Старший стрелок Скавиньский шел со своим противотанковым ружьем позади всех. Нет, он не был плохим солдатом. Просто позавчера ранило его заряжающего Роговского Блажея, и теперь Скавиньскому приходилось все нести самому. Кроме того, вчера ему в колено угодил кусок кирпича, и Скавиньский хромал на правую ногу. Когда он взобрался на высотку, 3-я рота, поддерживаемая взводом, уже вела бой за кирпичный завод. Скавиньский с удивлением отметил, что из того леса, где должны были находиться танки 3-й роты, стреляет «тигр». До танка было с полкилометра или больше, и Скавиньский понимал, что такую толстую броню не пробить, но все же решил попугать немца. Прицелившись, он выстрелил раз-другой, и «тигр» отошел за деревья.
— Хорошо, — похвалил бронебойщика замполит роты сержант Евсей. Он сам прибыл только позавчера, когда ранило хорунжего Колесняка. — На вот, я тебе патроны принес.
— Я сейчас еще одному влеплю.
— Какому? — спросил сержант.
— Вон тому, что кормой в болото ползет. Вот дурак.
— Погоди, — Евсей прикрыл глаза ладонью. — Это же наш.
Штурм фольварка
Пятеро в пятнистых куртках и касках, с пучками соломы под маскировочными сетками вскочили сбоку на броню танка Нитарского.
— Задний ход, — приказал Турский. — Левую выжимай, еще левую.
Капрал Полетек смекнул, в чем дело, и зарядил пушку осколочным. Задним ходом они перескочили мощеную дорогу и въехали в небольшой пруд, полный разбухших убитых гусей. Ударили из пушки по каменной стене коровника, потом еще раз. Обломки разлетелись по двору, взрывная волна смела немцев с брони. Вурм из своего «Дегтярева» вылущивал немцев из расщелин в стенах, из-за углов. Таким способом им удалось оттянуть время секунд на двадцать-тридцать, а может, и на минуту. Но немцы могут вот-вот ударить из какого-нибудь окошка или через пролом в стене. Где же, черт возьми, пехота, где остальные машины?
Командир танка 226 подпоручник Александр Марчук:
«Мы влетели в лес, где я сразу же потерял радиосвязь с остальными, но размышлять об этом было некогда, и мы продолжали рваться вперед. Я даже не заметил, что задел стволом за дерево и башню развернуло назад. Только выстрелив два раза в сторону своих, я увидел, что внизу нет водителя, и повернул башню. Через минуту наехал на сосну с раздвоенным почти от самой земли стволом и остановился».
Радист танка 210 капрал Павел Парадня:
«В поле на старой раскидистой груше засели два немецких снайпера. Очередь из танкового ручного пулемета — и оба, как две груши, упали с дерева. Их уничтожил Виталий Медведев из танка 211.
Набрав скорость, мы помчались к кирпичному заводу. Пехота отстала. Со стороны кирпичного завода стрелял «тигр», потом он замолчал. Наконец мы разбили заводскую трубу, по которой с самого начала стреляли все».
Командир танка 217 подпоручник Матеуш Лях:
«Наши три машины шли слева от дороги, а остальные с Козинецом — правее нас. Поддерживали нас бойцы мотопехотного батальона. Я видел капитана Кулика, поднимающего солдат… Атака была ураганная. И немцы и мы вели сильный огонь. Взводы наконец прорвались к кирпичному заводу. Я хотел идти дальше с пехотой на фольварк, но приказ Козинеца остановил нас. Мы поддерживали цепь огнем с места».
Подпоручник Александр Марчук:
«Танк наехал на сосну с раздвоенным почти от самой земли стволом и остановился. Мой механик-водитель плютоновый Федоров из Ленинграда, уже немолодой мужчина, подал машину назад, с ходу мы свалили эту сосну и поехали дальше».
Командир танка 215 хорунжий Тадеуш Корняк:
«Мы пересекли поле длиной 1200 метров. Мы вели огонь на ходу, противник отступал. В лес въехали очень осторожно. Для защиты танка я получил трех автоматчиков. Показались два советских солдата, они сидели, замаскировавшись, и подавали сигнал, чтобы в зарослях танк не наехал на них. Примерно в 40 метрах от опушки леса я заметил движение. Это немцы вели оборонительные работы: маскировали пулеметные гнезда и позиции противотанковых орудий. Между обеими опушками было жнивье шириной 200—250 метров. Снопы были собраны в копны, некоторые из них немцы уже разобрали для маскировки своих позиций».
Подпоручник Александр Марчук:
«В начале атаки у меня на броне было четыре автоматчика, но, где я их потерял, не знаю. В лесу на нас напали немцы, прыгнули на машину. Я через люк метнул гранаты, чтобы сбросить их с танка. Наконец мы приблизились к противоположной опушке леса, примерно метров на сто правее строений фольварка».
Хорунжий Тадеуш Корняк:
«Я открыл сильный огонь из танка. Немцы, ошеломленные, бросились бежать, укрываясь за деревьями. Сориентировавшись, откуда ведется огонь, они подтянули два орудия к опушке леса и начали стрелять осколочными снарядами, которые рвались вокруг танка. Осколком разбило стекло смотровой щели водителя. Я приказал сменить его. К этому времени мы уже израсходовали две трети боекомплекта (более шестидесяти снарядов)».
Подпоручник Александр Марчук:
«Когда мы вышли на открытое пространство, снаряд с противоположного конца поляны сорвал бандаж с колеса, поддерживающего гусеницу. Мы отъехали назад за деревья и подтянули свободную гусеницу. Я увидел за полянкой убегающих немцев и автомашины на расстоянии около полукилометра. Я открыл по ним огонь из орудия, еще не зная, где остальные танки роты. Из пулемета я уложил гренадера, который удирал через поляну, неся на спине сноп ржи… Через какое-то время через лес с юга к нам подбежала советская пехота. Было слышно, как бойцы кричат «Ура!» и стреляют, преследуя немцев».
Лес рубят — щепки летят, как говорится в пословице. Однако наступает минута, когда после очередного сильного удара дрогнет ствол дерева от корня до вершины, и тогда только одним дровосекам ведомо, что оно вот-вот рухнет.
Наступая, соединение вначале разрушает блиндажи, уничтожает орудия и пулеметы противника, овладевает отдельными окопами. Но узел обороны еще держится, жалит очередями, бросается снарядами с закрытых позиций, управляет огнем поддерживающих его дальнобойных орудий. Однако наступает минута, когда после очередного удара, такой же силы, что и все предыдущие, лопается главная артерия или надламывается психическая сопротивляемость обороняющихся. Очень трудно понять, какой из ударов стал решающим, ибо они следуют один за другим с быстротой молнии, но минуту можно определить безошибочно.
С командного пункта Межицана на высоте Ветряной видно, как огонь немецкой артиллерии неожиданно теряет ритм, перестает быть метким, снаряды рвутся на пустых картофельных полях, осколками вспахивают сожженное жнивье. В нескольких местах одновременно вспыхивают танки. Султаны дыма светлые, насыщенные бензином, а не нефтью: горят немецкие. Внезапно усиливается грохот автоматического оружия, трескаются гранаты и с удвоенной силой взрывается крик атакующих, окрепший, предчувствующий близкую победу, на два тона ниже, чем до этого.
Танки Ляха и Медведева вместе с правофланговым взводом 1-й пехотной роты прорвались к кирпичному заводу с запада в ту самую минуту, когда с противоположной стороны 3-я рота в третий раз бросилась врукопашную. Сопротивление врага прекратилось внезапно. Часть гренадеров подняла руки, один экипаж взорвал собственный танк, другой танк, пытаясь уйти, получил снаряд и теперь пылал на полпути к фольварку. Плютоновый Кушикович, подыскивая землянку для телефониста, вытащил «из-под земли» унтер-офицера, который с уверенностью в голосе его уведомил, что «Гитлер капут».
Разгоряченные боем пехотинцы из разных рот, без приказа, перемешавшись, двинулись на фольварк, где вели бой наши танки, а со стороны деревни ехали еще два с автоматчиками наскоро собранного десанта. С противоположной. стороны к фольварку подбегали гвардейцы штурмовой группы добровольцев под командованием лейтенанта Мамедова, артиллеристы из 35-й дивизии. Никто не организовывал взаимодействия четырех групп, атакующих по трем сходящимся направлениям. Ни один штаб, имеющий все средства связи, не руководил этим штурмом. Достаточно было победного клича, предчувствия близкой победы, чтобы все удары обрушились одновременно.
У немцев в фольварке не было никого из командиров гренадерских полков. Однако танковая дивизия «Герман Геринг» оставила в его стенах свои лучшие кадры, так называемую «дивизионскампфшуле», или батальон парашютистов-десантников, а также разведывательный батальон. Это были отборные солдаты, убежденные в своей принадлежности к непобедимой расе сверхчеловеков, хорошо обученные своему ремеслу. Это были гитлеровцы, многократно использовавшиеся в прошлом «цур безондерен фервендунг» — «по особому назначению».
Годами им вбивали в голову, что фюрером, судьбой, зовом германской крови они призваны побеждать, а поражение они не смеют пережить ни секунды.
Из всех амбразур, проделанных в стенах, со всех позиций, не засыпанных снарядами, хлестали очереди. Каменный прямоугольник строений изрыгал огонь, швырялся гранатами во все стороны. Ничто, однако, кроме смерти, не могло остановить атакующих. В один из моментов фольварк стал центром циклона, местом отчаянной схватки, адским смешением поляков, русских и немцев, гренадеров, пехотинцев и гвардейцев, танков и транспортеров, стали и камня, гранат и пуль, грохочущих, как гравий, ударяющийся о лист железа.
Вспышки разрывов, мрак между каменными стенами, оранжевое солнце сквозь дым и пыль.
Граната, прыжок, очередь, удар прикладом, укол штыком, рассекающий удар саперной лопатой.
Рев моторов, грохот рушащихся под ударами стен, треск ломающихся стропил.
Крики бросающихся к горлу врага, стоны раненых, молчание убитых.
И вдруг только тень тишины, какая-то доля секунды — и смена тональности криков, и сломленные страхом, пригнувшиеся фигурки бегут по поляне фольварка, скашиваемые очередями. Момент, когда одна из сторон ставит печать на поражение дополнительной сотней убитых и раненых, десятками пленных.
— Их бин кайн фалльширм-егер, кайн наци. Я не парашютист-десантник, не нацист, — обращаясь к радисту танка поручника Мантеля, стоящему у развороченного угла строения, говорит светловолосый мужчина. — Мне 32 года, у меня жена и двое детей, я из Вены, моя фамилия Кёниг.
Такое впечатление, что, если бы не необходимость держать руки вверх, немец охотно представился бы. Разумеется, все было бы в порядке, если бы не такой пустяк:
— Откуда же вы взялись в Студзянках, герр Кёниг? Вас махен зи хир? Что вы здесь делаете?
Во время штурма фольварка Студзянки 14 августа 1944 года:
— из штабной роты мотопехотного батальона — рядовой Циприан Шпрингель ранен;
— из разведки автоматчик Юзеф Шмерский ранен;
— из роты станковых пулеметов — капрал Станислав Мазур ранен; сержант Миколай Госцик из Белостока ранен; рядовой Мечислав Калиш из Бжезин под Лодзью убит;
— из роты противотанковых ружей — рядовой Якуб Пиндера ранен; рядовой Францишек Врублевский ранен;
— из 3-й пехотной роты — рядовой Станислав Затыльный ранен; старший стрелок Стефан Третяк ранен; капрал Эугениуш Грабяк ранен; сержант Юзеф Чайковский из Чорткува убит;
— из 2-й роты — рядовой Винцентий Кшепский ранен; рядовой Владислав Якель убит;
— из 1-й пехотной роты — старший стрелок Юзеф Трепа ранен; автоматчик Казимеж Вилюш из Радзанува убит; капрал Юлиан Сеглюк из Попелюва убит;
— из 2-й танковой роты — механик-водитель танка 223 капрал Иван Калинин из Омска убит.
Командир 2-го отделения 3-го взвода 1-й роты плютоновый Францишек Подборожный:
«Во время атаки на фольварк мы уничтожили много немцев. Они убегали через поляну, а мы косили их из автоматов. Здорово показал себя пулеметчик моего отделения Бронислав Шавельский. Второй пулеметчик, Юлек Сеглюк, очень хороший парень, в этой атаке погиб. В захваченном фольварке, в подвале, мы обнаружили гражданских. Они рассказали нам, что два дня назад немцы удрали из фольварка, но потом снова вернулись. Мы успокоили их, что больше немцы не придут сюда».
Связной 1-й роты парашютно-десантного батальона из дивизии «Герман Геринг» унтер-офицер Альфонс Мюллер:
«Во время этой атаки от нашего гордого штурмового батальона осталось только тридцать пять человек. Немногих из его солдат можно найти среди тех, которые остались в живых. Я сам во время этой атаки был тяжело ранен».
Телефонист батальонного взвода связи капрал Станислав Лозовский:
«Я, как сквозь сон, вспоминаю, что от кирпичного завода мы потом рванулись к фольварку через садовый питомник. Деревца были скошены огнем, и даже гуси в прудике все перебиты. Мы овладели подожженным коровником, под которым имелся большой подвал, и в этом подвале сидели многие жители деревни. Их сразу отправили в тыл. Среди них был лесничий Чеховский, который сообщил нам много сведений о противнике и его позициях».
Командир 2-го взвода пулеметной роты старшин сержант Людвик Блихарский:
«Я установил все четыре пулемета на дороге в 50—100 метрах от фольварка Студзянки. Чуть позади нас был маленький пруд, на берегу которого ногами в воду лежал труп немца. В пруду плавали подстреленные гуси. Возле пруда мы увидели нескольких советских солдат и среди них одну девушку, Наташу. Она принесла им еду. Русские радовались, что сражение кончилось. Мы начали целоваться. Они решили нас угостить. Наташа взяла ведро с супом, чтобы и вас накормить, но в этот момент очередь из пулемета прострелила ее вместе с ведром».
Приписка от руки в списке состава 3-го взвода 2-й роты против фамилии капрала Яна Свидерского, командира 2-го отделения: «Похоронен во рву около кирпичного завода напротив сада у трех кустов боярышника».
Приближалось время «Ч» плюс 17», то есть одиннадцать часов тридцать две минуты. Прошло тысяча секунд, то есть десять раз по сто, а это — чертовски много. А может, даже сто раз по сто, потому что это была первая тысяча после часа «Ч». Секунда — это очень много. Даже старый почтенный пулемет типа «максим» и тот стреляет со скоростью четыре-пять выстрелов в секунду.
После «Ч» плюс 17
Сразу же после овладения фольварком 14 августа 1944 года:
Санитар мотопехотного батальона сержант Попек перевязывает семнадцатилетнего телефониста Шпрингеля, который, протягивая кабель, пролезал между двумя горящими танками, потому что получил приказ быстрее установить аппарат в фольварке.
Марчука обстреляли из автомата, когда он хотел выйти из танка. Он посмотрел в перископ, мол, что за черт, и увидел советского солдата, укрывающегося за углом. Тут как раз подошел лейтенант Мамедов и крепко выругал этого солдата. Смуглый симпатичный узбек объяснил, что на броне нарисована какая-то птица, звезды нет, откуда ему знать, что это урток — товарищ, значит. На прощанье в знак примирения он подарил танкисту кожаный кисет с табаком и пообещал, что запомнит силуэт белого орла.
Сержант Маслянка, гураль из Живеччины, принес два ведра меду, разделил его между солдатами, а сам есть не стал, потому что пчелы так его искусали, что он едва мог шевелить языком.
Танк 217 стоял в терновнике и овсе. Лях дежурил у прицела, а Зелиньский с остальными членами экипажа сидел за машиной. Немцы открыли огонь, снаряд разорвался в пруду, всех обдало грязью.
Капрал Сидор, несмотря на небольшое звание, командовал 2-м взводом роты противотанковых ружей 2-го танкового полка. Он организовал противотанковую оборону у восточной стороны фольварка и огнем прямой наводка заставил повернуть два самоходных орудия, которые пытались обстреливать из леса наши позиции.
Приступила к своим делам группа разминирования под командованием сапера Адама Люблиньского.
Сенкевич из 1-й роты, Крупский из 3-й и Ольшевский из роты противотанковых ружей устроили набег на приусадебный сад. Внизу было сожженное жнивье, а на ветках висели сладкие, еще теплые от огня печеные яблоки. Все трое срывали их и отправляли в рот, сожалея, что перед атакой съели дневную порцию сахара, который теперь очень пригодился бы: яблоки стали бы еще слаще.
Когда немецкая артиллерия ослепла, оставшись без наблюдателей, когда вдруг запылало несколько немецких танков и пехотинцы начали штурм фольварка, генерал вернулся с высоты Ветряной на командный пункт за Повислянскими рощами, где были установлены телефонные аппараты и имелись радиостанции. Вскоре со всех сторон стали поступать донесения.
Поручник Ордзиковский едва успевал наносить данные на новую чистую карту, прибереженную специально для этого случая. Он все больше мрачнел: противник, выбитый из деревни, кирпичного завода и фольварка, еще держался в западной части леса Остшень, обороняясь в районе лесных участков 92, 93, 100 и 101. Штаб 47-й дивизии оценивал силы противника в пехотный батальон и десять танков.
— Откуда эти немцы? Надо сейчас же… — горячились младшие офицеры штаба.
— Ночью они в мешок залезали, а днем им некуда спрятаться, — спокойно объяснил генерал. — Уверяю вас, что они останутся там, пока мы их не ликвидируем. Только сейчас пока ничего нельзя сделать. Нужно снова подготовиться к бою.
Около полудня командир корпуса генерал Глазунов заснул. Он не спал со среды, а сегодня уже понедельник.
Было начало седьмого, когда его стали будить:
— Василий Афанасьевич…
Он спал, лежа на правом боку, подложив под голову руку; лицо его, изборожденное морщинами, было спокойно. Он ровно дышал. В ногах его, в конце длинных нар, проснулся лисенок и, показав мелкие, как иголки, зубы, тявкнул, давая понять, что охраняет сон своего хозяина.
— Смотри ты какой… Товарищ генерал…
— Да… — Командир открыл глаза и сел, проснувшись так быстро, как могут только старые солдаты: — Кто в Студзянках?
Перед ним стояли его ближайшие помощники: начальник политотдела Виктор Золотых, отважный и искренний человек, прекрасный оратор, перед войной, до прихода в армию, был секретарем парткома на крупном заводе; командующий артиллерией Иван Воропаев был наделен шестым чувством предвидения, о таких говорят, что у них хорошее чутье; начальник штаба Дудник, еще не набравшийся опыта, но старательный.
— В Студзянках — поляки. Бригада заняла деревню, кирпичный завод и фольварк в 11.32. Остатки окруженной группы силой до пятисот человек, десяти танков, нескольких орудий и минометов отброшены в глубь леса Остшень.
— Какие меры… — начал генерал, сдвинув брови, и тут же замолчал, чтобы до конца выслушать донесение.
— Мы предприняли меры двоякого рода: сбросили листовки, через мегафоны призываем прекратить сопротивление и сложить оружие, а потом снова открываем огонь из минометов и гаубиц. В 15.50 пехота 140-го полка и польская 1-я танковая рота, атаковав с востока, овладели районом придорожного креста и отрезали немцев от студзянковских полей.
— А разрыв на участке 47-й дивизии ликвидировали?
— Нет еще, но все готово. Можем начать в любую минуту, — доложил Золотых.
— Так начинайте, чтобы прекратить огонь к заходу солнца и отрезать путь к отступлению до темноты.
Командующий артиллерией и начальник штаба отправились на узел связи, чтобы отдать необходимые приказы. Золотых разложил на столе карту, разгладил ее рукой и сказал:
— Окруженный противник часто предпринимает что-либо сразу после заката. В этом есть что-то от детской убежденности в том, что в темноте никто ничего не заметит… Может, перекусите, Василий Афанасьевич?
— Не хочется, а вот крепкого чаю выпил бы.
— Я так и полагал. Чай уже готов.
Седой ординарец внес чайник, сахар и банку вишневого варенья, которое преподнесли генералу на люблинской улице. Они пили горячий, освежающий голову чай, ощущая приятный предвечерний холодок.
— После вчерашней атаки немцев на позиции 74-й дивизии наши контратаковали сегодня под Закшевом на Пилице. Ее соседи справа — поляки.
— А ты о танкистах Межицана подумал? Надо написать благодарность полкам и батальонам и наградить людей орденами.
В землянку входили офицеры с донесениями, генерал принимал решения, отдавал приказы, но выезжать никуда не собирался. Он неторопливо продолжал разговор, сидя за столом. За окном стемнело. Ординарец зажег свет. Около восьми вечера полковник Дудник принес весть о том, что котел окончательно закрыт.
— Интересно, что теперь предпримет немецкий командир корпуса генерал Гартман? Вчера у него был шанс вывести людей и танки из окружения. Почему он этого не сделал?
Генерал Глазунов не знал, что командир немецкого корпуса генерал Гартман не мог исправить свои вчерашние ошибки, потому что Николаус фон Форман, критически оценив действия по ликвидации магнушевского плацдарма, да к тому же задетый за живое тем поражением, которое понесли под Студзянками главные силы 9-й армии, возложил ответственность за исход боев на своем правом фланге на генерал-лейтенанта Смило фон Лютвица, командира 46-го танкового корпуса. Он подчинил ему 17-ю пехотную, 45-ю гренадерскую, 19-ю танковую дивизии и танковую дивизию «Герман Геринг». Кроме этих четырех крупных соединений в состав корпуса вошли часть 174-й запасной дивизии, 600-я учебная группа штурмовых орудий, три противотанковые группы, шесть отдельных батальонов, одиннадцать отдельных рот и кавалерийский эскадрон СС. В ближайшие дни в распоряжение корпуса должны были прибыть две боевые противотанковые группы, 641-я гаубичная артиллерийская дивизия и еще два крупных соединения — дивизия «Е» и 6-я гренадерская дивизия.
Командующий 9-й армией сосредоточивал основные силы на юге: ведь именно в районе магнушевского плацдарма каждый тактический успех может сразу же превратиться в оперативную угрозу. Сегодня, например, в результате атаки на сходящихся направлениях русским удалось соединить плацдарм под Яновицом с другим, находящимся уже в полосе 4-й танковой армии, которая подчинена группе армий «Северная Украина».
Форман нисколько не сомневался, что сосед, который действует южнее, в своем донесении постарается всю-вину свалить на него. Благоразумнее всего не допустить обвинения. Фельдмаршал Модель, командующий группой армий «Центр», должен получить данные о сложившейся обстановке из соответствующих источников.
Пока он ожидал, когда его соединят с командующим, начальник штаба доложил ему, что как раз с сегодняшнего дня командующим группой армии «Центр» стал генерал-полковник Рейнгардт, один из лучших командиров танковых войск. Николаус фон Форман вспомнил, что именно Рейнгардт, командуя 4-й танковой дивизией почти пять лет назад, в самом начале войны пытался стремительным танковым ударом через Окенце захватить Варшаву. «Ну что ж, он будет иметь возможность захватить ее еще раз и одновременно оборонять, — с горечью подумал он. — История повторяется».
История жизни Рейнгардта — это история продвижения по службе в вооруженных силах третьего рейха. Ее можно было бы сравнить с наступлением танкового соединения, если бы не один печальный факт: по мысли генерала, повышение всегда запаздывало.
Будь у него в 1939 году не 4-я танковая дивизия, а 16-й танковый корпус, отданный кавалеристу Гоппнеру, он мог бы засиять, как звезда первой величины, взяв Варшаву внезапным штурмом 8 и 9 сентября. Если бы группу армий «Центр» ему дали бы четырьмя месяцами раньше, тогда он, возможно, смог бы предотвратить катастрофу в Белоруссии, смело и искренне доложив обстановку фюреру… С горечью он подумал, что потребовались покушение 20 июля и действия гестапо, в результате которых ряды немецких генералов поредели не меньше, чем на восточном фронте, чтобы фюрер вспомнил о генерале Рейнгардте и определил его на место, соответствующее его опыту, знаниям и энергии.
Генерал находился один в большой комнате для оперативных совещаний, у стола, на котором была разложена испещренная разноцветными карандашами карта. Перед ним лежала территория, на которой шли бои от Тукумса у Рижского залива до Пулав и Казимежа на Средней Висле. Впервые он имел столько простора для действий;
«В добрый час», — мысленно пожелал он себе и, принявшись за дело, взял в руки «Лагеберихт Ост» («Обстановка на Востоке») от 14 августа — сводку отдела иностранных войск, руководимого Геленом.
Большая часть сводки, почти две машинописные страницы, касалась, к сожалению, группы армий «Центр». Были в ней отмечены два незначительных момента и один важный — поражение на участке 46-го танкового корпуса, которому в сводке было отведено десять строчек, то есть столько же, сколько действиям 2-й и 4-й армий вместе.
«В результате атаки с плацдарма Казимеж противнику удалось захватить узкую полосу, соединившую этот плацдарм с другим, лежащим южнее, в полосе действий группы армий «Северная Украина». Крупные силы противника, поддерживаемые артиллерией, танками и штурмовиками атаковали западный участок плацдарма, что южнее устья Пилицы, и осуществили глубокий прорыв в юго-восточном направлении от Варки. Тяжелые бои идут с переменным успехом. Более слабые, поддержанные танками атаки противника (до двух батальонов) были отражены на южном участке плацдарма».
Рейнгардт усмехнулся: даже в таком совершенно секретном документе, который вручался едва ли двум десяткам лиц во всем рейхе, довольно явственно чувствовалось влияние доктора Геббельса, маэстро немецкой пропаганды. Если обречение на гибель и уничтожение почти восьмисот гренадеров и около двадцати танков, которым приказано сражаться в окружении только для того, чтобы получить день-два отсрочки, можно назвать «отражением атак на южном участке плацдарма», то каждое отступление можно назвать сокращением фронта.
Последние выстрелы (15—17 августа)
Кровь
Если телефонисты лучше всех информированы о том, кто что сказал, если водители знают в основном все об офицерах, которых они возят, а штаб — о донесениях, то военным врачам ничто человеческое не чуждо. Не им ли лучше всех знать обстановку на фронте, хотя для того, чтобы уловить правду из уст раненых, требуется большой опыт и навык.
Первая большая группа раненых, подобранных на территории кирпичного завода и фольварка, была доставлена в санитарную часть бригады в понедельник в полдень. Они рассказывали, опьяненные одержанной победой и уверенные, что это — уже конец сражения, как немецкие парашютисты-десантники драпали через поляну к лесу.
К ночи были доставлены первые раненые гренадеры, и штабная рота должна была выставить охрану, чтобы свои раненые не расправились с немцами. Слишком много ненависти было в сердцах людей, чтобы терпеливо ждать суда над теми, кто пять лет зверски убивал их родных и близких.
Врачи, повинуясь чувству долга, перевязывали раны и в то же время возмущались.
— Их еще больше будет, — сказал капрал Варшавский, радист из взвода танковой разведки бригады.— Я сам слышал, как начальник штаба говорил, что в лесу окружено больше пятисот немцев и они никак не могут вырваться…
Вечером стало как будто спокойнее, но через час после наступления темноты привезли солдат из роты автоматчиков 1-го танкового полка. Раны их были тяжелые, почти каждый был контужен, попадались глубокие разрезы. Майор Лещиньский спросил капрала, который привез раненых:
— Что вы там делаете? Люди чуть не на куски разорваны. Я такого еще не видел.
— Я тоже, пан майор, хотя лет на двадцать больше вас живу на этом свете, — ответил капрал Штейка, кивком поблагодарив за предложенную ему папиросу. — Я участвовал в великопольском восстании, в восемнадцатом году меня ранило в бою под Жнином, а потом был на фронте, но такого тоже не видал. А было это все, стало быть, так…
Старый капрал огляделся по сторонам, где бы сесть, потом опустился с доктором на скамью у облупившейся глиняной стены.
— А было так. На заходе солнца мы, значит рота автоматчиков, .сели на танки и вместе с русскими отрезали немцам последнюю дорогу к отступлению, это — ту, что в лесу. С другой стороны ударили тоже наши танки и наши автоматчики. Так вот, встретились мы и кинулись обниматься и целоваться. Даже капитан Тюфяков, тот, которого цыганом зовут, тоже с подпоручником Хелиным целовался. И вот в этот момент, когда у немцев уже не было никакого выхода, они то ли приказ получили выходить из окружения… — Капрал Эдмунд Штейка замолчал, поглубже затягиваясь папиросой.
Из боевого донесения № 650 командира 1-й танковой бригады командующему бронетанковыми и механизированными войсками армии (время 17.00 15 августа 1944 года):
«Из показаний пленного из 1-й роты 1-го батальона гренадерского полка танковой дивизии «Герман Геринг» (захваченного 1-м танковым полком на Гробле) установлено, что группы в составе штурмового батальона и одной роты гренадерского полка, находящиеся в лесу и на поляне, южнее фольварка и придорожного креста, получили приказ в ночь на 15 августа 1944 года отойти , к исходному району (Грабноволя)».
Папироса разгорелась, осветив лицо капрала, блеснули белки его глаз.
— Это часто бывает, пан майор, что приказ приходит совсем поздно. Так вот, значит, немцы ударили с фронта, с юга, когда те, окруженные в лесу, еще не были готовы. Наши танки подбили три их танка на предполье, а мы вместе с гвардейцами скосили пехоту. Вроде бы уж все кончилось, но тут они двинулись за нашими спинами. То ли пьяные были, то ли лекарство им какое дали, а может, и сами захотели, чтобы смерть скорей пришла. Вдобавок они перепутали направление и ударили не в сторону фронта, а на фольварк. Наши сразу подожгли две самоходки, на поляне сделалось светло, а немцы шли цепь за цепью, как на параде. Из фольварка их начали косить ручные пулеметы, а мы с криками «Ура-а-а!» с фланга сошлись лицом к лицу. Все сразу перемешалось. Ночь темная, свет только от того, что горит, и потому, пан майор, если уж рана, так такая, как от дикого кабана. Хоть сразу гроб готовь.
Военврач молчал, в темноте белел его халат.
— Разрешите идти, пан майор? Там еще немало дел осталось.
Из оперативной сводки № 070 штаба 47-й гвардейской стрелковой дивизии (время 18.00 15 августа 1944 года):
«…Пленный из 3-й роты 1-го гренадерского полка дивизии «Герман Геринг» показал, что его рота занимает оборону на участке 300 метров и насчитывает 25 человек. 3-й батальон 137-го полка вместе с 3-м батальоном 140-го полка в ночь на 15 августа прочесывал лес в южном и юго-восточном направлениях от фольварка».
Из боевого донесения № 050 командира 1-й танковой бригады (время 7.00 16 августа 1944 года):
«Противник, атаковавший 15 августа в районе леса в южном направлении от фольварка и поляны, уничтожен. Рассеянные мелкие группы противника, не имея выхода, продолжают бродить по лесу».
Ночью на грузовой машине привезли начальника разведки мотопехотного батальона подпоручника Фишмана-Днепрова, офицера Красной Армии, имевшего уже трехлетний опыт боев на фронте. Он был тяжело ранен, но говорить мог. Он объяснил врачам, что противник совсем не так слаб, как может показаться по рассказам пленных. Когда в 22.30 танки 2-й роты 1-го полка вместе с двумя ротами 174-го стрелкового полка ударили на Ходкув, они были отброшены на исходные позиции.
— Это наши последние усилия, — улыбнувшись, произнес он, превозмогая боль.
После того как была сделана перевязка, подпоручника перевезли на правый берег по новому большому мосту, который польские саперы навели в течение шестидесяти часов под Вельголясом.
В ночь на 17 августа смененная частями 16-го танкового корпуса польская бригада начала отводить солдат и технику с переднего края, чтобы вернуться в подчинение своей 1-й армии.
Слово
Ранним утром 17 августа в штаб 4-го корпуса прибыл командующий 8-й гвардейской армией. У входа в ту же самую, что и восемь дней назад, землянку встретились четыре генерала — Чуйков, Вайнруб, Глазунов и Межицан. Карта лежала на раскладном столике, испещренная бликами от солнечных лучей, проникавших сквозь ветки верб, растущих на дамбе. Когда поблизости разрывался тяжелый снаряд, светлые кружочки на карте начинали дрожать, а потом на несколько минут неподвижно замирали. Было всего восемь часов, но солнце ужо начало припекать.
— Хорошо поработали танкисты, — констатировал Чуйков. — Честно говоря, не предполагал. Солдаты молодые, а сражаются, как гвардия.
Эта похвала из уст защитника Сталинграда была высшей наградой для Межицана. По открытому лицу командира бригады пробежал румянец.
— А его ругают за то, что у него большие потери, — сказал Глазунов, не обращая внимания на протестующий жест руки Межицана.
— Какие у тебя потери? — спросил Чуйков.
— Сто убитых, двести раненых.
— Так… А в твоих дивизиях, Василий Афанасьевич?
— С девятого по вчерашний день 35-я дивизия потеряла тысячу четыреста человек, 47-я дивизия — семьсот, 57-я дивизия — девятьсот. Всего в корпусе — семьсот убитых и две тысячи триста раненых…
— Так, — остановил его командующий 8-й армией и снова повернулся к Межицану: — А танков сколько?
— Восемнадцать сожженных и разбитых. Было еще девять сильно поврежденных, но они уже на ходу.
— И наших машин из 40-го тяжелого танкового полка тоже с десяток потеряно, да еще несколько самоходок из дивизионных подразделений. И все для того, чтобы овладеть деревней, фольварком, кирпичным заводом да еще несколькими десятками гектаров леса, — говорил Чуйков, постепенно повышая голос. — Но думать так может только пустоголовый… — решительно отрезал он. — Под этой деревушкой ваша бригада, решая вместе с 4-м корпусом судьбу плацдарма, перемолола, как между жерновами, две дивизии — 45-ю гренадерскую и танковую «Герман Геринг», да и 19-ю танковую тоже отчасти потрепала. Я не люблю дутых цифр, которые указываются в донесениях, чтобы они весомее выглядели, но все же вы одни уничтожили не меньше тысячи фашистов. А теперь перейдем к совершенно конкретным делам, — обратился он к командующему бронетанковыми и механизированными войсками армии. — Твоя комиссия закончила работу?
— Так точно.
— Сколько приходится на поляков?
Генерал Вайнруб достал небольшой листок и прочитал:
— Шесть «тигров», одна «пантера», шестнадцать T-IV, один T-III, тринадцать самоходных орудий «фердинанд» и три штурмовых орудия.
Пятнадцать лет спустя на вопрос о том, какие потери нанесла противнику под Студзянками 1-я танковая бригада, маршал Чуйков, не задумываясь, ответил: «Сорок машин. Это точная цифра. Поле битвы осталось в наших руках, и мы смогли точно подсчитать подбитые машины. Я созвал специальную комиссию, которая ходила и устанавливала, кто какую машину уничтожил. Когда офицеры относили подбитую машину на счет советских войск, то они рисовали мелом на броне кружок, а если на счет наших союзников, то, — здесь Василий Иванович улыбнулся своей фронтовой шутке, — поскольку поляки — религиозный народ, ставили крестик».
— Всего сорок машин, — суммирует генерал Вайнруб и с азартом охотника добавляет: — На вашем счету порядочно крупного зверя: от лба до хвоста — по семь метров ровно.
С востока, из-за Вислы, приближается несколько штурмовых эскадрилий. Летчики издали видят свои цели и уже над Острувом чуть отдают от себя рычаг, увеличивают обороты моторов, готовясь к атаке. Продолжительный рев моторов прерывает разговор.
Межицан еще на рассвете узнал об этих сорока машинах, записанных на счет бригады штабом 8-й гвардейской армии. Об этом ему сообщил офицер финчасти бригады поручник Курьянович. Генерал мог бы еще присовокупить к трофеям бригады знамя, добытое в лесу Остшень, девять бронетранспортеров, семнадцать разбитых орудий, девять минометов и семь грузовиков, да еще вдобавок целую батарею 75-мм орудий, пригодных для использования. Все это, однако, мелкая рыбешка по сравнению с танками: потеряв восемнадцать 76-мм стволов и пятьсот шестьдесят тонн, бригада уничтожила тысячу семьсот шестьдесят три тонны танков и самоходных орудий врага, двадцать один 75-мм ствол и девятнадцать 88-мм стволов.
Последняя волна штурмовиков пролетела над линией фронта. Чуйков улыбнулся и произнес:
— Ну что ж, повоевали вместе на славу, пора расставаться. Глазунов, угостишь?
— А как же иначе…
Усатый сержант поставил на стол тарелку с мелко нарезанной говядиной, черный хлеб и стаканы.
— Разбавлять? — спросил он Межицана, наполняя стакан на одну треть спиртом.
— И чего ты спрашиваешь? — остановил его командир корпуса. — Пора бы знать. Не надо.
— За союзников, за братьев-поляков, — предложил тост Чуйков.
— За гвардию! — поднял стакан командир бригады.
Выпили, закусили и вскоре поднялись, чтобы разъехаться по своим местам.
— Около полудня будешь принимать гостей из Главного командования Войска Польского, — доверительно предупредил Межицана Чуйков. — Держись, смотри не проиграй сражения… А тут тебе еще вот конверт с письмом. Мы его от чистого сердца писали.
«…Несмотря на то, что большинство солдат польской бригады впервые участвовали в бою, они сражались исключительно хорошо, подавая пример безупречной организации, дисциплины, стойкости и отваги. Беспрерывно отбивая яростные атаки превосходящих сил пехоты и танков противника, тесно взаимодействуя с частями 4-го гвардейского стрелкового корпуса, отважные танкисты не отступили ни на шаг с занимаемых позиций. Подпуская врага на близкое расстояние, они уничтожали его прицельным огнем, нанося ему большие потери в живой силе и технике.
1-я польская танковая бригада в упорных боях на плацдарме на Висле оказала большую помощь частям Красной Армии.
Командующий 8-й гвардейской армией, Герой Советского Союза гвардии генерал-полковник Чуйков
Член Военного совета 8-й гвардейской армии гвардии генерал-майор Пронин».
Виртути
Бригада, смененная советскими частями, получила приказ занять позиции во втором эшелоне сражающихся на Пилице дивизий, в районе деревушки Осемборув, в трех — пяти километрах от реки. Четыре саперных взвода под общим командованием начальника инженерной службы бригады капитана Тропейко выступили на рассвете, чтобы «отремонтировать дороги и очистить район сосредоточения от мин, если они будут обнаружены». Что же с того, что саперы выполнили приказ, а хорунжий Прушковский из 1-го полка даже мостик построил, если в Осемборуве и прилегающем к нему районе уже расположился кто-то другой.
Из боевого донесения № 010 начальника штаба известно, что «танковая бригада сосредоточилась в готовности выступить в лес «Груша», высота 110,5, в связи с тем, что район, который должна была занять бригада согласно приказу № 01 командующего бронетанковыми и механизированными войсками 1-й Польской армии, занят пехотой и артиллерией 1-й Польской армии». Звучит это спокойно, даже деликатно, но я думаю, что не у одного читателя завяли бы уши, словно капуста, побитая заморозками, если бы он услышал лишь часть слов, высказанных по этому поводу. И действительно: такой винегрет получился, а тут еще гости, что называется, на пороге.
В лесу «Груша», который носит официальное название Гай, а похож больше на дубину, с самого утра кипел ожесточенный «бой». Старшины рот, охрипшие от крика, мотались из конца в конец. Танкисты чистили оружие, танки и сапоги, мылись в Висле под Виндугой, брились, используя все имевшиеся в наличии бритвы, а плютоновый Френкель, самый отважный автоматчик среди парикмахеров и самый великолепный парикмахер среди автоматчиков, просил лить ему воду на голову, чтобы не заснуть во время работы: он утверждал, что ночная схватка с пьяными гренадерами на поляне у фольварка — это невинная забава по сравнению с таким гвардейским бритьем, как сегодня.
Около часу дня бригада стала немного походить на войско, какое мы знаем по фотографиям в иллюстрированных журналах, хотя порванные мундиры были зашиты только спереди, в наивной надежде, что гости с тыльной стороны строя смотреть не будут. Кроме убитых и раненых недоставало еще нескольких десятков человек, которые куда-то запропастились или, может быть, отсыпались в укромных местах окопов после восьмидневного сражения. Но командиры полков и батальонов все же питали надежду, что гости не станут всех считать.
Плохо было только то, что куда-то пропал танк 110 вместе с командиром 1-й роты. О нем и газеты писали, и Межицан имел неосторожность вспомнить, так что, если спросят о нем, пиши пропало. Командир бригады приказал искать Тюфякова и даже немного затянул обед, устроенный в штабе в Оструве. Не помогло. Ну а так как всему бывает конец, то через несколько минут после 14.00 телефонисты передали условный сигнал «Град», а радиостанции — 99 и будто случайно из зарослей ивняка на берегу Вислы в небо взлетела ракета.
— Едут, гости едут, — эхом отдалось везде, и роты выстроились, застыв по стойке «смирно», хотя команда еще не прозвучала.
В этот же момент полевой дорогой со стороны Выгоды весь окутанный пылью от гусениц до верхушки антенны подъехал танк 110. Перекрывая рев мотора, обезумевшая гармошка наяривала на все сорок восемь басов, а капитан Тюфяков, сидя на крыле, демонстрировал свету свои ноги в дырявых носках и свою кудрявую голову, которую миновали пули. Он радостно улыбался людям и солнцу.
— С позиции я отвел танк вовремя, — начал он объяснять командиру полка,— но меня сначала задержали в ротах, которые мы поддерживали, а потом в шести батальонах, в двух полках, в штабе 47-й дивизии. Как же я мог не попрощаться с боевыми товарищами?
— Виктор, — произнес подполковник Чайников так выразительно, что одного этого слова оказалось достаточно.
— Смирно! Равнение на-право!
Прежде чем гости подошли к правому флангу 1-го танкового полка, танк 110 был замаскирован в кустах, экипаж умыт и побрит (самые большие порезы бритвой Френкель заклеил пластырем). Капитан Виктор Тюфяков стоял в сапогах, одолженных ему командиром полка, и смотрел своими веселыми глазами, из которых один был голубой, а другой — карий.
Вдоль шеренги медленно шли гости — четыре генерала и полковник в сопровождении Межицана и Токарского. Они задерживались через каждые несколько шагов, обменивались несколькими словами, а полный среднего роста генерал с открытым лицом вручал ордена.
Те, кто знал, шепотом объясняли тем, которым в Люблине не пришлось познакомиться:
— Это Михал Роля-Жимерский из партизанского движения, главнокомандующий всем Войском Польским… А этот полковник — тоже из Армии Людовой, под Киверцами к нам приезжал, когда прибыла делегация Крайовой Рады Народовой, — Мариан Спыхальский, начальник штаба.
Молодой красивый полковник с иссиня-черными волосами внимательно смотрел на солдат, показывая в улыбке ослепительно белые зубы.
Остальных все знали давно: высокого Берлинга, Сверчевского с его смуглым, словно вырезанным из дерева лицом, и невысокого худощавого заместителя командующего армией генерала Александра Завадского.
— Даю вам два, одного будет маловато, — сказал Жимерский Чайникову, прикалывая к его мундиру два Креста Храбрых.
Церемония награждения продолжалась довольно долго. Части солдат выдавали только удостоверения, потому что медалей на всех не хватило.
Потом генерал Жимерский коротко рассказал о том, что партизанская Армия Людова и Польские Вооруженные Силы, сформированные в Советском Союзе, объединились в единое народное Войско. Польское, затем поздравил танкистов с большой победой в этом сражении и поблагодарил за отвагу и мужество, которое они проявили при овладении Студзянками.
В заключение он отцепил со своего мундира крест Виртути Милитари и хотел приколоть его к груди Межицана, но генерал взял орден и поднял его в обеих руках кверху. Кто стоял близко, видел, как солнце засияло на серебристом металле.
— Солдаты! — во весь голос крикнул Ян Межицан. — Это не я, это вы заслужили этот крест, солдаты 1-й танковой бригады!
Эпилог
Стратегическая цель Красной Армии в первой половине 1945 года заключалась в окончательном разгроме гитлеровской армии, овладении Берлином и выходе на Эльбу. Опираясь на планы, разработанные и обсужденные с командующими фронтами еще летом 1944 года, Генеральный штаб принял решение развернуть наступление на главном стратегическом направлении, берлинском, выводящем войска от среднего течения Вислы через Познань и Берлин к Эльбе, и на трех вспомогательных — приморском, пражском и венском.
Первый удар в январе было предусмотрено нанести на главном направлении.
Подготовка к нему проводилась скрытно и длительное время. Верховное Главнокомандование, пополнив людьми, оружием и техникой отведенные в тыл армии, возвращало их в подчинение командующих фронтами на Висле: пять армий в октябре, одну в ноябре и четыре в декабре. На 550 километрах между Остроленкой и Краковом, составлявших четвертую часть протяженности Восточного фронта, было сосредоточено 45 процентов пехоты и 70 процентов бронетанковых войск Красной Армии (пять из имевшихся шести танковых армий и десять из девятнадцати отдельных танковых и механизированных корпусов).
Немецкое командование правильно оценило значение берлинского направления, однако оно ошиблось в предвидении очередности нанесения ударов. Гитлеровцы полагали, что противник вначале захочет обеспечить фланги, заняв Восточную Пруссию и вторгнувшись через Моравские ворота в Чехию. Независимо от этого чувствительные удары, нанесенные на севере и юге, вынудили их лишить центральный фронт резервов, и прежде всего танковых соединений.
В середине января из двадцати четырех немецких танковых дивизий, действовавших на восточном фронте, одиннадцать были переброшены на будапештское направление, шесть — в Восточную Пруссию, три отрезаны в Латвии в составе окруженной курляндской группировки и лишь четыре оставались на берлинском направлении: 17-я танковая дивизия — под Пиньчувом, 16-я — южнее Кельце, 19-я нижнесаксонская — под Радомом, 25-я — под Могельницей. Перед 1-м. Белорусским и 1-м Украинским фронтами, готовившимися к наступательной операции, немцы имели около 400 тыс. солдат, 4100 орудий, 1136 танков и самоходных орудий, а также 270 самолетов. Эти силы, естественно, были распределены не равномерно, а сосредоточены главным образом в районе трех представлявших для них опасность плацдармов — сандомирского, пулавского и магнушевского.
Чтобы начать наступление, Советской Армии необходимо было прорвать фронт на относительно узких участках, сосредоточив на них всю мощь артиллерийского огня и тяжесть удара. Из 550 километров фронта для этой цели было выбрано 73, на каждом из которых выставлены 240 орудий и минометов (не считая противотанковой, зенитной и ракетной артиллерии), 90 танков и одна стрелковая дивизия.
Чтобы после прорыва фронта выйти в глубокий тыл врага а с максимальной скоростью двинуться на запад, не давая ему времени на занятие укрепленных районов и стягивание сил о других участков, в тылу сосредотачивались танковые армии и корпуса.
Семнадцать километров участка прорыва пришлись на магнушевский плацдарм, который после сражения под Студзянками был расширен на юг за Рычивул и Гловачув, однако по-прежнему его площадь составляла едва двести сорок квадратных километров. Однако именно отсюда будет нанесен главный, с дальним прицелом, удар, здесь будут сосредоточены самые значительные силы. На клочке земли, отвоеванном кровью бойцов 8-й гвардейской армии и 1-й танковой бригады, расположились в заснеженных окопах, и землянках 400 тыс. солдат, под маскировочными сетями стоят 8700 пушечных, гаубичных, минометных и ракетных стволов всех калибров, стоят 1700 танков и самоходно-артиллерийских установок. На плацдарме в складах лежат боеприпасы, выгруженные из 2132 железнодорожных вагонов. Эти цифры говорят о том, что на каждом квадратном километре, на площади, равной приблизительно парку Лазенки и Ботаническому саду в Варшаве, сосредоточено 1070 солдат, 30 орудий и минометов и 7 танков, обеспеченных более чем 10 тыс. снарядов и мин.
Висло-Одерскую операцию начнет 12 января 1-й Украинский фронт ударом с сандомирского плацдарма. Двумя днями позже придет в движение 1-й Белорусский фронт. Его армии, наступавшие с магнушевского плацдарма — 8-я гвардейская генерал-полковника Чуйкова, 5-я ударная генерал-лейтенанта Берзарина, 1-я гвардейская танковая генерал-полковника Катукова и 2-я гвардейская танковая генерал-полковника Богданова, — смяв резервы противника и преодолев полтысячи километров, в течение двадцати дней выйдут на Одер и захватят плацдармы на его западном берегу. От этих плацдармов до Берлина останется всего 50—80 километров, последних километров второй мировой войны.
Значительно раньше, через пять дней после начала операции 1-м Украинским фронтом и после трех дней ведения боев войсками 1-го Белорусского фронта, то есть 17 января, гитлеровцы были отброшены к Кракову, за Ченстохов и Радомско, на линию Томашув-Мазовецки, Скерневице и Вышогруд. В этот же день 1-я армия Войска Польского вступила в Варшаву. Часть войск армий — 1-я пехотная дивизия, 4-й тяжелый танковый полк, 13-й самоходно-артиллерийский полк и 1-я танковая бригада — двигалась к столице широкой дугой с юга и запада, еще раз переходила на запад по мостам Вислы и дальше через знакомый магнушевский плацдарм.
Приближавшиеся к Варшаве солдаты с волнением поворачивали головы в сторону поля августовской битвы, которая подготовила ответ на вопрос: «По какой дороге до Берлина?»
В рядах 1-й танковой бригады в это время уже недосчитывались многих солдат, сражавшихся под Студзянками. В боях за Прагу погиб радист капрал Станислав Жешутек, умер от ран автоматчик 2-го танкового полка Эдвард Йоч. Под Яблонной погиб хорунжий Меликуз Наннитдинов — танкист и:» ферганского Коканда, погибли поручник Ян Тустановский, заряжающий сержант Тадеуш Вельканец, командир разведвзвода сержант Томаш Волчаньский. Многие убыли в другие части, в высшие танковые училища, в формировавшийся 1-й танковый корпус.
Первые жители, возвратившиеся в Студзянки в конце января 1945 года, не нашли деревушки. Войска, сосредоточенные здесь перед наступлением, по кирпичику разобрали остатки труб, в том числе и ту, что еще торчала на кирпичном заводе, по доске разнесли на растопку печурок остатки ветряной мельницы. И только башни разбитых танков торчали из глубокого снега. Дороги тоже были другие: они вели от вырытых в земле армейских столиц в города штабов корпусов, в дивизионные местечки, полковые поселения, батальонные деревушки и ротные выселки. Наезженные в снегу магистрали соединяли склады с огневыми позициями, а дороги, протоптанные связными, вели к наблюдательным пунктам безотносительно к тому, где перед этим находились настоящие деревушки. Растерзанные взрывами снарядов деревья ничем не напоминали леса. Единственным надежным ориентиром служила каменная рига в фольварке, которую пощадили снаряды.
Студзянковские крестьяне вернулись, когда еще не сошел последний снег. Дерево-земляные огневые точки они приспособили под жилье; у кого, чем было, том и побелили почерневшие балки. Когда подсохло, люди вышли на поля и, выпахивая противотанковые мины плугами, в которые впрягались женщины и дети, обработали землю для сева, хотя зерна не хватало. Начинался второй этап студзянковской битвы.
В этой книжке нет места послевоенной истории деревушки. Достаточно констатировать, что перемены, медленно происходившие первое десятилетие, затем набрали темпы. От того места, где под Рычивулом стояли в засаде три танка 2-й роты 1-го танкового полка, в сторону Студзянок ведет шоссе имени генерала Межицана. На полпути стоят справа несколько домов Выгоды, а чуть дальше — расходящаяся на два ствола сосна, около которой сражались экипажи танков Грушки и Щепаника. На взгорке темные ели выдают место бывшей лесной сторожки Остшень, а чуть ниже стоит заново выстроенная сторожка, которая носит то же название. Отсюда уже видны гладкие серые этернитовые крыши деревни, а справа — старый кирпичный завод, трансформаторная будка и высоковольтная линия.
Прямо, около высоты с отметкой 131,8 на карте, на краю поляны, прилегающей к фольварку, возвышается памятник, сооруженный варшавскими каменотесами, жителями Козеницкого повята и солдатами Войска Польского. Под полукруглой насыпью широкого окопа из блоков песчаника сложена светлая стена с именами погибших бойцов 1-й танковой бригады, а рядом, на высоком постаменте, в нише которого покоятся останки неизвестных солдат и земля с полей сражения, стоит танк 217.
К деревне мимо единственного уцелевшего тополя ведет дорога. Слева, сквозь кусты терновника и зелень молодых садов, краснеют домики, сложенные из нового кирпича на месте строений фольварка. Это — поселок рабочих объединенного лесничества. Рядом возвышается легкая стальная конструкция восемнадцатиметровой наблюдательной вышки, со смотровой площадки которой видно все поле былой битвы. Между дорогой на кирпичный завод и прудом, из которого Турский обстреливал немецких парашютистов-десантников, переливается красками нескладное строение барака, где сельскохозяйственный кружок содержит тракторы и машины. Чуть подальше, слева — медпункт и современная начальная школа имени 1-й танковой бригады. В здании школы — кафе-клуб, библиотека и небольшой музей битвы. Напротив — агропункт и дом сельскохозяйственного кружка, в котором помещается также сельская Рада народова. За перекрестком дорог, тут же рядом с часовенкой восемнадцатого века, у которой погиб хорунжий Шиманьский, работает почта, а там, где запылал подбитый Светавой T-IV, — бар «Под хромым «тигром».
От перекрестка дорог, на север, к Повислянским рощам и Ленкавице ведет шоссе имени Чуйкова, которое доходит до дороги на Варку. Шоссе на юг через высоту 132,1 и Грабноволю, под Гловачув, носит имя начальника штаба Радомского боевого района Гвардии Людовой капитана Станислава Ляхтары.
Если вы приедете в Студзянки, там будет все иначе, ибо время не останавливает свой бег. Все больше людей бывает здесь — поодиночке и группами, на экскурсионных автобусах и легковых автомашинах. Они ходят по лесу и полян, слушают рассказы земли, обожженной горевшими танками, слушают шум деревьев, скрывающих под корой пули и осколки снарядов. Приезжают сюда молодые люди, не помнящие войны, чтобы увезти с собой хоть малую частицу тех давних дней, необходимую им в пути.
9 февраля 1961 года — 28 февраля 1965 года
Варшава — Студзянки — Оборы
Хроника событий
20 июля — Телеграмма генерала бригады А. Завадского командующему Армией Людовой: «Между Демблином и Пулавами… будем форсировать Вислу, чтобы обойти Варшаву…»
21 июля — Освобождение Хелма.
24 июля — Освобождение Люблина.
26 июля — Освобождение Пулав и Демблина.
27 июля — 2-я танковая армия наносит удар вдоль люблинского шоссе в направлении Праги, овладевает Гарволином и Сточеком.
29 июля — 13-я армия 1-го Украинского фронта форсирует Вислу под Баранувом. 69 армия 1-го Белорусского фронта форсирует Вислу под Яновецом.
30 июля — 2-я танковая армия овладевает Медзешином, Отводком, Воломиноы и Радзымином. Контрудар 1-го гренадерского полка танковой дивизии «Герман Геринг», 19-й танковой и 4-й танковой дивизий на подступах к Праге. 5-я танковая дивизия СС «Викинг» и 3-я танковая дивизия СС «Мертвая голова» перебрасываются в район Станиславува.
31 июля — 2-я танковая армия овладевает Окуневом. Освобождение Седльце и Бреста на Западном Буге.
1 августа
2.10 — Приказ командующего 2-й танковой армией о переходе к обороне.
3.30 — 2-я пехотная дивизия 1-й армии Войска Польского форсирует Вислу под Пулавами.
4.00 — 57, 35, 79 и 27-я дивизии 8-й гвардейской армии (командующий генерал-полковник Чуйков) форсируют Вислу южнее устья Пилицы.
17.00 — Начало восстания в Варшаве.
17.30 — 35-я гвардейская дивизия (командир генерал-майор Кулагин) перерезала шоссе Магнушев — Мнишев.
19.00 — Наступающие с востока части 3-й и 5-й танковых дивизий захватывают Окунев, отрезав советский 3-й танковый корпус.
24.00 — 27-я гвардейская дивизия овладевает Мнишевом, упираясь правым флангом плацдарма в Пилиду.
2 августа
ок. 17.00 — 4-я танковая дивизия имеете с 19-й танковой дивизией вытесняет советские части из Радзымина.