Не хотел обижать новую знакомую, не хотел говорить ей — что думает о её стихах. Радовался вниманию, которого ему не хватало — даже такому, исходившему от пьяневшей и читавшей дрянные стихи готочки. «Хорошая», — думал Благодатский и удивлялся, когда ловил себя на этой мысли. А Ева сидела перед ним: слегка взъерошенная, похожая на крошечную ведьму — ведьмочку. Поправляла накинутое на плечи что-то, похожее на черную вязаную шаль с крупными дырами-ячейками, роняла на землю блокнот. Нагибалась за ним — а заодно, приподняв юбку, подтягивала сбившиеся за время прогулки по кладбищу тонкие чулки: Благодатский успевал увидеть мелькнувший в темноте кусочек бледной кожи.

Пиво кончалось, и все меньше оставалось времени у вечера — близилась ночь.

— Телефон есть — позвонить? — спрашивала вдруг Благодатского.

Вытаскивал из кармана телефон, протягивал ей. Звонила, разговаривала с какой-то подружкой. Из беседы Благодатский понимал, что собирается Евочка с подружкой к кому-то в гости. Думал: «Вот бы — с ней!» Возвращала телефон, говорила:

— Я через полчаса снова позвоню, мне надо. Пошли — еще пива возьмем, — поднималась с лавочки. — Теперь твоя очередь покупать.

— Договорились, — отвечал Благодатский, брал Евочку за руку и помогал ей, слегка покачивавшейся, пробираться по узким дорожкам среди могил — к центральной аллее.

Сворачивали неподалеку от закрытых уже по позднему времени ворот, добирались до угла забора: перелезали через него.

Приходили в магазин, приобретали бутылку спиртного, укладывали её Евочке в сумку. Возвращались на кладбище.

— Я больше через бетонный забор не полезу, у меня — чулки! — говорила Ева. — Пойдем к главному входу, там под решеткой можно…

— Не, я там не могу, ты маленькая, а я — не могу…

— Давай тогда: ты здесь, а я — там, пройдем вперед и у Вампирского встретимся. Ок?

— Годится… — отвечал Благодатский и шел перелезать.

Перелезал, закуривал. Неторопливо шел к Вампирскому склепу — слушал, как шумит в голове выпитое пиво. «Некрасивенькая, конечно, но что-то в ней есть… Может, это из-за голоса, из-за интонаций блядских. Вот бы — с ней!» — так размышлял Благодатский и в который раз отмечал про себя необыкновенное умиротворение, которое часто посещало его во время подобных пьяных и поздних прогулок по кладбищу. В воздухе чудился едва уловимый запах тления, густой и уютной казалась темнота вокруг. Вверху шумело и хлопало крыльями: летали от дерева к дереву едва видимые на фоне звездного неба большие черные птицы.

У Вампирского тусовалось с десяток готов; Евы среди них не наблюдалось. Благодатский решал, что шел не достаточно медленно, чтобы уравнять маршруты. Усаживался на каменную завалинку склепа в том же месте, где успел уже посидеть в тот вечер. Курил, слушал — о чем беседуют ближайшие готы. Они говорили о чем-то очень своём и малоинтересном. Большинство казалось изрядно пьяными: спотыкались, гремели цепями. Роняли приплавленные к надгробиям свечи. Благодатскому происходящее казалось неинтересным в основном из-за того, что мысли его усиленно сосредотачивались на новой знакомой, которая всё не появлялась. «За это время можно два раза туда и обратно дойти, даже если она через каждые пять шагов свои ползающие чулки поправлять станет, всё равно — можно!» — возмущался Благодатский. — «И чего ей там?.. Не идти же ведь искать её, глупость какая… Да и разминуться можно, потом вообще хуй найдёшь…» Вдруг — появлялась мысль, от которой сразу пытался отмахнуться, но не мог. И чем дольше ждал, тем сильнее занимала его эта мысль. «Неужели? Неужели — можно так меня, меня — Благодатского?.. Хотя кто я такой… Удивительно, никогда раньше не попадал в такую ситуацию…» Благодатский понимал, что осталась у Евочки в сумке — бутылка, и вполне возможно было допустить, что позарившись на неё, она просто вильнула куда-то в сторону, разумно раздобыла где-нибудь по пути телефон и договорилась с подругой о скорой встрече и поездке тусоваться. «Господи, какая пошлятина, охуеть можно!» Чувствовал даже легкий страх: словно бы знали окружающие готы: в каком он дурацком положении; чувствовал, как постепенно, капля за каплей, покидает его вся нежность, которая предназначалась некрасивой готочке.

Со стороны центральной аллеи к склепу подходили три готки: Благодатский видел их говорящими с Евой. Подходил, спрашивал:

— Еву не видели?

— А, она там, — махали в сторону центральной аллеи. — Пойдешь — увидишь: справа, на могилке: разговаривает с кем-то.

Благодатский пошел на центральную аллею и по ней — в сторону выхода. Почти сразу видел Евочку с другой готкой, которую знал: Джелли. Сидели рядышком внутри близкой к аллее могильной оградки и мило беседовали. Евочка даже чуть приобнимала Джелли за талию. Увидел не в темноте, а — в полумраке: горела свеча, приплавленная к спинке скамьи, на которой сидели готочки. Приближался, спрашивал:

— Чё за хуйня?

Готочки в недоумении окидывали его взглядом, Джелли даже — забывала здороваться. Евочка же: смотрела из-под пьяно опущенных век, словно припоминала что-то. Припомнила, вскакивала со скамьи. Целовала Джелли — в щеку, раскрывала калитку оградки, спотыкаясь бежала к Благодатскому.

— Прости, прости, забыла о тебе, забыла… — хватала за руку и тянула куда-то: среди могил и в неопределенном направлении. Благодатский следовал за ней, не прекращая на ходу тихо возмущаться и поругиваться себе под нос.

Останавливались в каком-то темном углу, находили лавочку. Ева вынимала из сумки початую уже бутыль со спиртным. Прикладывалась и звучно глотала. «Про это не забыла, сука», — думал Благодатский и, сам того не замечая, продолжал крепко сжимать Евочкину руку — сидя на лавочке рядом с ней.

— Телефон давай.

Почти не удивлялся уже детской непосредственности, граничащей с наглостью: протягивал телефон. Тот отчего-то не желал звонить. Благодатский щелкал кнопками, проверял: на счету еще оставалось несколько долларов.

— Не знаю — почему, я в этих телефонах ни хера не разумею. Попробуй — отошли сообщение.

Евочка набирала смолл мэссидж, с трудом ориентируясь в кнопках незнакомого телефона. Приходил ей на помощь. Сообщение успешно улетало.

— Ты что, дуешься на меня? — замечала вдруг кислую рожу Благодатского.

— Нет, что ты, — злобно выговаривал Благодатский. — Ты бы совсем меня бросила бы на хуй, съебала бы к своей подруге или еще куда-нибудь, чего растерялась…

— Ну извини, извини, — принималась сюсюкать Евочка. — Я не хотела, я просто случайно встретила Джелли, Джелли — май лов…

— Чего?

— Ну… люблю я её…

— Ты что, из этих, что ли?

— Ничего я не из этих, мне и мальчики нравятся, и девочки… — приближала вдруг лицо с носом-крючочком к лицу Благодатского и сильно целовала его в губы. Проникала языком — в рот. Благодатский закрывал глаза и чувствовал неожиданно резкую и сильную эрекцию. Отстраняла лицо, смотрела.

— Тебе нравится, по глазам видно — нравится… — говорила с обычной своей вульгарной интонацией.

«Блядь», — думал Благодатский и гладил ее по жестким и сухим от краски волосам. Вслух говорил:

— Почему, собственно, мне не должно это нравится?

— Я правда страшная, скажи? — спрашивала вдруг.

— Нет, нет, почему… Не страшная — своеобразная…

— Так ты больше на меня не сердишься? — спрашивала безо всякого перехода.

— Сержусь. И еще долго буду сердиться. Я злопамятный, — отвечал Благодатский, обнимал ее за шею и снова целовал. Спрашивал:

— А как же — Джелли? Которая — твай лов…

— Это совсем другое, а ты — тоже мне нравишься, — отвечала Евочка.

Прилетал ответ на сообщение. «Евочка дарлинг приезжай через час на «Коломенскую»», — было написано там.

— Надо ехать…

— Может, меня с собой возьмешь? — пробовал напроситься Благодатский: понимал, что шансов мало.

— Хочешь со мной? — медленно и самодовольно улыбалась Евочка.

— Было бы круто…

Сочиняли и отсылали еще один смолл мэссидж, получали положительный ответ.

— Только смотри, — едем не ко мне и не к моей подруге, а — к её парню.

— Неудобно, наверное…

— А-а, фигня. Только ты там не буянь, хорошо себя веди.

— Постараюсь…

— Постарайся, постарайся… И отвернись, мне в туалет нужно.

Благодатский вставал, отворачивался. Смотрел в темное звездное небо, на фоне которого покачивались высокие ветви деревьев. Слышал — как отходила Евочка на пару шагов от могилы, присаживалась и журчала. Через некоторое время замечал тонкую черную струю, которая медленно пробиралась по пыльной кладбищенской земле и облизывала его остроносые ботинки — сперва один, потом — другой. Благодатский смотрел и не делал ни шага в сторону.

— Готово. Пошли.

Выбирались с кладбища, шли к остановке трамвая. Уезжали. По дороге — пили, молчали.

Перед тем, как войти в метро — Ева успевала купить себе в палатке какое-то сильно дымившееся блюдо в желтой пластмассовой миске с крышкой. Всю дорогу до станции «Коломенская» она постепенно и довольно неаккуратно поглощала его, заливая спиртным и обращая на себя внимание нечастых в позднем метро спутников-пассажиров.

— Он — музыкант, — говорила, когда уже подъезжали.

— Кто? — не понимал Благодатский: все сильнее чувствовал на себе действие алкоголя.

— Парень моей подруги.

— А вы с этой подругой — как с Джелли? В смысле — лов?

— Вроде того. Только она не готка, она — думерша.

— Чего это за хуйня?

— Сам ты хуйня. Это музыка такая — «дум». Она ее очень любит, а готику — не очень.

«Музыка дум», — повторял про себя Благодатский и думал: «Слово-то какое — думерша…» В то же время ему всё безразличнее становилось большинство предметов: хотелось только влить еще несколько алкоголя и оказаться вдвоем с Евочкой в чьей-нибудь темной комнате.

Думерша оказывалась простолицей девкой с прямыми волосами и в светлой куртке. Сильнее всего напоминала — тупую школьницу-отличницу.

«Ну и думерша», — думал про себя Благодатский, представляясь. Она тоже представлялась. Обнимала и целовала Евочку.

По дороге — спрашивал из вежливости, что за музыкант и где играет. Думерша смотрела на него с неуважением и неодобрением, подразумевавшим, что уж что-что, а это — необходимо знать.

— Группа «АТЗ», он — вокалист. И на гитаре тоже играет!

— Что за название такое — «атз»? — не понимал Благодатский.

— Ну это первые буквы просто, зашифрованные. «АТЗ» — «Адские трубы зовут». Крутое название?

— Охуенно крутое, — отвечал Благодатский. — Ещё одни под сраный «ХИМ» косят, что ли?

— Почему косят?.. Не косят, а — кавер!

— Чего — кавер?

— Ну, они — кавер «ХИМ»!

— Понятно, — говорил Благодатский, а про себя окончательно решал: «Дура».

Вскоре доходили темными дворами до несколькоэтажки, в которой проживал Кавер ХИМ. Поднимались на лифте на третий этаж.

В квартире Кавера сильно пахло подгоревшей едой.

— Фу, пельмени сгорели! У тебя пельмени сгорели! — говорила думерша, обнимая своего возлюбленного: тощего пацана с прыщавой правой щекой и длинными волосами.

— А хули поделаешь? — отвечал он. — Мать в командировке, а я уже заебался сам себе жрать готовить. То пельмени подгорят, то молоко убежит. Не будешь же ты меня кормить…

— Не буду! Не буду! — отвечала думерша. — Я вообще жрать не хочу, я — пить хочу. У тебя бухать чего-нибудь есть?

— Нет у меня ни хуя. И денег децл осталось совсем, мать завтра должна в полдень вернуться. Кстати, чтобы никого тут к двенадцати завтра не было. Лучше даже — чтобы вы пораньше съебали, я еще убраться ведь должен, — словно бы только заметив, Кавер принимался разглядывать Евочку и Благодатского, после чего заключал: — Готы.

— Ну да, готы. Сам-то кто, репер, что ли? Долго мы у тебя в прихожей стоять будем? — возмущалась пьяная Евочка.

— Да проходите. Чувствуйте себя как дома, только не бейте ни хуя, а то мать мне яйца оторвет. Кто-то, кстати, должен за бухлом идти.

— Этот пускай идет, — кивала думерша на Благодатского.

— Я один не пойду, не знаю тут ничего, не был тут ни разу. С кем-нибудь пойду, — реагировал уже начинавший расшнуровывать ботинки Благодатский.

Приходилось Каверу собираться и идти с ним. Одевал вязаную шапку, хотя на улице было еще довольно тепло. Шли. По дороге делали странный крюк — обходили один двор.

— Там гопота — пиздец просто, — говорил Кавер и поглубже надвигал на уши шапку: словно пытался сильнее спрятать длинные волосы. — Ты как, давно с этой готкой тусуешь? Мне моя говорила — типа вы встречаетесь…

— Ни хуя мы не встречаемся, только познакомились. Странная она какая-то…

— По-моему — страшная, как черт!

— Пацан, посиди месяц три без девки, тебе и такая моделью покажется…

— Месяц — это что, много?

— Кому не много, а кому как…

— Ну и ладно. Ты, значит, поебаться просто. Ну, ебись на здоровье.

— Спасибо на добром слове, — радовался Благодатский понятливости Кавера и, чтобы сделать в ответ приятное, — начинал расспрашивать про его группу.

— Да хули там — группа. Я сам другую совсем музыку люблю, а у нас все хотят этого мудака Вилле Вало слушать, потому что его по ящику показывают. Вот и приходится его песни петь: чтобы концерты были, деньги платили и девки бегали. Я со своей — на концерте познакомился.

Благодатский удивлялся: неужели не мог вокалист готик-группы — найти нормальную девку: думерша казалась гораздо банальнее и непривлекательнее даже не самой красивой Евочки. Вслух ничего не говорил, только всматривался в освещенные фонарями дома и ярко выделявшиеся на и между них — рекламные огни.

— Я даже шапку вязанную из-за этого ношу, — заканчивал жаловаться Кавер.

— Так у Вало ведь шапка типа потому, что — волосы выпадают, я вроде так слышал…

— Хуйня это всё. Шапка у него потому, что он мудак. И я, видимо, тоже мудак. Вот и ходим оба — в шапках.

После этих слов они заходили в магазин, а Благодатский чувствовал, что почти готов уже начать уважать Кавера.

В магазине покупали пиво и две бутыли крепленого вина. Возвращались домой.

Дома недовольно заставали девок — шепчущимися в темноте на диване.

— Чего вы тут делаете, а? — спрашивал Кавер. — Хуйней маетесь, а нет бы — посуду вымыть да пожрать сбацать…

— Слушай, давай лучше я, ну их… — говорил Благодатский: чувствовал, что если не сделает сам — останется голодным. Не хотел пить на пустой желудок.

— Ты чё, пацан, готовить умеешь? — удивлялся Кавер.

— Умею. Я — общажный, там нетрудно научиться.

— А-а, общажный. Похож на московского. Ну, если умеешь — валяй. Всё, что найдешь — в твоем распоряжении, а я пойду пока: мне песню нужно досводить, да и девок заодно рассажу и развлеку, чтобы они там не увлекались особо.

На кухне Благодатский первым делом выкуривал сигарету, потом — мыл посуду. Не мыл кастрюлю с прилипшими ко дну коричневыми половинками подгоревших пельменей. Изучал содержимое холодильника. Там оказывалась масса продуктов, приготовить из которых сносную закуску не составляло никакого труда. «Ну и лоботряс же этот Кавер!» — думал Благодатский, очищая картофель. Овощи, помидоры и огурцы — резал тонко, заливал маслом. Сваренную картошку переминал с молоком. Звал — есть.

Приходили, рассаживались, откупоривали бутыли. Принимались пить и есть. Хвалили Благодатского: его умелость и расторопность.

— Да ладно, ерунда: я когда постараюсь — такого могу наготовить! — кобянился Благодатский: наслаждался обществом и вниманием, вливал в рот стакан вина.

Евочка рассказывала, как у нее украли сотовый телефон. Ругалась — на тех, кто украл.

— Как же я буду звонить тебе, домашний-то у тебя хотя бы есть? — спрашивал Благодатский.

— Есть, — диктовала: записывал.

— Стоп, вы ведь типа встречаетесь? — не понимала думерша.

— Ну да, теперь встречаемся, — хихикала Евочка. — Я разве говорила тебе, что мы давно встречаемся? Да мы же позавчера с тобой виделись, а я — ничего еще о нем не рассказывала!..

— Точно! Точно! — вспоминала думерша. — У, ты какая…

— Он хороший, — гладила Евочка Благодатского по свободной от еды руке. — Злой только немножко, а так — хороший. Мы…

— Я вас спать положу — в маминой комнате, — перебивал вдруг Кавер. — Вы там смотрите: не забрызгайте, не запачкайте ничего. Я вам матрас постелю, мама не любит, когда в её постели чужие спят.

Замолчали: наливали, пили. Когда выпивали всё — Кавер притаскивал откуда-то початую бутылку коньяка, говорил:

— Не бежать же снова, времени уже до хуя. Да и денег у меня больше — нет.

Разливали и выпивали коньяк, закусывали остатками салата. Слушали рассказы гостеприимного и удивительно быстро пьяневшего хозяина про концерты и репетиции. По прошествии некоторого времени он приносил гитару и принимался петь почему-то блатные песни.

— Идем спать! — звала его думерша. Показывала Евочке: где взять матрац и постельное белье.

От нетерпения у Благодатского начинался легкий зуд. Не доверял неровно шагавшей Евочке постилку: принимался сам. Мамина комната оказывалась довольно чистой и пахла косметическими изделиями. Пока стелил, Евочка куда-то исчезала. Решал, что в туалет или курить. Ждал: не появлялась. За стеной уже явно слышались звуки начинающегося совокупления: сливались с ритмичной музыкой. «Блядь, да где она», — думал Благодатский, трогая вновь оживший, начинающий твердеть член. — «Ебаться охота — сил нет…» Выходил в коридор: посмотреть. Видел странное: возле ведущей в Каверову комнату двери сидела Евочка и в щелку наблюдала за происходившим внутри.

— Хули ты тут делаешь? — злым шепотом спрашивал Благодатский.

Евочка смотрела на него умоляюще, подносила к губам — палец. Тянула Благодатского за край футболки к себе, на пол. Приседал, заглядывал в щель. В полумраке комнаты, слегка освещенной неблизкими уличными фонарями, видел Кавера: сидел голый на спинке дивана, держал в руках — волосы думерши, сосавшей его член. Некоторое время смотрел молчаливым наблюдателем, прислушивался к музыке, чмоканью и прерывистому дыханию Евочки: держала руку под юбкой и словно бы двигала ей там. «Дрочит, что ли…» — удивлялся Благодатский, обнимал Евочку и тихо принимался изучать ее замершее в неудобной позе тело, пока не добирался до самого низа. Внизу, за сдвинутыми на ляжки трусиками, действительно оказывалась рука, а также — удивительно мокро и горячо. «Да!» — думал Благодатский, все сильнее возбуждаясь и все настойчивее привлекая к себе увлеченную готочку. Через некоторое время добивался своего: отворачивалась, прикрывала дверь. Вцеплялась в Благодатского, целовала его. Толкала в сторону двери в комнату Каверовой мамы и шла за ним, пьяно спотыкаясь. Падали на матрас и начинали, постепенно раздеваясь. «Наконец-то», — мелькало в пьяной и в то же время — ставшей вдруг удивительно легкой голове Благодатского, когда Евочка ногой стягивала с него трусы и зажимала в кулак — член. Взбирался на неё. Грудь у Евочки оказывалась невысокой, с плоскими широкими сосками, между ног же у неё было миниатюрно и аккуратно, и в то же время — удивительно волосато. «Ни хуя себе — куст!» — думал счастливый Благодатский и двигался по телу глубоко втягивавшей воздух и сильно, с придыханием выталкивавшей его из себя готочки. — «Вот бы на него посмотреть…» Спрашивал:

— Можно я свет включу?

— Не-нельзя, — задыхаясь, отвечала Евочка. — Не останавливайся…

— Да я хочу туда — языком…

— Потом… И свет все равно не надо, противно, когда… когда в глаза…

— Ладно, ладно, — соглашался Благодатский и тут же находил выход. Вспоминал героя какой-то книги, который светил на орган подруги — фонариком. Решал поступить так же, только вместо фонарика воспользоваться зажигалкой. «Хули тут такого — интересно…» — говорил про себя Благодатский и скользил вниз по телу Евочки языком: от груди — к животу и лобку; спускался ниже. Касался языком жестких волос, находил горячее. Принимался внимательно облизывать. Принюхивался: сильно пахло. Одной рукой касался внутренней стороны бедра, другой — осторожно шевелил рядом с матрацем — искал джинсы. Находил, рылся в карманах. Доставал оттуда — зажигалку, ногтем сдвигал рычажок усиления подачи газа. Крутил железное зубчатое колесико, жал кнопку и быстро подносил зажигалку: летели искры, и появлялась струя пламени — неожиданно длинная и густая. Благодатский едва успевал увидеть складки коричнево-розовой кожи и две волны черных волос, расширявшиеся поверху и сходившиеся над коричнево-розовым, как Евочка, напуганная странным звуком, светом и непонятным теплом снизу — вдруг резко дергалась и подавалась чуть вверх и вперед. Натыкалась на пламя: моментально вспыхивали жесткие волосы. Благодатский замирал на секунду, потом — сильно бил ладонью по пламени. Слегка обжигался. Огонь сразу же гас, и только в воздухе оставался тяжелый запах паленой шерсти. Евочка чувствовала боль от несильного ожога в нежном месте, принималась визжать. Кричала:

— Мудак, сжег мне!

Вскакивала и бежала в ванную. Благодатский валился на постель, стремительно трезвел и пытался сообразить — что же теперь делать. В соседней комнате услышали визг: замолкала музыка и громко спрашивал Кавер:

— Блядь, хули вы там натворили?

— Все в порядке, — отвечал Благодатский. — Я, кажется, немного перестарался.

— А-а, ну-ну. Тогда ладно, развлекайтесь, — и снова бухала ритмичная музыка.

«Чего она там может делать?» — думал Благодатский и на всякий случай — натягивал трусы и шел посмотреть.

Дверь в ванную была открыта, шумела вода. Входил и удивленно смотрел на голую Евочку: стояла в ванной: одной рукой намыливала между ног, другой — держала мужскую бритву.

— Еб твою мать, ты что делаешь! — вырывал у нее бритву.

— Отдай! Я что, так и буду теперь с проплешиной там ходить? Спалил мне половину волос, придурок! Дай, сбрею все на хуй… — Евочка заплакала.

Благодатскому сделалось неудобно. Положил бритву на полку, приблизился, обнял.

— Ну извини, я не хотел. Я думал — посмотрю, и все, а ты дернулась… Сама ведь не разрешила свет включить…

— Чего там смотреть, — ревела Евочка. — На вот, смотри теперь! — садилась на край ванны и раздвигала ноги.

Благодатский садился перед ней на корточки и трогал пальцем намыленные волосы: выгорело слева. Говорил:

— Да чего тут брить! Надо просто ножницами подравнять немного, через два месяца обратно такие же вырастут…

— Ты, что ли, стричь будешь? Больной, что ли… — но Благодатский уже не слушал: возвращался в комнату, находил там возле зеркала среди косметики маникюрный набор Каверовой мамы. Доставал оттуда маленькие, слегка загнутые ножницы и отправлялся в ванную.

Стрижка проходила быстро и безболезненно: удивленная происходившим, Евочка не произносила ни слова, только смотрела на макушку Благодатского и движения его рук, вооруженных маникюрными ножницами.

— Готово, — говорил он, когда заканчивал. — Можешь смывать.

Пока смывала — отправлялся на кухню: сливал остатки спиртного в один стакан, выпивал. Закуривал. Когда в ванной переставала шуметь вода, а Евочка — не выходила, снова заглядывал туда: сидела в той же позе, что и во время стрижки: на краю ванны с разведенными ногами. Глаза ее были закрыты, левая рука лежала на бортике, а правая — скользила между ног и сильно терла складки коричнево-розовой кожи.

— Не могла меня позвать? — спрашивал Благодатский и приближался.

— Я думала: ты наверно теперь не хочешь, — отвечала Евочка и протягивала ему руки.

Благодатский стягивал трусы, показывал Евочке, как нужно нагнуться и опереться о бортик ванны: входил в нее сзади. Резко и быстро двигался, придерживая готочку за бедра: она тихо скулила и взмахивала влажными волосами, которые прилипали к вспотевшей коже лица. Кончал скоро: тугой струей ударял в ванну. Вымывал член, одевал трусы. В комнате Кавера было уже совсем тихо: спали. Благодатский решал, что пора делать то же. Ложились. Поворачивался спиной к Евочке, она обнимала его. Прежде, чем заснуть — говорила:

— Я на тебя не злюсь. Не злюсь…

Благодатский засыпал со счастливой детской улыбкой на губах. Во сне видел горы.

Утром — просыпался раньше всех, открывал глаза. За окном начинался осенний день, и не ясно еще было, каким окажется он — солнечным или пасмурным. Благодатский видел деревья с обрубленными нижними ветвями и — дальше, за ними — строящийся многоэтажный дом красного кирпича: зеленый и неярко-красный хорошо сочетались на фоне светло-серого неба. Благодатский взглядывал на Евочку: она спала, положив под щеку обе руки и заслонив лицо волосами: осторожно приподнимал их, чтобы не разбудив — посмотреть на лицо. Слышал сзади тихий кашель, поворачивал голову. На кровати сидела женщина и красила ногти.

— Доброе утро, — говорил ей Благодатский.

— Доброе, — отвечала женщина: вставала и уходила, чтобы дать одеться. Одевался, умывался и шел на кухню. Спрашивал:

— Вы, видимо, мама?

— Да, я — мама, — отвечала женщина: сидела за столом, пила кофе и курила тонкую сигарету: аккуратно держала её, чтобы не задеть не засохший до конца лак.

— Хотите, я вам посуду вымою?

— Конечно хочу. Кофе-то хоть выпей сначала.

— Ага, — Благодатский вливал в себя кружку успевшего уже остыть кофе, принимался за мытье посуды.

— Я позднее должна была приехать, но так получилось, — говорила мама.

Благодатский кивал головой и продолжал рассовывать по стойке для посуды мокрые тарелки. Закончив — обувался, прощался и уходил: не дожидаясь, пока проснутся Евочка и прочие. На улице вспоминал, что оставил ночью на краю ванны — маникюрные ножницы с прилипшими к ним мыльными черными волосками.



Благодатский не хотел идти в институт и не шел: возвращался домой, в общежитие. Там — решал, чем займет день. Сначала отправлялся в душ: ехал лифтом на первый этаж. Широкоступенными лестницами спускался в подвальное помещение, содержавшее спортивный зальчик, столярную мастерскую, толстые, обернутые плотной фольгой трубы под потолком, двери, ведущие в помещения неизвестных предназначений, и душ. Душ был небольшой и скорее чистый, чем грязный. В предбаннике, на одной из двух вешалок, Благодатский оставлял свою черную одежду, надевал резиновые шлепанцы и шлепал к душевым кабинкам. Кабинок было четыре: первая работала плохо, вторая получше, третья нормально, а в четвертой не было душа — был невысокий кран для стирки. Туда же вел сток: отработавшая вода по желобку возле стены скользила от первой к последней кабинке и исчезала в квадрате дыры кафельного пола.

Располагал на приколоченной к стене деревянной полочке — принадлежности. Сильно включал воду, делал погорячее. Распускал длинные волосы, вставал на резиновый коврик, подставлял воде лицо. На некоторое время из головы исчезали мысли: только слышался шум воды и ощущалось бегущее по телу тепло. Потом — вымывал волосы, мочалил кожу. Брил при помощи маленького зеркала лицо: держал его в одной руке, другой сжимал бритву и быстро, привычными движениями водил ей по измазанным пеной щекам и подбородку. Начинал припоминать события прошедшей ночи, думал о Евочке. Понимал, что серьезного продолжения эта история не поимеет. Всплывал в памяти образ другой, которая: не звонила, не отвечала на звонки и не хотела видеть.

«Можно с этой готкой еще раз-другой, если она не слишком испугалась из-за подожженной пизды и согласится встретиться… Вроде — потусовался, поебался, и совсем другим человеком себя чувствуешь», — так думал Благодатский, понимая — это не надолго. Вспоминал — яркий огонь на густо-черном и запах паленой шерсти. Думал странное: «Вечно все получается по-дурацки: полез с зажигалкой, поджег… И зачем? Вспомнил, что кто-то там смотрел так — и решил сам посмотреть… Глупость какая… Зато круто как — стриг! Никто ведь так не стриг, только я! А что, если бы попробовал просто — постричь? Так она не разрешила бы наверное… Попробую как-нибудь — с другой». Следом за своими мыслями замечал вдруг, что сжимает в руке — гениталии, не убирал руку. Ждал, пока поднимется член в полную силу, принимался мастурбировать: смазывая головку слюной и держа орган подальше от вымывавших ее струй воды. Яркие, разнообразные картинки-образы появлялись и исчезали перед внутренним взором Благодатского. Сменялись и перемешивались. Чувствуя приближение, Благодатский полностью возвращался под душ: на член лили струи горячей воды, и он выбрасывал из себя сильным залпом сперму, которая размазывалась по стене, стекая на пол, к желобку, и становилась упругой и резиновой.

После, прежде, чем вытереться, — размахивал волосами: вперед-назад и влево-вправо — чтобы скорее высыхали. Летали крупные капли и разбивались о светло-голубую плитку потолка и стен. Возвращался в свою комнату.

В больших светлых комнатах общежития были очень высокие потолки: по слухам, когда-то давно его переделали из сумасшедшего дома: содрали войлок с оббитых им по обыкновению стен и залепили — бледными обоями. Благодатский не знал — правда это, или чья-то выдумка, но ему нравилось думать, что какое-то время назад о стену возле его стола и кровати бились головами буйнопомешанные, скаля зубы и капая на пол густой пеной — вроде той, при помощи которой он бреется. Бледные обои этой стены украшали в беспорядке наклеенные на них листы черной копировальной бумаги, два старых серо-зеленых противогаза с обколотыми и чуть поржавевшими фильтрами, а также широкоформатная фотография самого Благодатского: в полный рост, со злыми глазами и вскинутой вверх правой рукой.

Благодатский убирал в шкаф принадлежности, вешал на веревку полотенце. Рылся в холодильнике — в поисках съестного. Находил, ел. Кипятил и пил — зеленый чай. Решал съездить в магазин: за книгами. Смотрел на не застеленную кровать соседа по комнате и друга по совместительству: поверх смятого одеяла лежала книга и мятые джинсы. Думал: «Уехал все-таки учиться! Три дня валялся, а тут вдруг уехал… Жаль, а то — можно было бы вместе съездить». Переодевался, вместо футболки и свитера надевал — черную рубашку и пиджак. Расчесывал волосы, не собирал в хвост — оставлял распущенными: чтобы не останавливали в метро менты. Выкладывал из кармана джинсов документы: студенческий и проездной билеты. Брал пакет и выходил.

Возле общежития стояли двое ближних иностранцев: смуглые, с гнутыми носами, курили, пили пиво и разговаривали: с трудом подбирали русские слова, ломали и коверкали их. Говорили громко, словно разделенные расстоянием в два метра, жестикулировали и часто сплевывали. Благодатский проходил мимо: замечал круглый белый след от плевка на ботинке у одного из иностранцев. Думал: «Хачи, блядь…» и спешил к метро.

В метро, неподалеку от турникетов, как назло — оказывался мент. С круглым красным лицом, в мятых брюках, стоял он и разглядывал паспорта часто подымавшихся эскалатором ближних иностранцев. У Благодатского не было с собой проездного, но платить за проезд — не собирался. Выжидал, пока взглянет мент повнимательнее в чей-то неразборчивый паспорт, и проскальзывал между турникетных створок — следом за толстой теткой. Быстро добирался до Арбата.

Выходил из метро, закуривал. Не сворачивал сразу — проходил чуть вперед: сворачивал налево. Откуда-то справа подбегали два неформала: пьяные, грязные, дымили они дешевыми сигаретами и просили:

— Пацан, помоги питерским панкам! Дай мелочи — на пиво!

— Нету, — бурчал Благодатский, закуривал сигарету и проходил мимо.

— А еще неформал называется! — возмущались вслед панки. — С хайрами!

«Это я — неформал?» — удивлялся за себя Благодатский и двигался дальше: к книжному магазину. Подходил, привычно поднимался на второй этаж. Осторожно смотрел на мужчин в костюмах, охранявших книги при помощи электромагнитных скоб, которые протяжно пищали при попытке вынести за пределы торгового зала неоплаченный товар. Мужчины не смотрели на него: смотрели на выходивших. Нырял в заросли книжных полок: сразу отправлялся к зарубежной литературе, останавливался там. Брал книги в руки, листал их.

Как всегда удивлялся тому, какое количество удовольствия доставляет разглядывание и прикасание к свежим, еще не бывшим в употреблениях книгам: плотные обрезы, не загнутые уголки страниц и сильный запах типографской краски. Как всегда — разглядывал книги и мечтал написать собственную: чтобы кто-то так же приходил, вертел в руках и уносил после домой: читать. «Напишу. Куплю компьютер, придумаю и напишу. Чтобы написать — главное иметь: что сказать. Так у меня ведь есть, есть…» — так думал Благодатский и разглядывал очередную книгу. Выбирал две: не в переплетах, в обложках. Находил угол, в котором не могли увидеть его маленькие камеры, прицепленные к потолку магазина. Вставал: лицом — к полкам, спиной к покупателям и консультантам. Перелистывал сначала одну, затем — другую книгу в поисках прозрачной ленты с намагниченными металлическими полосками-индикаторами: улавливали электромагнитные скобы у выхода поля этих полос, если покупатели не размагничивали их — оплатив покупку. Находил: делал вид, что внимательно читает что-то, а сам — специально отращенным длинным ногтем на среднем пальце правой руки аккуратно и незаметно отскребал край липкой ленты: почувствовав, что: длина достаточна, — медленно тянул вниз и вырывал полностью, оставляя на корешковом поле книги только неровную полосу-след. Проделывал то же самое — со второй книгой. Все время работы хорошо развитым боковым зрением следил за происходящим слева и справа: не подходят ли близко консультанты, не следит ли так же внимательно кто-нибудь за ним, притворяясь обыкновенным покупателем. Волновался: чувствовал, как подрагивает и гулко стукает сердце, вспоминал сосредоточенных и серьезных мужчин, стоящих у выхода. Думал: «А вдруг… может, не стоит? Может…» — и так далее сомневался Благодатский и не ждал ничего хорошего в случае неудачи. Знал: шанс попасться существует всегда, пускай и очень небольшой. По обыкновению старался проанализировать ситуацию внутренними ощущениями, интуицией: внутри было нервно, но казалось — ничто не предвещает провала. Сминал и выбрасывал вырванные полоски, с книгами в руках шел к другой полке. Оглядывался. Прятал книги — сзади, за пояс брюк: под пиджаком. Оправлял брюки спереди, подтягивал ремень, поправлял рубашку. Направлялся к выходу. Приближался к затянутым в костюмы мужчинам и электромагнитным скобам — своеобразным воротам в другой мир: светлый и свободный. Один, справа, не обращал на него внимания, второй посматривал из-под темных очков. Благодатский знал, что если его поступок заметили сторонние наблюдатели или камеры с потолка, то — в этом месте должны остановить. Часто размышлял о том — что было бы, но ни разу не попадался: несмотря на долгую практику или же — благодаря ей. По мере приближения к выходу сердце стучало скорее и скорее, но — не громко, а как-то глухо и широко, словно расползшись внутри плоским блином. Самый крепкий удар случался тогда, когда удавалось-таки безнаказанно миновать электромагнитные ворота: уже на лестнице сердцебиение начинало приходить в норму. Второго выхода — на первом этаже — можно было не бояться. Благодатский не боялся: спокойно выходил и закуривал: с удовольствием и облегчением глубоко вдыхал густой сигаретный дым. Возвращался домой. По дороге — доставал из штанов книги, укладывал их в пакет. Шел к метро, но — сворачивал на Старый Арбат: хотел в туалет и не хотел платить за него рубли: поэтому шел в конец Арбата, к Макдоналдсу.

Несмотря на раннее дневное время, на Арбате уже можно было видеть некоторых из тех, кто обычно собирается там вечерами. С неудовольствием смотрел Благодатский и на неформалов, и на плохих художников, и на обычных праздногуляющих. Торопился в туалет. В Макдоналдсе быстро проходил в конец, в небольшую туалетную комнату: останавливался возле низко висевшего писсуара, доставал член и мочился: сильная темно-желтая струя била в синий комочек, который лежал внутри писсуара на решетке и освежал воздух: Благодатский наблюдал за тем, как его моча превращается в зеленоватую пену и исчезает в дыре писсуарной трубы. Когда застегивался — видел рядом с собой толстого пьяного мужика: стоял покачиваясь, не мог нормально вытащить и лил прямо себе на штаны. Благодатский тщательно вымывал руки, некоторое время рассматривал свое лицо в широком зеркале: поворачивался левой и правой стороной. Затем — покидал Макдоналдс.

При выходе — натыкался на двух небольших гопников, которые — трясли за что-то пацаненка-неформала, одетого под панка. «Гопота, суки», — думал Благодатский. — «Справлюсь, если что? Да они наверняка — зассут. Авось зассут…» Закидывал пакет с книгами за плечо, вторую руку сжимал кулаком и засовывал в карман. Подходил. Говорил:

— Э, хули делаем? А ну-ка, съебали по-быстрому!

— Тебе чё надо? — поворачивался один к Благодатскому, оглядывал его: оценивал. Видел — нервно напряженную руку в кармане, словно сжимающую что-то, видел пацана в пиджаке и со злым лицом. Не отводя взгляда от ожидающего Благодатского — говорил своему напарнику:

— Ладно, Колян, хуй с ним. Валим отсюда. Мы тебя, гандон, еще поймаем, — пугали пацаненка и уходили.

Благодатский решал — не идти к станции метро «Арбатская», решал — ехать со «Смоленской». Не глядя на пацаненка-неформала сворачивал за угол Макдоналдса, в двух шагах от него — закуривал. Сжатую кулаком руку снова совал в карман — чувствовал еще напряжение прошедшей встречи и близость гопников. Стоял возле станции метро: у свободно болтавшихся туда-сюда тяжелых дверей с надписью: «Вход», докуривал. Чувствовал вдруг, что дергает кто-то его за пиджак. Поворачивался: видел пацаненка. Маленький, грязный, с растерянным лицом стоял он перед Благодатским, раскрывал рот и, по-видимому, не знал — что сказать.

— Тебе чего, пацан? — спрашивал Благодатский.

— Я ничего… я — это…

— Уебывай на хуй отсюда, — дружелюбно улыбался ему Благодатский, хлопал по плечу, выбрасывал окурок и заходил в метро. Ехал домой — в общагу.

Приезжал, заходил в комнату. Бросал на кровать пакет с книгами. Приветствовал вернувшегося после учебы и писавшего что-то за столом товарища:

— Ну что, не умер?

— Не умер, — привычно отвечал Неумержицкий: друг Благодатского по комнате. Благодатский называл Неумержицкого — Неумержидским, и постоянно повторял: что он никакой не поляк, а — еврей. Неумержицкий оскорблялся и ругался из-за этого с Благодатским.

— Как там в институте?

— Нормально в институте. Лекции и семинары там, а бухла и ебли как не было — так и нет. Ты где ночью был? В ментовку забрали, надеюсь?

— Хуя. Ебался я ночью, подцепил готочку на кладбище и ебался!

— Что, прямо на кладбище ебался? Вчера ведь прохладно было даже вечером, а уж ночью — и подавно…

— Не, на хате. Мы к пацану в гости ездили, который в группе АТЗ играет. Слыхал про такую группу?

— Ну да. Химозная поебень.

— Ага. Он сам ничего, нормальный пацан. Только девка у него — стремная.

— А ты себе, можно подумать, модель нашел? — ржал Неумержицкий.

— Да нет, не модель, — отвечал Благодатский и понимал: вряд ли Неумержицкому пришлась бы по вкусу его ведьмочка. Злился:

— Тебе хорошо вот так говорить, у тебя девка нормальная и ебешься ты вдосталь. Не забывай, кстати, ты с ней встречаешься потому, что это я тебя с ней познакомился, а сам с ней — не стал.

— Не стал? Или — не смог? — продолжал ржать.

— Пошел на хуй, мудило, какая разница…

— Да ладно, ладно… Ты за книжками ездил, что ли?

— Ну да.

— Покажи — чего взял.

Показывал. Неумержицкий некоторое время молча листал книги, потом — спрашивал:

— Может, съездим сегодня на кладбище? Делать-то не хуй… Еще кого-нибудь там снимешь. Или той — вдуешь снова. Поехали, скучно. Я уже несколько недель — ни одного живого гота не видел. А еще — у своей фотоаппарат взял. Пофоткаемся.

— Давай, съездим… Эх, Неумержидский, жрать охота: сделай чего-нибудь быстренько, а? У меня ни сил, ни желания со жрачкой возиться…

— Хуй с тобой, сделаю, — отвечал Неумержицкий: готовил еду и ел вместе с Благодатским.

Ранним, еще светлым вечером приезжали на кладбище: Благодатский — в черном пиджаке и с хвостом волос, и Неумержицкий: невысокий, с простым кругловатым лицом, со светлыми тонкими волосами, остриженными в каре, в коричневой рубашке. Трамвай по обыкновению останавливался возле краснокирпичной кладбищенской стены — не доезжая немного до ворот, стоял несколько и ехал дальше. Убирали в рюкзак Неумержицкого — книги, которые читали дорогой. Выходили на остановке.

— Пиздато сегодня — тепло! — говорил Неумержицкий и щурясь смотрел на не успевшее сильно остыть красноватое осеннее солнце, которое сползало за крыши многоэтажек и заливало небо над ними пониже темно-голубого — густо-розовым.

— Хороший вечер, — соглашался Благодатский: входил в кладбищенские ворота, закуривал, вспоминал — прошлый вечер. Хотел опять: знакомств, ситуаций, отношений. Хотел — встретить Евочку. «Я бы ее — прямо здесь!» — так думал он, пока шли с Неумержицким — к Вампирскому склепу.

Приходили рано, когда никого еще не было. Возле Вампирского склепа валялся всевозможный мусор: бутылки, окурки, пакеты; Благодатский видел вчерашнюю банку с крышкой из-под салата. Доставали приобретенные у станции метро «Семеновская» спиртные напитки, откупоривали их и принимались пить.

— Бля, помнишь — тут ведь лестницу рядом видели? — вспоминал вдруг Неумержицкий.

— Ну да, и чё? — не понимал, для чего понадобилась товарищу лестница погруженный в ожидание и мечтание Благодатский.

— Так можно ведь — на склеп влезть! Потусоваться там, побухать. Пофотографировать. Полезли, хули бля!

— Полезли — пока все равно никого нет … — соглашался Благодатский: приносили валявшуюся неподалеку: около старой липы — подгнившую деревянную лестницу. Приставляли к стене склепа, осторожно взбирались на крышу: сильно цеплялись за ржавое грязное железо, усыпанное сентябрьскими листьями. Пачкали руки в крошечных лужицах рыжей воды, не успевших почему-то до конца испариться после последнего давнего дождя.

— Круто, — говорили они: впервые оказались выше, чем грустные серые ангелы и кресты на могилах, впервые видели кладбище — сверху. Разглядывали узоры, в которые слагались огражденные могилы и разделяющие их дорожки. Видели: свежие, с большими венками, черными лентами и свежей глиной — могилы; деревья, не казавшиеся оттуда уже такими высокими; головы ангелов с прямыми проборами, невидимыми снизу.

Неумержицкий делал несколько глотков и начинал фотографировать: кладбище — крупный план — вид сверху. Приседал, подходил к разным углам квадратной крыши. Использовал половину треугольной, державшейся на колоннах крыши — в качестве подставки. Говорил:

— Прямо, бля, аэросъемка!

Благодатский стоял рядом и молча рассматривал ангелов, надгробия и бродивших по центральной аллее работников кладбища, снаряженных тележкой, метлами и граблями: сметали и сгребали желтые грязные листья, складывали в тележку, везли к кладбищенскому мусоросборнику.

— А не увидят они нас? За такие шутки можно ведь крепких пиздюлей огрести… — показывал работников — Неумержицкому.

— Не ссы, не увидят. Они ходят тут, как — зомби. Ни хуя не видят дальше своего носа и ни хуя не слышат. Ты можешь поссать встать в двух метрах от них — они и то, скорее всего, ничего не заметят. Не ори главное и поглядывай на них время от времени: если чего — всегда успеем съебать.

— Ок, — отвечал не слишком веривший оптимизму товарища Благодатский.

Неумержицкий настраивал выдержку, вертелся по сторонам и щелкал фотоаппаратом. Говорил:

— Будут фотки — просто охуительные!

— Ты вроде бы меня собирался фотографировать… — кобянился вдруг Благодатский, прикладываясь к горлышку бутылки.

— Ну да, и чё?

— А ниче. Собирался, так и фотографируй меня, хули ты все деревья с крестами щелкаешь!

— Бля, ну и сука же ты, Благодатский. У нас типа чё — времени мало, торопимся куда? — злился Неумержицкий. — Хули ты все выебываешься — я да я. Кому ты на хуй нужен? С тобой даже девки ебаться не хотят, только дуры всякие на кладбищах… Будь поскромнее немного, люди к тебе сами потянутся. Хули ты…

— Да я ничего… — спокойно отвечал Благодатский. — Я так. А девки со мной не хотят ебаться сам знаешь почему — потому что мне времени жалко много на них тратить и жилплощади нету. Тебе-то хорошо — съездил к своей на ночь, и можешь дальше книжки читать и распиздяйничать. А я не могу целыми днями за пиздой бегать, не могу. Читать нужно все время и писать тоже нужно. Иначе я действительно на хуй буду никому не нужен…

— Ладно, мне можешь не рассказывать… Видел я, как ты пишешь и читаешь — как больной какой-то сидишь днем и ночью, хуячишь, — смягчался Неумержицкий. — Правда, по-моему хуйня пока получается, но ты ничего — работоспособный, выучишься потихоньку. Тебе эта-то, с большими сиськами, не звонила? — спрашивал про ту, которой страдал Благодатский.

— Не звонила, — вздыхал Благодатский. — Боюсь — и не позвонит… А про писанину мою — много ты понимаешь! Ты, блядь, сам — всякое говно читаешь и думаешь: типа это сильно умно и интересно! У тебя, Неумержидский, просто вкуса нету. Я — эстет, и литературу пишу и читаю эстетскую, а ты пошляк, ну тебя на хуй. Нет, не звонила…

Так сумбурно изъяснялся Благодатский, и понимавший его Неумержицкий — подбадривал:

— Ничего, хуйня, наладится все. Не сможет она долго с этим мудаком тусоваться, куда ему до тебя. Ты, конечно, тоже мудак, но ты хороший мудак, интересный. С тобой хоть попиздить есть о чем, да и ваще… Ты знаешь чего — ты сходи к ней.

— На хуй?..

— Чего — на хуй, говорю тебе: сходи. Она уже давно должна по тебе соскучиться, а не звонит небось потому, что боится — ты опять ее на хуй пошлешь. Я тебе когда-нибудь разве плохие советы давал, а?

— Только тогда, когда это касалось твоих собственных жидо-масонских интересов…

— С тобой разговаривать, Благодатский — себя не уважать. Опять ты за свое. Ладно, хуй с тобой, не хочешь — не слушай, мне по хую. Тебе же хуже, твой кусок пизды, не мой… Давай фотографироваться, писатель!..

Благодатский второй раз за день распускал хвост своих волос, прислонялся спиной к остатку треугольной крыши. Смотрел вверх, зацеплял пальцем одной руки карман джинсов. Серо-голубые глаза Благодатского становились совсем голубыми, направленные в высокую темнеющую голубизну ранневечернего неба, легкий ветер чуть дергал его за волосы: все это снимал Неумержицкий. Говорил:

— Повернись так, сделай — чтобы каблук во-он туда упирался. Лицо попроще, Благодатский, попроще, девок здесь еще пока что нету…

Сразу после этих слов — долетали издалека крики: приближалась по центральной аллее к Вампирскому склепу группа готов.

— Ну вот бля, готы! — радостно говорил Неумержицкий, делал еще несколько снимков, передавал фотоаппарат — Благодатскому: — Щелкни и меня тоже — тут, наверху. И давай спускаться, пока эти не пришли, а то — залезут сейчас все сюда: крыша рухнет на хуй!..



Благодатский делал несколько снимков, понимал: неудачные. Быстро спускались и прятали возле стены склепа, среди обрезков стройматериала — лестницу.

Приходили готы: знакомые и незнакомые, пьяные и не очень. Располагались возле Вампирского склепа, принимались пить и беседовать. Благодатский и Неумержицкий находили себе компанию: первый терся поближе к готочкам, второй — к чужому алкоголю. Занимались тем, чем любили заниматься: Благодатский — обращал на себя внимание, высказывал суждения по различным вопросам; Неумержицкий — незаметно глумился над бестолковыми готами, не забывая при этом расспрашивать их — как и что, а также — потреблять дармовой алкоголь.

Благодатский внимательно осматривал широко разместившихся по площадке возле склепа готов: Евочки среди них не наблюдалось. Наблюдалась Джелли: подходил к ней, начинал разговаривать. Говорил, что тусовался с Евочкой: хотел выяснить про «лов».

— Ева? — спрашивала Джелли своим вечно хрипловатым голосом и сильно затягивалась сигаретой, втиснутой в длинный черный мундштук. — Ой, я ее так люблю, она такая классная…

Как именно она ее любит — узнать не удавалось. Спросить напрямую стеснялся. Думал: «Может, когда выпьем как следует — тогда будет попроще, тогда спрошу…»

— А как вы тут вчера потусовались, нормально?

— Ой, мы тут бухали, бухали… Я прямо и не помню, чем все кончилось. Не могла даже потом через забор перелезть — пацаны помогали. Круто было… А один мудак так ваще нажрался: блевал тут, по земле ползал и во-он на том надгробии имя свое черным маркером написал! Ему пизды даже кто-то хотел дать, а потом передумали. Правильно, хули с него возьмешь, с такого бухого…

Благодатский подходил к надгробию: в углу, на темно-буром граните, повыше фамилии, имени и отчества какого-то советского инженера — красовалась надпись: «Necros» — большая, жирная и пьяно-неровная. На земле возле могилы четко виднелись следы впитавшейся в кладбищенскую землю рвоты: красновато-желтые разводы с крошечными кусочками недопереваренной пищи.

— А и мудак же этот Некрос! — возвращался к Джелли.

Джелли ничего не отвечала, только слегка кивала головой: сидела на невысоком ограждении околосклепной площадки и курила: маленькая, густо накрашенная, с блестящими, недавно выбритыми висками.

— Я в общем-то понимаю того, кто хотел ему пиздюлей взвесить. Не делают так ни хуя: пришел на кладбище, так и веди себя по-человечески…

— Ой, этому Некросу — только бы повыделываться! — реагировала Джелли. — У него денег до хера, он по жизни спонсором работает, а все на него забивают. Вот он и старается показать — какой он крутой: бухает по черному. А потом — то облюется, то штаны при всех спустит и хуем машет… А ты чего, с Евой — встречаешься, что ли?

— Да нет, не встречаюсь, так просто — потусовались. Она ничего, прикольная… У тебя все подруги — прикольные.

— Ну так это же я! — кобянилась Джелли, выпрямляясь и подымая голову. — Это же я — великий Джеллик!

«Такой уж прямо и великий…» — думал Благодатский, внимательно оглядывая собеседницу. — «Все вы: троечницы-десятиклассницы — великие». Вслух говорил:

— Ага. Ты меня, может, познакомишь во-он с той готочкой, что возле склепа сидит? Я вроде недавно ее с тобой видел.

— С Эльзой? Познакомлю. Только — у нее парень есть, Рыжий у него кликуха, знаешь его — наверное. Он тоже где-то на кладбище тут сейчас тусуется, — и не успевал Благодатский вежливо отказаться, узнав о Рыжем, а Джелли уже звала: — Эльза, солнышко, иди сюда! С тобой хотят познакомиться!

Эльза подходила: в ошейнике с длинными шипами, черными крашеными волосами до плеч, в тоненьком свитере — в обтяжку.

«Бля, охуенная!» — решал про себя Благодатский. — «Надо ее как-то выбить у этого Рыжего и выебать. Да, непременно нужно ее выебать!»

— Привет, — говорила ему Эльза и спокойно разглядывала Благодатского холодными серыми глазами.

— Привет, — терялся Благодатский и не знал — что сказать. Хотел сделать комплимент ее высокой, подчеркнутой свитером груди, но понимал, что — не стоит. Так стояли они и молчали некоторое время, пока Эльза не говорила вдруг:

— У вас бухать чего-нибудь есть?

— Не, ни хуя, — отвечала Джелли.

— Кончилось. Можно сходить, — приглашал ее Благодатский.

— Пошли. Мой Рыжий с каким-то готом бухает, а меня тут одну бросил. Так я тоже ведь хочу… — отправлялись. Перед уходом Благодатский успевал оглянуться, чтобы увидеть Неумержицкого: стоял, окруженный готами, пил из горла красное вино и с энтузиазмом рассказывал какую-то чушь. «Опять стебется», — решал Благодатский.