальнику генералу Алешину.
Передав радиограмму, Аня переключается на прием. Слабо мигает в сгустившейся темноте желтая индикаторная лампочка. Ой как шумит эфир в наушниках, прямо как балтийский прибой! Но все в порядке! Радиоузел передает условными цифрами: радиограмма принята полностью, вопросов нет. Анин корреспондент не просит, чтобы Аня повторила какую-то группу цифр. Но вот новый сигнал — у «Центра» есть радиограмма для «Джека». Аня, настроившись, строчит карандашом в блокноте. Быстро ложатся на бумагу пятицифровые группы шифрорадиограммы. Ей почти не мешают разряды и писк чужой «морзянки». Слышно по-прежнему хорошо, на 5-6 баллов. Совсем не надо переспрашивать. Нельзя пропустить ни одного знака… Наконец Анин корреспондент, отстучав сигнал конца передачи радиограммы, сообщает: «Связь прошла хорошо, с полным обменом!» Снимая наушники, передавая Зине шифровку «Центра», Аня широко улыбается, вытирает пот со лба и висков, переглядывается, счастливая, смущенная, с ребятами, с довольно усмехающимся капитаном.
А что? Бывалые радистки рассказывали ей под Смоленском, что они на долгие дни теряли связь с Большой землей по самым разным причинам! А тут такая удача с первого раза!…
— Выходит, Аня, не зря нас сюда бесплатно самолетом доставили, а? — с улыбкой шепчет капитан.
У капитана Крылатых есть все основания быть довольным.
Что бы ни случилось в будущем, «Джек» уже оправдал свое существование. Ведь каждая радиограмма, отправленная из тыла врага, с разведданными — это скупая сводка одержанной победы, большой или малой. Группе «Джек» крепко повезло: первая же радиограмма — выстрел в «яблочко». Теперь и смерть не так страшна… Готовность отдать свою жизнь ради разведданных, которые спасут жизнь сотням и тысячам братьев, — в этом, а не в головокружительных приключениях, видит капитан Крылатых сокровенный смысл своей опасной, самозабвенной профессии.
Но вдруг светлая улыбка сбегает с лица Ани. Еще не все! Рано радоваться!
Вон Зинка, развернув шифрорулон, осторожно светя фонариком, принялась за расшифровку первой принятой Аней радиограммы, переводит в слова пятицифровые группы. Вдруг Аня напутала!…
Но нет! И тут все в порядке. Капитан зачитывает наспех нацарапанную радиограмму: «Центр» поздравляет группу с удачным приземлением и предлагает безотлагательно приступить к выполнению задания.
— Зиночка! — шепчет Аня подруге. — Понимаешь, он сказал: «Связь прошла хорошо, с полным обменом!» Понимаешь?…
Так начинается работа радистки Ани Морозовой. Ее позывные звучат далеко от родных мест, в шумном, как балтийский прибой, немецком эфире, где громче всего стучат телеграфные ключи связистов ставки фюрера, где десятки вражеских радистов — под Растенбургом и Гольдапом, в Кенигсберге и Тильзите — обмениваются сведениями о ходе розыска советских парашютистов, сброшенных в ночь на 27 июля под Тильзитом.
Одновременно с актом о первом выходе Лебедя в эфир, что составляется в тот поздний вечер на Большой земле, другие акты, на немецком языке, торопливо пишутся сразу в нескольких частях радиоподслушивания и пеленгации, разбросанных в разных концах Восточной Пруссии. «Слухачи» 6-го флота люфтваффе засекают Анину рацию. На пеленгационной карте нити, протянутые из Кенигсберга и Мемеля, Гольдапа и Растенбурга, пересекаются точно в том самом месте, где в ту минуту сияющая, счастливая Аня начинает упаковывать рацию, а Шпаков ловко сматывает антенну. Зина порывисто обнимает Аню, чмокает ее в щеку, капитан Крылатых показывает ей большой палец, а немцы-радисты уже строчат рапорты, подробно отмечая все особенности ее «почерка». И целый хор голосов звучит по телефонам в штабах гестапо, СД и полиции.
С того самого момента, когда в ночь на 27 июля всю Восточную Пруссию облетел сигнал «Внимание: парашютисты!», подразделения роты пеленгации 6-го флота люфтваффе и другие части подслушивания ежеминутно днем и ночью ждали выхода Ани в эфир, чтобы засечь местоположение ускользнувшей от преследования советской разведывательной группы. И вот неизбежное свершилось.
Так Аня возобновляет неравную, отчаянную борьбу с тем самым 6-м флотом люфтваффе, чьи эскадры базировались год назад в Сеще.
Стационарные и подвижные части пеленгации и подслушивания этого флота прикреплены ко всем штабам расположенных в Восточной Пруссии армий, корпусов, дивизий, крупных гарнизонов, а у РСХА — имперской службы безопасности Гиммлера — круглосуточно работают собственные части радиоперехвата. Данные пеленгации немедленно передаются по радио, телефону и фельдпочтой в штабы СС, полевой жандармерии и полицай-президиумы: «Рация русских шпионов-парашютистов только что засечена в районе деревни Едрайен на шоссе Гросс-Скайсгиррен — Лаукнен, в квадрате…»
Наутро об этом узнают гаулейтер Восточной Пруссии Эрих Кох, командующий 6-м флотом люфтваффе генерал-полковник фон Грейм, десятки и сотни высоких и низких чинов разных служб и органов.
— Шнеллер! Скорее! Немедленно схватить русских шпионов под деревней Едрайен!…
Аня отключает питание, но капитан говорит, поглядев на часы:
— Постой, послушай-ка Москву!
В Тильзите и Инстербурге поднятые по тревоге эсэсовцы и фельджандармы уже заводят моторы грузовиков и мотоциклов, чтобы выехать на облаву под деревню Едрайен, а Аня настраивается на Москву, слышит знакомый голос Левитана. Глаза ее радостно блестят в темноте, и капитан, Шпаков и все ребята затаив дыхание нетерпеливо смотрят на нее, спрашивают, умоляют глазами:
— Ну что там, Аня? Не томи!
— Наши окружили немцев в Бресте! — скороговоркой выпаливает Аня, — Освободили Белосток!… И Шауляй! Шауляй — это в Литве, за Тильзитом! (Ребята радостно переглядываются, хлопают друг друга по плечам, по спине, тесней обступают Аню.) Освобождены Львов, Станислав, Перемышль!… Форсировали Вислу южнее Варшавы!…
Зина целует Аню в щеку.
— Спасибо, Анка! — громче обычного произносит капитан с такой благодарностью в голосе, словно Аня сама освободила все эти города. — Вроде как накормила и напоила! А теперь сматывай удочки!
Аня упаковывает свой «северок», а к леску у деревни Едрайен со скоростью не меньше ста километров в час мчатся два автофургона с радиопеленгаторными установками. На каждом, кроме водителей, — радисты-пеленгаторщики и автоматчики-охранники. Позади несутся, включив фары, мотоциклисты-эсэсовцы.
Крылатых быстрым шагом уводит группу к мосту. Через час, от силы — два сюда нагрянут немцы!… Тут не то, что в Белоруссии, где фрицы каждый божий день засекали десятки раций, но не могли и шагу ступить в партизанский край, пока не снимали дивизию-другую с фронта… Тут совсем не то.
— Ну, давай бог ноги! — бормочет Генка, выходя к опушке.
Скорей через мост!… Надо проскользнуть тихо, без шуму, чтобы и комар носу не подточил, — там, за шоссе, до самой «железки» совсем мало лесу. Если что случится — в перелесках не скроешься.
Наблюдатели на опушке — Овчаров и Целиков — докладывают:
— Все тихо. Ни души. Уже час, как проехала последняя фурманка.
Смутно темнеют каменные своды моста. Вода в лунном сиянии что кованое серебро. Аня вспоминает речушку Сещу, Десну-красавицу, дубовые уремы Ветьмы…
— Ложись! — вдруг шепчет капитан и, падая, рубит воздух рукой.
На шоссе, со стороны станции, вынырнули две темные фигуры.
Велосипедисты. Они не спеша катят к мосту. Это солдаты — пилотки, сапоги с широкими низкими голенищами, за плечами карабины. Какой черт их принес сюда? Почему едут так поздно по дороге в Лаукнен? Едут одни, за ними вроде никого нет…
— Шпаков, Мельников! — быстро шепчет капитан. — Овчаров, Целиков! Взять их! Без шума! Мы прикроем вас!
Группа захвата незаметно, стремительно и бесшумно выдвигается на указанную позицию. Четверка бежит вдоль опушки к ельнику у моста. Под ногами стелется мягкий мох.
Аня видит, как солдаты пересекают мост. Они едут совсем рядом.
Капитан, расставив локти, взводит автомат, ставит его на рожок. От черной стены ельника внезапно отделяется темная бесформенная масса. Она без звука перелетает через кювет и накрывает солдат. Напрягшуюся тишину взрывает вдруг надсадный, сверлящий уши крик. Крик ужаса. Он тут же обрывается. Капитан подползает ближе к опушке. Шаркнули кованые сапоги на шоссе, и все умолкает. Но через минуту слышится тяжелое, прерывистое дыхание, трещат сучья — группа захвата быстро приближается с пленными вдоль опушки. Впереди — Шпаков и Мельников волокут своего немца…
Капитан вскакивает. Приподымается с земли с пистолетом в руке Аня…
Из-за моста, раскалывая ночь, внезапно гремит залп. Стреляют из «шмайссеров» и винтовок. Разрывные визжат и рвутся, ударяясь о стволы и сучья сосен. Зеленые и красные трассеры прошивают черную хвою над головой. Сверху дождем сыплются иглы, ветки, кусочки расщепленной коры. Едко пахнет кордитом…
Первым падает капитан. Разведчики бросаются наземь за сосны, огонь автоматов заставляет немцев залечь. Но почему капитан упал как-то боком, задев сосенку, и лежит ничком, не двигаясь и не стреляя? Что с командиром? Что с тобой, Павел?… К нему подползает Шпаков. Аня трогает рукой еще теплое лицо.
Шпаков трясет капитана за плечо, поворачивает его на спину, расстегивает пальто — рубашка и пиджак залиты кровью.
Кровь бьет из раны тугими толчками… Пуля пробила грудь над самым сердцем.
У Ани перехватывает горло, когда она видит, как Шпаков быстро снимает с капитана полевую сумку.
— Возьми пистолет! — говорит он. — Отходи, ребята!
Аня подхватывает автомат, выпавший из рук капитана, сцепив зубы, бьет нескончаемой очередью по частым вспышкам выстрелов за мостом…
Последними, отстреливаясь, отползают Раневский, Зварика и Тышкевич.
Эта тройка знала капитана еще по Белоруссии…
Разведчики отходят, оставив на опушке двух убитых гитлеровцев.
Оставив навсегда капитана Крылатых. Хорошего, умного, смелого командира-разведчика, который так любил напевать песенку про темную ночь: «И поэтому, знаю, со мной ничего не случится…»
Зварика несет теперь автомат капитана. В диске было семьдесят два патрона. Диск расстреляла Аня. Ни одной пули не успел выпустить капитан Крылатых по врагу на своем четвертом задании…
Капитан Павел Крылатых… Родился на берегу Вятки, а погиб в двадцать шесть лет на берегу Нарве.
Дорогую пошлину уплатила группа «Джек» за попытку перейти мост на реке Парве.
Немцы долго бегут по пятам. Немцы налегке, а разведчики с тяжелым грузом. Ребята берут у радисток сумки с батареями.
Аня передает Зварике свой «TT», оставив себе «вальтер» капитана…
Немцы напирают, стреляя наугад, пуская осветительные ракеты. Их призрачный льдисто-белый свет то и дело настигает разведчиков. Когда гаснут ракеты, предельно сгущается ночная темень, приходится замедлить бег… А смерть — за плечами. Смерть — в трескотне разрывных над головой…
Аня бежит, петляя меж сосен, бежит, уходя от погони, за Шлаковым, бежит, глотая пересохшим ртом горячий воздух, и никак не может поверить, что нет и никогда не будет больше Джека.
Что же случилось у моста? Нет, решает Шпаков, капитан не сделал ошибки; такие неожиданные стычки в тылу врага — дело обычное. Или «языка» возьмешь, или свою голову отдашь…
Гибель командира — тяжкий удар по группе. Дельный, знающий был разведчик. Но ничего не поделаешь, теперь за командира он, Николай Шпаков, он же «Еж». В такие минуты, когда сваливается на плечи тяжелая ответственность, невольно оглядываешься на всю свою жизнь…
Он вырос в семье сельских учителей в деревне Запрудье на Витебщине, отличником окончил 4-ю среднюю школу в Витебске. Решив стать инженером, поступил в Московский авиационный технологический институт. Война застала его на третьем курсе. В самом начале июля сорок первого он добровольно ушел в армию, храбро дрался, стал кандидатом в члены ВКП(б). В двадцать лет командовал взводом 444 стрелкового полка 103 стрелковой дивизии, в ноябре сорок первого попал в плен, бежал, скрывался на родине от немцев. С весны сорок второго стал подпольщиком в группе Рудакова. Его называли героем витебского подполья. Будучи ближайшим помощником руководителя этого подполья Морудова, Шпаков устраивал дерзкие диверсии на железных дорогах Витебск — Орша и Витебск — Полоцк, выкрадывал оружие со складов вермахта, снабжал разведданными партизанскую бригаду Бирюлина, потом сам возглавил в Витебске подпольную группу, командовал разведгруппой под Минском… Только в июне сорок четвертого вышел он из вражеского тыла вместе с Зиной Бардышевой.
На отдыхе и переподготовке пробыл неполных два месяца… А теперь вот снова командир группы.
Эх, Павка, Павка! Ушел Павка, не попрощавшись ни словом, ни взглядом, не успев даже понять, что умирает, что убит.
Сгинул, оставив ему восемь разведчиков-десантников и немыслимо трудное задание, за которое теперь он, Николай Шпаков, в ответе.
В квадрате, засаженном в два яруса елками, группа, круто повернув вправо и назад, отрывается от преследователей. Немцы, освещая лес ракетами, уходят все дальше на север. Мельников, орудуя саперной лопатой, минирует след группы миной-противопехоткой, потом посыпает след табаком. Поразмыслив, Шпаков принимает дерзкое решение — свое первое на этом задании командирское решение: снова выйти к Парве, найти брод или лодку, в то время как немцы наверняка будут думать, что разведчики ушли на север, глубже в лес.
По пути к реке Шпаков вновь и вновь повторяет про себя в эту черную, грохочущую, вспыхивающую ракетами ночь задачу группы «Джек». Он помнит наизусть этот длинный приказ: установить контроль за железнодорожными и шоссейными перевозками; организовать систематический захват «языков»; освещать наличие и состояние оборонительных рубежей; освещать сосредоточение войск на этих рубежах; освещать намерения противника по дальнейшему ведению операций.
Для того чтобы установить контроль за перевозками, надо выйти ближе к железной и шоссейной магистрали. В этой Пруссии, как видно, придется полагаться на визуальное наблюдение, а не на показания местных жителей. И ясно, что с первоначальным планом легализации Лебедя под видом русской беженки в каком-нибудь здешнем городе — об этом мечтал Павел Крылатых, к этому поначалу готовили Аню — ничего не выйдет без документов. Этих документов нет, а чтобы изготовить их, потребуется уйма времени на то, чтобы захватить образцы и переслать на Большую землю… Нет, Лебедь, видно, так и останется лесным Лебедем. Эх, Павка, Павка, друг сердечный! Что-то ждет впереди группу «Джек»? Собственно, группы «Джек» больше нет, как нет Павки. Есть группа «Еж». Но Шпаков хочет, чтобы в честь погибшего командира группа по-прежнему называлась псевдонимом ее первого командира.
Аня хорошо понимает, что творится в Колиной душе. На ходу, в темноте, она берет его за руку:
— Ничего, Коля! Александру Невскому было двадцать два года, когда он разгромил немцев на Чудском озере. А тебе двадцать три!…
Коля с благодарностью отвечает Ане пожатием руки. Уверенно находит он на небосклоне тускло-желтый огонек путеводной звезды «Джека» — Сатурна.
На этот раз группе везет. Пока немцы разыскивают разведчиков в лесу, пока эсэсовцы мчатся на машинах и мотоциклах к деревне Едрайен из Инстербурга и Тильзита, Ваня Мельников находит на пустынном берегу Парве, на песчаной прогалине в густом ивняке старую, рассохшуюся шлюпчонку. Нет весел, но это не беда — Ваня срезает финкой молодую сосенку. Шест готов.
Но не затонет ли эта фрицевская душегубка на середине плеса?
Сначала Ваня перевозит Аню, Раневского, Тышкевича и Зварику. Остальные прикрывают переправу, лежа на берегу.
Воду, быстро наполняющую лодку, Генка вычерпывает ржавым дырявым ведерком, от которого пахнет рыбой.
— Не шуми! — говорит ему Раневский.
— Быстрей! Потонем! — торопит Мельникова Зварика, наполняя водой фляжку за бортом.
На середине залитого лунным светом плеса Мельников едва достает до дна своим сучкастым шестом. Ваня сидя орудует дрыном, цепляет им прусский месяц в черной реке. Лодку заметно сносит по течению. Вода в лодке поднимается все выше. Вот сейчас немцам появиться!… Но все кончается благополучно. Четверка высаживается, залегает лицом к речке в ивняке, чтобы прикрыть второй рейс. Ваня, вычерпав воду, возвращается за остальными. А ракеты над лесом вспыхивают все ближе, все ярче. Немцы сигналят зелеными и красными ракетами. Похоже на то, что они опять напали на след группы…
Аня лежит в кустах. Глухо колотится сердце. Ко лбу липнут потные волосы. Она снимает с головы берет, сует в карман.
Остыть бы немного. Так и кинулась бы сейчас в эту Парве.
Все в Ане онемело. Как в тот день, когда Сещу облетела весть: «Полицай Поваров подорвался на партизанской мине!» По улице поселка медленно тащилась подвода. Из-под рогожи, из-под драного, в бурых пятнах тряпья торчал разодранный взрывом сапог, другого не было. Ни сапога, ни ноги. Под колесами шуршали в грязи желтые листья, и сещинцы, глядя вслед, ворчали вполголоса: «Собаке — собачья смерть!» Как горевала тогда Аня, как страшно было ей встать на место Кости Поварова — руководителя сещинского подполья. А Павла Крылатых они даже не похоронили…
Второй раз теряет Аня командира. И сейчас, в Восточной Пруссии, не легче, а куда труднее, чем в Сеще. Уже столько погибло на войне замечательных парней, таких как «полицай» Поваров, таких как Джек. И никто, кроме «Центра», их не знает…
Погибнуть суждено миллионам парней, ровесников Ани, но немногие уйдут с таким боевым счетом, как у Кости и Павла…
Аня достает пистолет капитана и крепко сжимает его в руке. Меняя при лунном свете обойму, она не видит красной точки предохранителя, — из глаз льются теплые, соленые слезы.
Так ни разу на своем последнем задании и не выстрелил из «Вальтера СС» капитан Павка Крылатых…
Рядом, ведя наблюдение, шепотом переговариваются ребята.
— Не пойму, — говорит Генка, — искали нас те немцы или ненароком там оказались?
— Может, Аню запеленговала какая-нибудь ближняя часть? — гадает Зварика, срезая финкой прутья лозняка. — Эх, зря капитан велел последние известия слушать!
— Зря или не зря — этого мы никогда не узнаем, — со вздохом заключает Раневский.
Ваня Мельников последним вылезает из лодки. Если развернуть лодку носом по течению и вытолкнуть на середину плеса, то ее подхватит течением, унесет в Лаукне, и, если не прибьет к берегу, к утру выплывет она в залив Куришес Гаф.
Но у Вани Мельникова иной расчет — самое лучшее для группы «Джек», чтобы лодка, набрав воды, затонула. И Ваня, выхватив финку, продырявливает днище… Зварика, соорудив веник, заметает следы на песчаной отмели.
Группа «Джек» спешит на юг, шагает мрачным бором. Во фляжках тихо булькает вода. На вкус она чуть отдает бензином и соляркой. Для разведчика ясно — вверх по течению реки Парве стоит моторизованная, а то и танковая часть. Остается посмотреть по карте, мимо каких населенных пунктов протекает Парве…
Разведчики уходят в глубь сосновой чащи, а за рекой гудят, тарахтят моторы — это мчится из Тильзита моторизованный отряд эсэсовцев к городку Гросс-Скайсгиррен. Через считанные минуты они будут стоять над недвижным телом Джека и рассматривать при свете мотоциклетных фар его застывшее лицо…
Утром в далекой вятской деревне Выгузы старая, седая женщина пойдет с коромыслом по воду. Ей встретится у колодца почтальонша на велосипеде, и шестидесятилетняя седая женщина тихо, со страхом и надеждой спросит, нет ли весточки от сыновей.
У Евдокии Яковлевны пятеро сыновей на фронте.
«От сынов-то ваших? — скажет почтальонша. — Нет, ничего нет, а газета веселая! Кучу городов наши взяли — Брест, Белосток, Львов…»
А Павка в тот день будет лежать на каменной плите в морге тильзитского гестапо.
А генерал армии Черняховский и его помощники будут думать, как поскорее и с наименьшей кровью разгромить дивизию, чью скрытую передислокацию раскрыла группа «Джек».
К утру девушки совсем выбиваются из сил.
— Ти-ти-ти-та-та! — подбадривает их Шпаков, — «Идут радисты!»
В сером свете утра Аня видит на своих ладонях запекшуюся кровь командира.
Аня переводит взгляд на Шпакова, внимательно приглядывается к нему. Широкий, чистый лоб под шапкой густых русых волос, раздвоенный сильный подбородок с ямочкой, в задумчивых серо-голубых глазах затаилась тревога. Еще неизвестно, кому труднее поставили немцы задачу — Александру Невскому или Коле Шпакову…
В неуютное место попадают к утру разведчики. За южной, чересчур редкой опушкой — чистое поле и фольварки до самой «железки» Тильзит — Кенигсберг. Кругом дороги, снуют машины; в лесу полно рабочих, заготавливающих древесину; неподалеку — палаточный лагерь Гитлерюгенда. Шум и гам, как на воскресной массовке. Дотемна лежат разведчики, лежат тише воды, ниже травы. Нечего и думать вести разведку, базируясь в этом парке.
Глава четвертая.
«ДЖЕК» И «ЗУБЫ ДРАКОНА»
В УКРЕПРАЙОНЕ «ИЛЬМЕНХОРСТ»
Где короткими перебежками, а где ползком, по-пластунски, пробирается, держа путь на юг, группа «Джек». В стороне остаются освещенные луной крутые черепичные крыши деревни Миншенвальде. В первую же ночь разведчики переходят через железную дорогу Тильзит — Кенигсберг. Вот она, узкая среднеевропейская колея, ее ширина — 1435 миллиметров.
Советская железнодорожная колея заметно, почти на девять сантиметров, шире. Всем в группе памятна эта «среднеевропейская» колея — было время, немцы перешили на свой манер чуть не все железные дороги от Бреста до Брянска и за Брянском почти до Москвы…
Слева раздается заунывный паровозный гудок — от Меляукена, стуча колесами на стыках, поезд идет на станцию Лабиау.
Вот бы, по доброму партизанскому обычаю, оставить под шпалой на этом безлюдном лесном перегоне «визитную карточку» группы «Джек» — килограммчиков этак пять тола с верной «ПМС» — противопоездной миной Старикова! Но разведчики проходят мимо — всякие диверсии «Джеку» строго-настрого запрещены. Да и нет у них тола, если не считать семидесятиграммовых кругляшек в противопехотках, предназначенных для преследователей.
— Выходит, иди воевать, да не смей стрелять! — сокрушенно вздыхает Ваня Мельников.
Может быть, здесь, на этой стороне «железки», найдет «Джек» надежное укрытие?
Километрах в трех-четырех за «железкой» группа ползком перебирается через широкое бетонное шоссе. Аня ползет, стараясь не испачкаться в полупросохших лужицах черного масла.
На той стороне тоже тянутся культурные, рассеченные частыми просеками леса. Шпаков решает идти дальше, на юго-восток, под Инстербург.
Сухо хрустит под ногами седой лишайник. Загадочно тихи просеки. Молчат сосны.
Дневка проходит в заросшем можжевельником овражке, недалеко от деревни Ежернинкен, что лежит на магистральном шоссе Тильзит — Велау. Пополудни какие-то жители этой деревни проезжают по давно не езженой дороге краем оврага. Разведчики, замерев, видят трех стариков бауэров на фурманке. Один из них сидит с раскрытой газетой «Остдейче Цейтунг» в руках. Если заметят, надо будет догонять их и… Но старики, увлеченные неторопливой беседой, не глядят в овраг; только породистый тракененский конь косит туда равнодушным глазом да наплывают, редея, облачка табачного дыма из трубок…
Шпаков оказывается еще более строгим командиром, чем капитан Крылатых. Он берет на учет все наличные продукты, распекает Юзека Зварику за неумеренный партизанский аппетит и устанавливает «блокадную» норму — в сутки по одной банке американской свиной тушенки на девять человек.
На следующее утро Аню подташнивает, у нее кружится голова, противно сосет под ложечной, но Аня не падает духом. Правда, она уже чувствует, что тут придется голодать куда сильнее, чем в Сеще.
Первого августа дневка проходит недалеко от просеки, на которой посажен картофель. Пышная зеленая ботва усыпана белыми и фиолетовыми цветами.
От голода все сильнее, нестерпимее жжет в пересохшем рту, гложет в желудке.
— Давайте, ребята, накопаем картошки, когда стемнеет, — предлагает Аня.
— Эх, рубануть бы сейчас молодой картошечки со сметанкой и укропчиком! — мечтательно произносит Ваня Овчаров, глотая слюну.
— От сырой бульбы пузо лопнет! — мрачно изрекает Зварика.
— Конечно, накопаем! — поддерживает Аню Шпаков. — Может, когда и удастся развести костер.
— К тому времени, — угрюмо усмехается Ваня Мельников, — ваша молодая картошка здорово постареет!
— Есть у немцев такая поговорка про покойников, — добавляет Раневский. — Мы говорим — землю парить, а они — смотреть снизу, как растет картошка…
— Не смешно! — сухо обрывает его Шпаков.
Сумрачен бор. Ни единого птичьего голоса. Только, курлыча, высоко в небе пролетают на юг журавли. Не за горами осень… А если вдруг война затянется? Что будет с группой «Джек» осенью? А зимой? Нет, зимой тут Лебедю не прожить…
В ночь на четвертое августа группа наталкивается на оборонительную полосу. Надолбы, эскарпы, «зубы дракона». Все подготовлено для обороны. И кругом — ни души. Жутко видеть черные проемы дверей, черные амбразуры железобетонных дотов, ходы сообщений. А вдруг там притаился враг! Разведчики прислушиваются. Ни звука. Только перешептываются о чем-то сосны…
— Осторожно! — шепчет Шпаков. — Могут быть мины! Вдруг и впрямь тут мины — поди разгляди их в эту безлунную ночь.
Впрочем, разве не словно на минах ходят они с первого дня в Восточной Пруссии!…
— Соблюдай дистанцию, — добавляет Шпаков, — три метра.
Добрую половину ночи тратит Шпаков на то, чтобы при свете звезд нанести на карту хотя бы часть оборонительной полосы. Он посылает в одну сторону Овчарова и Целикова, в другую — Мельникова и Тышкевича. Целый час идут обе пары вдоль оборонительной полосы, и не видать ей ни конца, ни края.
Разведчики идут, подсчитывая, сколько заготовлено на каждый километр бетонированных площадок для тяжелых орудий. Три ряда траншей, колючая проволока, противотанковый ров, бронированные колпаки. И — загадочное дело: почти все амбразуры нацелены на северо-запад, а не на юго-восток.
Описывая эту оборонительную полосу, Шпаков высказывает в радиограмме предположение, что она тянется, по крайней мере, от Тильзита до Велау и является как бы северо-западной стеной огромной крепости. Так разгадывает он тайну нацеленных на северо-запад амбразур. И оказывается прав: обнаруженная «Джеком» оборонительная полоса — лишь часть обширного укрепленного района «Ильменхорст» — основного укрепрайона северо-восточного угла провинции Восточная Пруссия, центром которого является город Инстербург.
Именно в этот укрепленный район и вошла группа «Джек».
Из отчета штаба 3-го Белорусского фронта:
«…B Восточной Пруссии мы не имели ни одной разведывательной точки. О рубежах обороны да и вообще обо всем тыле противника в этой области Германии у нас было слабое представление. В такой обстановке для раздумий времени не оставалось — надо было действовать решительно, быстро, идя на вынужденный риск и повышенные потери. Иного пути не было…»
К утру зарядил моросящий дождь. Шпаков бросает взгляд на часы: половина пятого, через десяток минут взойдет солнце, пора подыскивать место для дневки. Он останавливает группу в лесу под деревней Гросс-Бершкаллен, что связана узкоколейкой с Инстербургом.
Разведчики устраиваются неподалеку от большого пустого дота на перекрестке просек. День проходит без происшествий.
За полчаса до захода солнца, по приказу Шпакова, Зина связывается с «Центром». Теперь Аня помогает Зине. Хозяин узнает об укрепленной полосе, о гибели командира. Потом Зина принимает известия из Москвы. Разведчиков ожидает сюрприз.
Оказывается, войска 3-го Белорусского, того самого фронта, на который работает, чьими глазами и ушами является группа «Джек», еще 1 августа освободили Каунас. А от Каунаса до Инстербурга всего сто сорок километров.
Рассудительный Зварика сразу же начинает высчитывать:
— Если наши хлопцы будут наступать по четырнадцать километров в день, то через десять дней они придут сюда!
— Теперь все ясно, — задумывается Мельников. — Та немецкая дивизия, с которой мы повстречались ночью, спешила на помощь Третьей танковой армии под Каунас!
— Каунас! — шепчет Раневский. — Он чуть не стал для меня могилой…
— Послушай-ка Берлин, — просит Шпаков Раневского. — Что там Геббельс заливает?
Зина настраивается на берлинскую «Дейчландземдер». Прошли те времена, когда эта мощная радиостанция, громыхая на весь мир, почти каждое сообщение ставки фюрера начинала громоподобным трубным кличем сотни фанфаристов. Не до фанфаронства Берлину теперь, в августе сорок четвертого…
Давно отзвонили колокола рейха по Шестой армии, погибшей в Сталинграде, отзвонили и замолкли. Их перелили на пушки, и потому не плакали колокола после прошлогоднего Курского побоища, после гибели группы армий «Центр» этим летом в Белоруссии. Не объявлял Геббельс и официального траура…
Высокий светловолосый Раневский присаживается на корточки, надевает наушники. Лицо его суровеет. При звуках немецкой речи ему вспоминается лагерь «Б» в Каунасе, где он пять долгих месяцев жил как в аду.
Раневскому двадцать четыре. Родился он в деревне Мякоты под Минском, в семье поляка-крестьянина. Учился в минской школе, там вступил в комсомол. Война застала его в ленинградском комвузе имени Крупской. В августе сорок первого будущий историк ушел с третьего курса в 1-ю Ленинградскую авиабригаду, отважно дрался против тех самых гитлеровских дивизий, которые обороняли теперь Восточную Пруссию. В конце сентября попал в плен под станцией Мга. Третий смелый побег в марте сорок второго оказался удачным. Чуть живой добрался до отцовского дома; там его выходили сестры. Как только встал на ноги — связался с подпольщиками, а после провала бежал к партизанам. Сначала воевал в отряде «Буревестник», оттуда перешел в отряд имени Фурманова партизанской бригады имени Рокоссовского, а затем, в начале августа 43-го, стал одним из главных помощников командира разведывательной группы штаба Западного фронта Михаила Минакова. В этой группе он и встретил капитана Крылатых.
Заслуга Раневского — широкая сеть связных в Минске, Столбцах, Дзержинске. Ему удалось завербовать и немцев в погонах вермахта.
С помощью одного из своих агентов он похитил в генерал-комиссариате Белоруссии план военных объектов и укреплений Минска.
И вот Натан Раневский, недавний узник лагеря «Б» в Каунасе, узнает, что Каунас стал советским! Для него, Раневского, это особенно большой праздник. А что говорят немцы? Он плотнее прижимает к ушам наушники… О, это интересно! Ставка фюрера признает, что 1 августа русские войска перерезали сухопутные коммуникации, связывающие группу армий «Север» с Восточной Пруссией! Сильные бои в районе Чудского озера… Русские рвутся к фатерланду — к Восточной Пруссии… Исключительно тяжелые бои под Вилкавишкисом…
Раневский с улыбкой кивает друзьям — потерпите, есть что послушать! Глаза его вдруг загораются. В них радость и тревога.
— Друзья! — не выдерживает он. — Восстание в Варшаве. Немцы отрезаны!… Повстанцы захватили вокзалы! Но немцы удерживают мосты через Вислу!
Восстала Варшава! Вновь радостно обнимают друг друга разведчики. Они не могут предвидеть трагический исход борьбы героев-варшавян…
Безлунной ночью группа подходит ближе к Инстербургу, почти к самым окраинам этого построенного тевтонскими рыцарями города.
В почти беспросветных потемках с трудом продираются они ельником, разводя руками густые ветви. В час после пополуночи они слышат гул бомбежки, так хорошо знакомый Ане, видят повисшие над станцией осветительные авиабомбы, бегущие лучи прожекторов — наши бомбят Инстербург, этот крупнейший после Кенигсберга железнодорожный узел Восточной Пруссии.
Бешено тявкают зенитки, глухо ухают фугаски. Но вскоре все стихает, тревожно перекликаются лишь паровозы на стратегической железной магистрали Тильзит — Инстербург — Бромберг — Берлин.
Сегодня новолуние. Только к шести утра восходит молодой месяц и повисает над Инстербургом запоздалой бледной ракетой.
Так и не находит Шпаков мало-мальски сносного места для базы под Инстербургом. Слишком много кругом населенных пунктов и дорог, везде войска, весь день тарахтят тракторы и бульдозеры — вывозят из лесу древесину для постройки новых укреплений, прокладывают дорогу по просеке.
Дорогу на юг преграждает полноводная Прегель. Значит, не удастся обосноваться и в запасном районе действий. Пожалуй, там за «железкой» даже потише было. И леса погуще, и фольварков меньше. Просто удивительно, что в этом гитлеровском муравейнике под Инстербургом группа еще не столкнулась в лоб с немцами…
— Из огня да в полымя! — ворчит Мельников.
На дневке Шпаков и Мельников долго обсуждают дальнейшие планы «Джека». Наконец решают: попробовать запастись продуктами и, если ребята наделают шуму, жарить обратно через «железку», пока укрепления в лесу не заняты войсками. Третий Белорусский наступает, фрицы откатываются. Того и гляди, займут они свои укрепления и группа окажется в стальном капкане.
Поход из-под Эльхталь был вовсе не напрасным, коль удалось обнаружить передвижение к фронту неизвестной дивизии и новый укрепрайон. Но нельзя забывать, что Хозяин определил главным объектом группы «Джек» железную дорогу Тильзит — Кенигсберг.
Об этом решении Коля Шпаков шепотом рассказывает всей группе.
— Ну как? Согласны, друзья?
— Согласны. Конечно. Факт, — отвечают двое, трое. Остальные молча кивают.
Никто не удивляется, что командир советуется с каждым. Иначе нельзя.
Шпаков достает тонкую пачку курительной бумаги, расшитый какой-то белорусской девушкой кисет с легким табаком. Друзья закуривают.
Не сказано ни одного громкого слова, но для всех в группе ясно, что общее решение означает: «Выполним задание командования или погибнем, выполняя его».
Всем, а особенно Шпакову памятны толковые слова, сказанные майором Стручковым капитану Крылатых перед самым вылетом на аэродроме:
«В армии мы делаем главный упор на дисциплину, которая опирается на сознательность. У нас же, разведчиков, — на сознательность, которая обусловливает дисциплину. Над вами там не будет начальства, там вы сами по себе. Когда можно — посоветуйтесь, но последнее слово остается за командиром…»
— Раз эти пруссаки не открывают дверей после темна, — говорит под вечер Шпаков, — попробуем зайти к ним засветло, часиков так в полдевятого.
…В тихий час заката пожилой бауэр отдыхает, покуривая трубку, на крыльце дома. Рядом с ним сидит, уткнув подбородок в ладошки, его белокурая внучка.
— Какой красивый сегодня закат! Правда, дедушка?
— Это ангелы пекут хлеб, внучка, — отвечает бауэр. — А тебе уже спать пора, моя красавица. Уже полдевятого!
Из раскрытых окон плывут задумчиво-печальные звуки серенады Шуберта.
Девочка уходит в дом, на ходу качая на руках большую фарфоровую куклу, такую же белокурую, как она сама.
Обрывается музыка. Меркнет розовый закат. Обманчива буколическая идиллия…
На опушке в густеющих тенях притаились трое — Мельников, Раневский и Зварика.
— Тряхнем этот фольварк, — шепотом спрашивает Зварика.
Взгляд Мельникова скользит по каменной стене, крепким воротам, телефонным столбам…
А на крыльцо, переодевшись в коричневую форму CA, выходит пожилой бауэр. Закинув за плечо винтовку, он затягивает туже широкий кожаный пояс с кинжалом, на лезвии которого выгравирован девиз штурмовиков: «Аллес фюр Дейчланд!»
— Заприте за мной ворота! — кричит он, садясь на велосипед. — Вернусь, когда поймаем этих проклятых парашютистов!
В сумерках разведчики подкрадываются к каменной ограде. Но там бегает взад-вперед, заливаясь густым злобным лаем, спущенная с цепи эльзасская овчарка. Ей вторят собаки на соседних фольварках…
Разведчики переглядываются. Фольварк надо выбирать поменьше, победнее, чтобы не оказалось в нем разной прислуги, сторожей, «восточных рабочих»… Хуже всего, если нарвешься на стоящих на постое солдат.
…Через полчаса разведчики тщательно изучают следы на проселке, ведущем к уединенному фольварку. Часто попадается на пыльной обочине хорошо видный при свете месяца характерный след вермахтовского сапога, подбитого гвоздями с широкими шляпками и подковкой. Ведут эти следы и к дому и от дома… Нет, в такой дом лучше не заглядывать.
…В полдесятого заходит молодой месяц, но еще довольно светло… У этого дома нет солдатских следов. Казалось бы, все в порядке. Но видны другие следы на проезжей части дороги…
Зварика принюхивается к дороге — пахнет бензином. Мельников заглядывает за ограду — так и есть, во дворе стоят пять мотоциклов и грузовик, все с номерами сухопутных сил вермахта. Сюда тоже лучше не казать носу.
…Из-за ставен доносятся звуки томного аргентинского танго. Радиола играет «Кумпарситу». Приглушенный смех, голоса; много, слишком много мужских голосов. За стеной — враг.
Бывших партизан так и подмывает швырнуть гранату в окно…
Нельзя. Дальше, дальше, этот дом тоже не подходит для ночного визита.
— Вер да?
— Откройте, пожалуйста!
— Я спрашиваю — кто там?
— Беженцы-фольксдейче из Каунаса. Не могли бы вы…
— Проваливайте отсюда по-хорошему. Разве вы не знаете про полицейский час — с десяти вечера до шести утра? Не знаете, что всем строжайше запрещено открывать ночью дверь и вообще пускать к себе незнакомцев? Это карается смертью! Слышите вы — смертью!
…Мельников, Зварика и Раневский стучат в обитую железом массивную дверь. Сначала вежливо — костяшками пальцев. Потом кулаком. Стучат в ставни. Звуки ударов разносятся далеко окрест. За дверью, за ставнями — ни звука. Но на дверях нет замка — значит хозяева дома. Зато тяжелые железные замки висят на дверях каменной конюшни, свинарника, амбара.
Заперты все окна на втором этаже. Взорвать дверной замок противопехоткой? Нет, шуметь нельзя…
…Еще один фольварк. Этот побогаче, но, кажется, пуст!
В брошенном господском доме разведчики шуруют на кухне, в пустых кладовых. Раневский проходит с электрофонариком в гостиную. Над камином — бюст Гитлера. Гостиная обставлена в стиле старогерманского барокко, много и тевтонской готики. На столе — коробка с бразильскими сигарами. У застекленного бара — разбитая бутылка из-под малиновой шварцвальдскои водки.
Сбоку красуется консольный радиоприемник марки «телефункен» с диапазоном коротких волн, — не то что у бауэров, которым разрешено иметь только маломощные «народные приемники». Видать, хозяева поместья — юнкера, важные птицы, они не побоялись смотать удочки, несмотря на запрет гаулейтера Коха.
А здешний хозяин забыл даже впопыхах — подумать только! — рядом с бюстом родоначальника «тысячелетнего рейха» — «Майн кампф»! Раневский освещает фонариком раскрытые страницы: «Если речь идет о получении новых территорий в Европе, то их следует приобрести главным образом за счет России. Новая германская империя должна будет в таком случае снова выступить в поход по дороге, давно уже проложенной тевтонскими рыцарями, чтобы германским мечом добыть нации насущный хлеб, а германскому плугу — землю».
Разведчиков, впрочем, больше интересует находка на кухне — пачка эрзац-кофе, десяток пакетиков с сахарином, банка яблочного мармелада.
— Вот и все! — жалуется Зварика. — Хоть шаром покати. Все вывезли, кулаки проклятые!…
…Разведчики останавливаются в лесу перед большим темным зданием.
— Что за дом? — шепчет Овчаров.
Мельников с минуту изучает контуры здания, подсобных построек, поводит носом — пахнет скипидаром.
— Подождите меня тут! — С этими словами Мельников исчезает.
Вернувшись минут через пять, спрашивает Овчарова:
— Ты, тезка, случайно, на скрипке не играешь?
— Нет, — отвечает ошарашенный Овчаров, — а что?
— А то, что тут хватит канифоли всем Бусям Гольдштейнам. Смолокурня. Лесохимический завод. Смола, формалин, уксус к пельменям. Но жрать нечего.
— Кто там?
— Полиция!
— Это вы, фельдфебель Краузе?
— Яволь! Откройте!
— Одну минуточку… Извините, я что-то не узнаю вашего голоса… Марта! Соедини меня с полицейским участком!… Алло! Дежурный?…
Разведчики убегают, чертыхаясь. Телефон — это куда ни шло. По дороге идет патруль «ландшутц» — сельской стражи.
…Разведчики ищут и не находят фольварка, около которого не было бы телефонных столбов. Мельников взбирается на столб, перерезает финкой провода.
— Кто там?
— Эсэс!
— Нам запрещено открывать…
— Не разговаривать, старая перечница! Именем закона… Открывай, а то плохо будет!
— Минутку!…
Шаги удаляются. Мельников, Раневский и Зварика ждут по всем правилам — сбоку от дверей и окон… Со скрипом открывается окно на втором этаже. Высовывается черное рыльце двустволки. Грохочет выстрел. Крупная свинцовая дробь бьет градом по каменным плитам, с визгом рикошетирует, поднимает пыль. Резко пахнет порохом, звенит в ушах.
— Вот гад! Ну и гад! — шепотом ругается, отползая, Зварика. — Патрончики небось с медвежьим зарядом!
— Шире шаг, ребята! — подбадривает Шлаков уставших, голодных разведчиков, — Мы обнаружили себя. Быть облаве! Надо уйти как можно дальше.
Хозяйственная операция сорвалась, а разведчики так надеялись разговеться. Шпаков видит — и девчата и парни едва плетутся, бредут слепо, не глядя по сторонам. Зина грызет молодую еловую шишку.
Около трех часов ночи Шпаков решается:
— Будем жечь костер! Запасайтесь дровишками!
Нарубить дров в этих культурных немецких лесах невозможно. Все деревья на учете. Нельзя даже прихватить охапку валежника на вырубках. И там учет. Нет сухостоя, нет бурелома — все это вывозится из леса. Вот и приходится разведчикам собирать дрова не с бору по сосенке, а буквально с лесного квартала по щепочке. Тут из поленницы прихватишь чурку, там сунешь в карман горсть шишек.
Бетонный мостик через ручей. Выставив в обе стороны дозорных, разведчики наполняют фляжки водой. Шпаков подбирает место для костра в лощинке поглубже, обнесенной со всех сторон колючим частоколом сосен и елок. Затем рассылает дозорных — надо убедиться, что поблизости, в радиусе, по крайней мере, одного километра, нет никаких лесничевок, фольварков, военных лагерей.
Тышкевич мастерски — с одной спички — разводит огонь, а Зварика и Овчаров маскируют его плащ-палатками со всех сторон. Наверное, и во времена доисторической борьбы за огонь не принимали наши волосатые предки столько предосторожностей, разводя костер…
Мельникову и Раневскому Шпаков дельно советует отойти от костра подальше:
— Вам опять к немцам в гости идти, так чтобы от вас, «беженцев», костром за версту не пахло.
Огонь разгорается. Девчата сливают в четыре новеньких, еще не закопченных алюминиевых котелка воду из фляжек, достают из вещевых мешков концентраты пшенной каши, засыпают в два котелка. Картошка молодая, чистить ее не надо, достаточно обтереть платком — сойдет и так. Когда над лесом с воющим металлическим звоном пролетает «мессер», Зварика и Овчаров надежно прикрывают костер плащ-палатками.
Через полчаса разведчики закатывают пир. Каша удалась на славу, хотя и попахивает почему-то хозяйственным мылом. Картошка не доварилась, но от одного ее запаха слюнки так и текут. Выходит почти по четверти котелка каши и столько же картошки на брата! Уже не осталось ни хлеба, ни сухарей, зато имеется еще соль… Впервые за столько дней — даже глотку жжет с отвычки — наелись ребята горячего. Правда, не до отвала, не хватает телу блаженной теплой сытости, но все-таки…
Оставшимся после картошки кипятком Аня заваривает трофейный эрзац-кофе, хотя весь сахар и мармелад, увы, уже съедены. Всем достается по нескольку глотков кофе с сахарином.
Шпаков не дает ребятам засиживаться. На дневку группа остановится в другом месте. Уничтожить все следы костра и бивака — и скорее в путь! Группа не может быть уверена, что никто не видел костра в лесу, не почуял запаха дыма. Запах дыма далеко разносится… Может быть, немцы уже звонят по телефону — спешат донести, что в таком-то лесном квадрате кто-то ночью развел костер…
— Алло! Штандартенфюрер? Говорит группенфюрер Шпорренберг. Чем вы там, черт возьми, занимаетесь в Инстербурге? Гаулейтер Кох, начальник эсэсовской охраны ставки фюрера СС-оберфюрер Раттенхубер и сам рейхсфюрер СС Гиммлер хотят знать, почему вот уже десять дней силы СС и полиции безопасности не могут выловить русских парашютистов?
— Разрешите доложить, группенфюрер! Обнаружено десять русских парашютов ПД и один грузовой парашют с тюком. Значит, их было десять человек. Один убит под деревней Едрайен при прорыве внешнего кольца окружения. Их осталось девять. К ним никто не примкнул — это видно по количеству стреляных гильз «ППШ», собранных на месте стычки у моста. Из разных фольварков доносят о ночных визитах… Но это могут быть и беглые военнопленные и восточные рабочие. Их становится все больше по мере подхода к границам провинции русских войск. Точно известен маршрут группы парашютистов по выходу в эфир ее радиста — вчера группа неожиданно оказалась под Инстербургом. Записаны тексты радиограмм. Нет, их никак не удается расшифровать…
— Послушайте! Я говорил с генералом Геленом. Генерал — знаток Восточной Пруссии и говорит, что не понимает, как эти русские разведчики ухитрились прожить неделю в здешних лесопарках. Однако их поимкой генерал Гелен не может заняться — он руководит разведкой ОКВ, а не контрразведкой. Долг чести СС — справиться с этой задачей без помощи армии!
— Мы консультировались со специалистом из дивизии «Бранденбург» полковником Хейнцем. У него богатый опыт заброса разведывательных групп в Россию. Он убежден, что советские разведчики не протянут и недели в Восточной Пруссии… Да, да, тот самый Хейнц, люди которого захватили мост через Западную Двину, — мы тогда смогли прорваться с Манштейном к Ленинграду… Простите, поймать их сейчас не так легко… Хейнц считает, что это особая большевистская команда смертников — «химмельфарскомандо»
[1]…
— Так помогите же им, черт возьми, скорее вознестись на небо! Рейхсфюрер не желает слышать о каких-то объективных трудностях, он требует, чтобы парашютисты-шпионы были немедленно выловлены.
— Группенфюрер! Вы же знаете, что эта группа еще действует только потому, что по приказу рейхсфюрера все наши силы заняты сейчас борьбой против участников покушения на фюрера двадцатого июля.
— Бросьте эти отговорки! Эта группа действует в районе ставки фюрера! Понимаете вы это или нет? Ее ликвидация — ваша первейшая задача! Хайль Гитлер!
В ГЛАВНОЙ СТАВКЕ ГИТЛЕРА
Что же произошло в четверг, 20 июля, в ставке Гитлера?
Этот вопрос разведчики задавали каждому «языку». Все «языки» слышали речь фюрера после покушения, вечером, в 19.00. Слухами полнилась земля Третьего рейха. Из обрывков сведений складывалась более или менее полная картина событий в «Вольфсшанце» в тот роковой день.
…Гитлера разбудили, как всегда, в 10.00, подали завтрак в спальню, принесли составленную Риббентропом сводку сообщений иностранных агентств и печати.
…В 10.15 по берлинскому времени на Растенбургском аэродроме приземлился штабной самолет. Из него вышел высокий и стройный тридцатисемилетний человек в форме полковника генерального штаба вермахта с черной, закрывающей левый глаз повязкой, пестрым набором орденских колодок на груди и пузатым, туго набитым портфелем. Штабная машина повезла его по извилистой бетонке в главную ставку фюрера. В портфеле лежала мина замедленного действия английского производства.
Это был полковник Клаус Филипп Шенк граф фон Штауффенберг, потомок знатного баварского рода дворян-католиков.
Он провел полтора года на Восточном фронте. Зверства эсэсовцев в России сделали его врагом Гитлера. Именно на Восточном фронте после краха в Сталинграде стал он участником заговора против фюрера.
В Тунисе в апреле сорок третьего он подорвался с машиной на американской мине, лишился глаза, правой руки и двух пальцев на левой. Кроме того, у него было ранено колено и ухо. Но он и не думал уходить в отставку. Получил новое назначение в Берлине — на пост начальника штаба общевойскового управления ОКВ. Высокий штабной пост открывал ему двери к Гитлеру.
Еще шире распахнулись перед ним эти двери, когда его назначили начальником штаба резервной армии. Теперь у него появилась цель — научиться тремя уцелевшими пальцами с помощью кусачек ставить на боевой взвод предназначенную для Гитлера адскую машину.
От аэродрома до «Вольфсшанце» — полчаса езды на автомобиле.
«Вольфсшанце» — «Волчье логово». Так сам Гитлер назвал свою ставку в четырнадцати километрах от Растенбурга. Это была затерянная в мрачном краю Мазурских озер, болот и лесов тайная крепость, упрятанный в нелюдимой чащобе в землю, под вековыми соснами, громадный железобетонный череп, крепкий, как линия Зигфрида. В этом черепе еще работал полубезумный мозг, управлявший судьбами Третьего рейха. Мозг Гитлера. Этот череп и хотел взорвать Штауффенберг, чтобы убить Гитлера и спасти Германию.
Штауффенберг молча смотрел в окно. Стоял жаркий и душный день, но в густом старом лесу было прохладно. Вокруг «Вольфсшанце» — три пояса укреплений, три заградительные зоны с зенитками и противотанковыми орудиями вокруг ставки, три кольцеобразных минных поля, «зубы дракона» и надолбы, железобетонные многоэтажные доты с пулеметными амбразурами, ограда из колючей проволоки под током высокого напряжения, контрольно-пропускные пункты с эсэсовцами из дивизии «Лейбштандарт Адольф Гитлер». Над «Волчьим логовом», как шатер над цирком, натянут прозрачный тент с летним камуфляжем. Этот тент меняется каждый сезон, чтобы никто с воздуха не мог обнаружить ставку…
Вот и серые железобетонные бункера — наружные башни подземного города. Эсэсовская охрана ненадолго задерживает полковника графа фон Штауффенберга и его верного адъютанта лейтенанта Вернера фон Хефтена. Звонок по телефону. Все в порядке. Полковника можно пропустить. Глаза эсэсовцев скользят по туго набитому портфелю. В нем — доклад для фюрера и двухкилограммовая бомба для того же фюрера, завернутая в тщательно отглаженную сорочку.