— Ты непричастен.
— В таком случае все в порядке. — Я взял у него конверт.
Лошадь, кубок, приписка к завещанию. Что последует за этим?
* * *
К Маргарет Морден я приехал на пятнадцать минут позднее, чем обещал, но она ничего на это не сказала. Маргарет была одета в свободно подпоясанное платье из мягкой набивной шерсти темно-красных и синих тонов, подчеркивающее красоту ее тонких развевающихся волос и не оставляющее сомнений, что всякий заметит, какая у нее тонкая талия.
Кредиторы, сообщила мне она, установили приемлемый для них порядок и размер погашений долгов. Выдвинутые ими условия строги, чего и следовало ожидать, но тем не менее посильны, если объем сбыта продукции пивоваренного завода не снизится. Кредиторы допускают, что успешный сбыт пива зависит от солидной репутации завода, и, кроме того, они включили в свои расчеты доходы от скачек на «Золотой кубок короля Альфреда».
— Отлично, — сказал я. — Вы просто чудо. — Да, но им нужны гарантии, что в случае, если поступлений за ближайшие шесть месяцев не хватит для погашения долгов, сэр Айвэн расплатится с ними самим кубком. Золотая чаша должна быть зачтена как имущество несостоятельного должника, то есть пивоваренного завода, и может быть продана.
— В смысле? — не понимала Ева.
— Вы считаете такую договоренность справедливой?
— Ничего… — доставал и закуривал сигарету.
— Пожалуй, да. Я согласилась при условии, что вы одобрите такое решение. То же касается и лошади по кличке Гольден-Мальт. — Она сделала паузу. — Некоторые из кредиторов настаивали, что лошадь и кубок должны быть проданы немедленно, но их удалось уговорить повременить с этим ввиду того, что подобный шаг был бы плохой рекламой для завода. К тому же никто на заводе, кажется, не знает точно, где находятся лошадь и кубок.
Разговаривали. Рассказывала — про свой институт, в котором училась на вечернем отделении, работая днями. Вновь говорила о том, что не любит читать и оговаривалась:
— Кто отвечает за ход дел?
— У нас, правда, такая одна учительница была, молодая… Классная! Так все рассказывала интересно, я к ней ходила все время и даже книжки из-за нее стала читать…
— Десмонд Финч. Он горько сетует по поводу условий кредиторов. Я говорила вам, что он чуть не сорвал встречу. Он не хочет приведения в исполнение строгих мер. Кредиторы требуют сокращения численности рабочей силы. Сокращение — это модное условие для увольнения людей. Десмонд Финч говорит, что не может обеспечить работу завода при меньшем числе работников, чем сейчас. Он предлагает продать кубок.
— И что же ты прочитала? Чушь всякую про вампиров? — усмехался Благодатский.
— Вот как!
— Не, про вампиров — это я сейчас читаю, нравится. А тогда я — ни за что не поверишь! — «Войну и мир» прочитала! Круто?
— Вас это, кажется, не убеждает?
— Всю?
— Видите ли, когда Айвэн забрал кубок с завода, он превратил его как в эквивалент свободно скачущего шара. Я имею в виду... Всякий, кто завладеет им, может преспокойно перебросить его дальше в надежные руки, которые могут перебросить кубок еще дальше... Однако при таком положении дела кубок может оказаться у того, кто прельстится его стоимостью в золоте. Цена кубка недостаточна, чтобы расплатиться с долгами пивоваренного завода, но сам по себе он определенно заслуживает того, чтобы его украли.
— Ну, не всю… Почти всю.
Маргарет, казалось, превратилась в слух.
— Айвэн забрал свой кубок, и у него был сердечный приступ, — продолжал я, — после чего он передал свое сокровище старому другу, моему дяде Роберту Кинлоху. Оба они приняли затем решение отдать кубок мне, чтобы я позаботился о его сохранности. Но обсуждали они этот план так, что кое-кому удалось их подслушать, а в итоге у дверей своего дома я повстречался с четырьмя грабителями, которые пришли, чтобы найти и украсть кубок.
— Ага, круто. Я ее три раза читал.
— И кубок исчез?
Евочка приподнимала веки, непонимающе-долго смотрела на Благодатского, потом спрашивала:
— Нет. Не там. До меня он так и не дошел. Эти четверо... ну... в общем, слегка намяли мне бока.
— Это зачем?
— Синяк вокруг глаза на прошлой неделе? И ломота во всем теле?
— Раз — в школе. А два — так, сам. Интересно.
— М-м-м... Видите ли, кубок до сих пор где-то скачет, так сказать, и я не хотел бы рисковать своей жизнью, чтобы помешать Десмонду Финчу в его планах, если только он замешан в этом деле.
— Что — интересно?
— Это скорее всего клевета. Что станет делать с кубком Десмонд Финч?
— Трудно объяснить, не поймешь, — коротко отвечал. — Рассказывай лучше дальше про свой институт.
— Он счел бы если не справедливым, то разумным отдать кубок Пэтси Бенчмарк.
От удивления у Маргарет открылся рот. Я вздохнул:
Чувствовал вдруг, что — ничего хорошего, ничего интересного не принесет этот вечер, что — напрасно встречался он с некрасивой готочкой. «Лучше бы я — к той сходил… А может, и не лучше», — так сомневался Благодатский и портилось его настроение от мыслей и от слов, выговариваемых Евой с уже привычными ему — вульгарными интонациями:
— Пэтси слышала, как мой дядя и ее отец договаривались передать кубок мне.
— Каждый человек — личность! Главное: развивать эту личность и не быть — как все, быть не похожим на остальных.
— Боже мой! Но... не она же... не она послала тех людей отобрать его у вас силой.
«Ну и пошлятина», — поражался Благодатский и спрашивал:
— Могла и она. Или не она. Что вы скажете о Сэртисе, ее супруге?
— Чего же ты тогда — одеваешься, как готы, и музыку слушаешь такую же, и на готик-парти ходишь? Где же тут — твоя личность? Получается, просто подражаешь уже придуманному…
— На вчерашней встрече он показался мне способным на все, — сказала Маргарет. — Но его напористая манера говорить довольна странна и смешна. И яростные обвинения, высказанные миссис Бенчмарк против вас как бессовестного авантюриста, оказались не в их пользу, а в вашу. Когда они ушли, управляющий банком приложил все усилия к тому, чтобы доказать, что вы достойны доверия, и он же настоял на том, что скачки должны состояться. Он сказал, что банк предоставит необходимые денежные средства.
— Ты что, ты что! — принималась возмущаться Евочка. — Это просто — стиль такой, он мне подходит… И готик-парти я люблю, там — классно… А остальное — личность, и я ни на кого не похожая… Зачем ты так говоришь…
Я не нашелся, что сказать на это.
Но Благодатский уже не реагировал: разозленный, он говорил ей то, что она не хотела и не ожидала слышать, язвил и глумился. Пыталась защищаться: не обращал внимания. Потом вдруг резко замолкал и думал: «Чего я тут делаю? Этой «личности» — на меня насрать, её только она сама и интересует… Только зря я, наверное, разошелся. Обидел её, может…» Извинялся, говорил:
— К счастью, выгода намного превысит издержки, которых потребуют скачки на этой неделе. Платежные чеки будут выпущены и оплачены. Вы должны подписать соглашения, составленные вчера; когда вы это сделаете, Тобиас Толлрайт затеет аудиторскую проверку по всем правилам, и пивоваренный завод «Кинг Альфред» сможет работать дальше.
— Голова что-то болит…
Я встал и, двигаясь как на ощупь, подошел к окну. За спиной у меня прозвучал голос Маргарет:
— А ты — пива выпей! — сразу перенимала инициативу Евочка: совала в руку Благодатскому — бутылку и принималась без умолку говорить. Вставала вдруг, тащила его за собой куда-то.
— Ал?
— Да...
— Как же эта твоя, которая — должна прийти? — в два глотка допивал немногое, остававшееся в бутылке.
— Я думала, вам это будет приятно.
— Потом, потом… Мы погуляем и вернемся сюда — потом! — отвечала Евочка и тянула его за руку — к палатке за очередным пивом.
Я не ответил ей, и она подошла к окну и встала рядом со мной. Кажется, она хотела о чем-то спросить меня. Я молча обнял ее и, наконец, снова обрел дар речи, чтобы отблагодарить более официально.
Сворачивали и шли в противоположную станции метрополитена сторону — тротуаром, тянувшимся вдоль дороги. Брала Благодатского за руку, глотала пиво и не умолкая говорила: о своих отношениях и важности развития личности. Показывала вдруг пальцем, кричала:
— Управляющий банком сказал, что вы действуете не в собственных интересах, что лично вам от всего этого никакой выгоды нет.
— Он не прав. Выгода пивоваренного завода — это выгода Айвэна, а выгода Айвэна — это выгода моей матери, а значит, и моя.
— Да, — угрюмо сказала Маргарет, передразнивая меня. — Понимаю.
— Смотри!
Она разложила документы на своем письменном столе и показала мне, где я должен проставить свою подпись. Засвидетельствовать каждую подпись должна была ее секретарша. Потом Маргарет сказала, что сделает копии этих документов для всех кредиторов, а также для Айвэна и Тобиаса и для пивоваренного завода в лице Десмонда Финна.
Видел надпись: «Химчистка», не понимал. Спрашивал:
Когда уже все копии были у нее на руках, она спросила меня, почему Айвэн и мой дядя решили передать кубок короля Альфреда мне. Именно мне, Александру, живущему на горе.
— Ну и хули?
Наверное, потому, сказал я ей, что раньше мне уже доверили рукоять церемониальной шпаги принца Карла-Эдуарда. Я рассказал Маргарет о старинной «Чести Кинлохов» и о затянувшемся споре моего дяди с администрацией замка.
— «Химчистка»! Это — чистка от группы «ХИМ», понимаешь? — смеялась Евочка.
— А, юмор… — угрюмо кивал Благодатский и продолжал молчать.
— У меня есть основания опасаться, — сказал я как бы между прочим, — что теперь, из-за неосторожности моего отчима и дяди, которые никогда не стали бы вредить мне сознательно, кое-кто догадался, что рукоять шпаги принца Карла-Эдуарда доверена на хранение мне, независимо от того, знаю ли я, где находится кубок короля Альфреда. А рукоять эта, несомненно, гораздо ценнее кубка. Она не только исторически уникальна, но еще и усыпана изумрудами и рубинами.
— Мы ведь сегодня к тебе поедем, да? К тебе? — спрашивала вдруг ни с того ни с сего.
— Ал!
— Похоже, сейчас самое время незаметно передать ее кому-то другому.
— Чего? — удивленно смотрел на нее Благодатский и понимал: пьянеет на глазах. — Я же тебе объяснял: ко мне — нельзя. Общежитие закрытого типа, охранники никого не пускают — только в выходные днем на полчаса. В институте у нас хотят, чтобы студенты между собой скрещивались и не водили никого с улицы. В этом году — уже три пары переженилось…
— И как можно быстрее! Немедленно! Верно. Немедленно. Но кому?
— Ой, что же делать… Ну ладно, поедем, я охранников уговорю как-нибудь… — понимал: плохо уже может воспринимать сказанное и решал не продолжать разъяснения. — Хочу посидеть где-нибудь, пойдем сюда…
Не Джеймсу. И Эндрю еще слишком юн.
Решить этот вопрос должен Сам.
Заходили во двор: маленький, скрытый высокими домами и рядом гаражей-ракушек. Вела за собой — к детской площадке, садилась на качели. Отставляла в сторону бутылку, хваталась руками за прутья качелей. Закрывала глаза и принималась раскачиваться. Благодатский стоял рядом и разглядывал двор: видел на недалекой лавочке возле подъезда: гопника. Грязный, большой, сидел он, зажав ладонями голову, и блевал на асфальтированную площадку перед подъездом. Из подъезда доносились голоса: там, по всей видимости, находились невидимые гопники. «Бля, не нравится мне тут», — думал, и без того не слишком довольный происходившим: трогал Еву за плечо:
— Пойдем отсюда.
Секретарша вернулась с копией соглашения о всевозможных начинаниях, и я спросил, нельзя ли расширить протокол встречи, включив в него ленч с участием троих персон: Маргарет Морден, Тобиаса Толлрайта и Александра Кинлоха.
— Нет, не пойдем, — внезапно резко говорила и раскрывала глаза. — Мне здесь нравится, и луну вон — хорошо видно!
Маргарет решила, что можно. Тоб дал согласие по телефону. Через полчаса, расположившись за маленьким круглым столиком в темном и укромном углу кабачка, мы выпили доброго бордо за спасение пивоваренного завода.
Благодатский задирал голову и не видел на затянутом тучами небе никакой луны. Спрашивал:
— Вы упоминали о каких-то судорогах беспокойства, — обратился я к Маргарет. — Нашему аудитору можно знать об этом?
— Где ты луну увидела? Нету луны, не придумывай!..
Но Ева словно не слышала: покачивалась и говорила:
— Это так романтично! Мы здесь вдвоем, в этом уютном дворе, и никого нет рядом: только сверху светит полная луна… Покачай меня, покачай! — просила.
Маргарет взглянула на Тобиаса и медленно кивнула:
— Он может помочь.
«Никого нет, только вон — в двух шагах от нас гопари какие-то бухают…» — возмущался про себя Благодатский и пробовал отказаться качать. Не получалось: настаивала. Тогда нехотя, засунув одну руку в карман джинсов, другой — слегка начинал двигать качельную доску, на которой сидела маленькая пьяная готочка. Постепенно втягивался в процесс, переставал обращать внимание и на него, и на что-то тихо бормотавшую Еву: тупо смотрел на стену дома, мимо которого проходили они — к детской площадке. Видел вдруг: ближнего иностранца. Высокий, в спортивном костюме и кедах, коротко бритый и с длинным гнутым носом, уверенно заходил он во двор: подходил к стене дома. Стягивал спортивные штаны и мочился: в скупом свете видел Благодатский, как росло на белых кирпичах стены темное пятно. Думал: «Вот бля! Я тут — с девкой, а хач какой-то — ссыт!» Заканчивал: долго стряхивал с члена остатки мочи, убирал его обратно в штаны и уходил. Благодатский взглядывал на гопника: к тому времени прекращал блевать и тоже — обращал внимание на иностранца: видел всё. «Эх, позвать бы этого гопника, да навалять бы хачу пиздюлей! Одному — не справиться…» — мечтал Благодатский. — «Да разве с ним договоришься, бухой ведь. Еще мне — наваляет, тоже бля — здоровый!..»
— Что еще за судороги? — спросил Тоб, шаря по своим карманам в поисках зубочистки. — Это связано с перспективами пивоваренного завода?
— Что ты все там смотришь? — спрашивала Ева недовольным голосом.
— Ничего. Пошли отсюда… — звал Благодатский.
— Нет, с его прошлым, — сказала Маргарет. Поиски зубочистки оказались тщетными. Тоб встал и подошел к бару, откуда вскоре вернулся, до зубов вооруженный зубочистками.
— Как, ты не хочешь побыть со мной?.. — удивлялась. — Ты не хочешь… так романтично и луна… Тебе со мной не нравится! — вставала, брала бутылку и в несколько глотков допивала то, что там оставалось.
— Продолжим, — сказал он. — Так о каких судорогах идет речь?
— Я думаю, — как бы рассуждая вслух, сказала Маргарет, — что Норман Кворн, возможно, запускал пробные шары.
— Успокойся, нормально все. Не хочу просто здесь находиться… — злился Благодатский. — Сейчас туда, к памятнику вернемся, найдем твою девку, и поедем куда-нибудь — куда захочешь…
— Что? — моргнул от неожиданности Тоб.
— Помните, я запросила у вас счета за последние пять лет?
Ничего не отвечала и вдруг резко взмахивала рукой: успевал только увидеть тихо взблеснувшее в воздухе темное стекло и слышал — грохот: разбивалась пустая бутылка о крыши гаражей-ракушек. Следом — раздавались голоса: то ли гопников, то ли — автовладельцев.
— Да, вы получили их. Маргарет кивнула:
— Блядь, дура… — цедил сквозь зубы, хватал за руку и почти бегом тащил прочь из двора. — Чего делаешь? Хочешь, чтобы меня тут из-за тебя местные отмудохали? Думать надо хоть немного…
— Безупречная работа. Комар носа не подточит. Но я учуяла какой-то еле уловимый признак того, что можно назвать эффектом «пляжного полотенца и отеля».
Через некоторое время оборачивался: никого не было сзади. Начинал успокаиваться, закуривал сигарету. Взглядывал на Евочку и останавливался: плакала.
— Вы вконец сбили меня с толку, — сказал я. — Что означает эффект «пляжного полотенца и отеля»? Я перевел взгляд на Тоба, ожидая от него разъяснений, но он лишь покачал головой:
— Да что с тобой? — брал ее за руку, смотрел в глаза, с которых начинала уже течь густая черная тушь. — Ну ладно, ладно, успокойся…
— Никогда не слышал об этом. Маргарет, улыбнувшись, объяснила:
— Как-то я лежала в шезлонге и принимала солнечную ванну. Это было у бассейна одного отеля. Одни люди приходили, другие уходили. Придут, положат полотенце на шезлонг, а потом уйдут и оставят его. Так и лежат себе полотенца, может, час, а может, и больше, пока люди не вернутся снова и не унесут их с собой. И никому из служащих отеля и в голову не придет спросить, чьи эти полотенца. Теперь вы поняли?
Стояли так: вдруг улыбалась, обнимала за шею и целовала. Опять тянула за руку и шла быстрым шагом.
— Нет, — сказал я, но Тобиас, крепко задумавшись о чем-то, кивнул Маргарет головой.
«Надоело. Не поймешь — чего с ней такое… Зря я все это затеял, зря. Не стану больше…» — решал Благодатский.
— Допустим, — продолжала Маргарет, — вы — Норман Кворн. И вам хочется уйти на покой с доходом, достаточным, чтобы окружить себя роскошью, которой вы раньше не знали. Не только бунгало где-то на южном побережье, но и кругосветные вояжи, большая новая машина, сверкающая драгоценностями спутница, игра в казино и все-все, что так волновало и влекло сухого и педантичного старого холостяка. Допустим, в один прекрасный день в вашем уме блеснула, как вспышка молнии, идея, открывающая перед вами такую возможность, возможность сказочно разбогатеть на склоне лет. Ах, как легко и быстро можно разбросать деньги по всему свету и остаться при этом в тени, так что никто не узнает вашего имени. Хвала современной электронной технике! Вы открываете небольшие банковские счета в разных местах, вы заводите чековые книжки в отелях... А теперь можете сколько Угодно оставлять пляжное полотенце на шезлонге, а ^Рез некоторое время уносить его в другой отель... И никто не обратит на это особого внимания, потому что пляжное полотенце никогда не пропадает и благополучно возвращается к владельцу.
На площадке возле Ленина оказывалось уже совсем грязно и нехорошо: ветер гонял взад и вперед растоптанные пластмассовые стаканчики и большие пустые бутылки, а неформалы — громко кричали и нервно двигались от одного скопления к другому. Снова подходили к готочкам: выясняли, что — не приезжала и не приходила. Евочка почему-то совсем не расстраивалась и принималась обсуждать последнюю готик-парти с одной из сидевших у подножия памятника. Благодатский же — замечал неподалеку трех крупных гопников, размахивавших кулаками перед лицом кучки бледных готов. Подходил вплотную к Евочке и говорил:
— Но в один прекрасный день этого не происходит, — сказал Тоб. — Я потерял его след в Панаме.
— Или мы сейчас валим отсюда вместе, или — я один.
Мы выпили крепкого красного вина и заказали сыр, оливки и еще полбутылки вина.
— Давай еще немножко, тут так классно… — просила Ева и потерянно смотрела куда-то мимо Благодатского.
Маргарет была увлечена своим рассказом.
Думал: «Совсем ничего не соображает… Не бросать же её, вон тут гопота какая, жуть… Погуляю еще чуть-чуть с ней, посажу в поезд метро, и пускай едет домой спать. Дурная она какая-то нынче».
— Почти все, кому грозит банкротство, вовремя замечают это, — сказала она. — И почти все совершают при этом предательскую ошибку, пытаясь припрятать самое ценное свое имущество, прежде чем все узнают о предстоящем крахе. Обман с помощью страхования — худший путь выхода из банкротства. Он никогда никого не спасает. Не стану говорить о подобных случаях. Таким людям я говорю, чтобы они сразу же шли в тюрьму на исправление. Большинство банкротств происходит из-за невезения, плохого управления и вследствие того, что времена меняются — и порой круто. Бум предыдущего года оборачивается крахом в нынешнем году. И порой виновниками банкротства становятся типы вроде Нормана Кворна. Изобретательный, осторожный. Пусть его пляжное полотенце полежит на шезлонге день или два, и его переправят без всяких подозрений дальше, когда придет соответствующее указание: соответствующие коды и подписи... Чистая работа.
— Поехали, — почти невежливо хватал ее за руку и как прежде она таскала его, так теперь он: тащил к метро.
— И никто не задает никаких вопросов? — сказал я.
— Куда поедем? К тебе?
— Конечно, нет. Каждый день во всем мире происходят миллионы таких переводов. Сотни тысяч людей приезжают в отели и уезжают из них.
— В центр поедем, — решал Благодатский.
— А пляжные полотенца отправляют в прачечные, — улыбнулся Тобиас.
* * *
— А там — что?
Я пошел в офис «Юнга и Аттли».
— Там — Красная площадь… — снова начинал злиться.
Ни мистера Юнга (усы, костюм и шляпа), ни мистера Аттли (тренер по футболу, мяч и свисток) в офисе не оказалось. Не было там и бритоголового. Я застал там лишь одну секретаршу, работающую на компьютере. Это была молодая женщина с черными курчавыми волосами, в черных колготках, короткой черной юбке и просторном синем свитере. Ярко накрашенные губы, наманикюренные ногти.
Приезжали в центр, находили палатку — для покупки очередного пива. Ходили по центру, по перегороженной для чего-то ментами Красной площади. Останавливались возле храма Василия Блаженного, разглядывали очертания его странных разноцветных куполов на фоне темного осеннего неба.
— Нравится? Нравится? — спрашивала Ева и смотрела на лицо Благодатского.
Скользнув по мне взглядом, она спросила:
— Не нравится, — честно признавался он и шел дальше в неопределенном направлении.
— Чем могу быть полезна? — И продолжала заниматься своим делом.
Слушал все более бессвязные и непонятные слова Евочки и принимался сам рассказывать ей нечто странное, сам удивляясь себе:
— Видите ли, — пристально глядя на нее, сказал я, — меня интересует, какого черта вы позволили Сэртису Бенчмарку заметить, что следите за ним?
— А вот у меня раз — глюк такой был. Выхожу однажды я из метро на улицу летом, закуриваю. Смотрю по сторонам. Вижу: люди ходят. Оглядываю их и думаю: а вот они — все в темных очках. И начинает казаться, будто они и вправду в очках, причем — все в разных: у кого получше, у кого похуже, в пластмассовых оправах, в металлических… Долго так стоял и смотрел, думал про это, хотя прекрасно понимал, что — никаких очков ни у кого из них, ну или — у большинства, по крайней мере: нет.
Пальцы на клавиатуре компьютера замерли. В лицо мне уставилась пара веселых глаз. Знакомый, уже не женский голос сердито спросил:
— Ага, — кивала Ева и начинала сумбурно повествовать о том, как ей тоже где-то что-то мерещилось: какое-то старое дерево у нее в деревне принимало странные формы, вырастало в какую-то фигуру.
— Как вы узнали меня?
«Только бы не сказала — что видела дьявола», — думал Благодатский. — «Готочки любят всякой мистикой своих кавалеров потчевать: выдумают что-нибудь посочнее, и вешают лапшу на уши. Причем часто — сами во всю хуйню, которую сочинили, начинают верить. Дуры, бля…»
— По глазницам.
И, чтобы не дошло дело до дьяволов и призраков, срочно уводил разговор в другую сторону. Через некоторое время переставал обращать внимание на то, куда идут: приходили к какому-то кинотеатру и, мимо него, — к церквушке. Рядом с церквушкой рос куст.
— Что?
— Хочу в туалет… — сообщала Евочка: отдавала Благодатскому висевшую на плече сумочку, бросала в сторону пустую бутылку и шла в куст. Видел, как поднималась к нему — на возвышение, хваталась за ветки и придерживала на плечах цеплявшуюся шаль. Застриженная газонокосителями короткая трава была усыпана листьями, которые казались в темноте черными — почти такими же черными, как и одежды Евочки: летели с качаемых легким ветром ветвей, долетали почти до ног Благодатского.
— Я рисую людей и привык, так сказать, прощупывать взглядом их костную структуру. У вас оригинальные глазницы. И, кстати, мужские запястья. Вам следовало бы носить гофрированные манжеты.
— У вас острый глаз. Я засмеялся:
Благодатский наступал на листья. Закуривал и представлял себе, как сейчас — стягивает Ева за кустом джинсы, присаживается и струйкой бьет в землю, которая покрывается едва заметной пеной и моментально впитывает в себя жидкость. Чувствовал, как шевелится в штанах член. Мелькала мысль: «Может — прямо здесь?» Не решался: видел неподалеку — мента и праздногуляющих людей, чувствовал легкий холод приближавшейся осенней ночи. Возвращалась: на ходу натягивала и застегивала джинсы. Говорила:
— Так зачем же вы позволили Сэртису заметить вас?
— Здесь рядом — набережная! Пойдем на набережную!..
— Позволил? Я нарочно сделал это, чтобы заставить его задергаться. Если кто-то знает, что за ним следят, он становится донельзя осторожным, но когда он перестает видеть свою тень, то считает себя в безопасности и сразу начинает делать то, чего вы ждали бы от него в противном случае неделями и так никогда и не узнали бы, что он не боится скрывать от чужих глаз, а что действительно хочет сохранить в тайне. Понятно?
— Полагаю, что да.
Смотрел время и соглашался: хотел взглянуть на темную воду Москвы-реки. Брал Евочку за руку и неторопливо шел к дороге.
— Вот я и заставил его остерегаться бритоголового типа.
— Только давай лучше не на набережную, а — на мост, — предлагал.
— И теперь он не обратит внимания на девицу в темно-каштановом парике, так? — догадался я.
Не отказывалась: шла молча, рассеянно глядя по сторонам. Казалась совсем пьяной.
— Вы правильно поняли меня.
— И что увидела эта девица?
Доходили до моста и заходили на маленькую смотровую площадку. Приближались к гранитной ограде, облокачивались и смотрели вниз. Там — мелкой рябью вздрагивала темная вода и переливалась множеством цветов, брошенных в реку отраженными вывесками и стенами магазинов. В мелких сине-красно-черных волнах ровно плыл казавшийся совсем маленьким корабль: белый и со множеством горящих точек окон и иллюминаторов.
— О! — Юнг-Аттли развеселился. — Супруга Сэртиса держит его на коротком поводке. Некоторым мужчинам доставляет удовольствие быть покорными. Не сказал бы, что Сэртис тяготится строгостью своей супруги, но по средам после полудня миссис Сэртис, кажется, председательствует на заседании какого-то местного женского комитета, а ее мистер сбегает в Гвилдфорд консультировать своего делового партнера. У Сэртиса, насколько мне известно, есть дела в какой-то коневодческой ферме, наполовину принадлежащей его жене, а наполовину — кому-то еще, какому-то деловому партнеру. Во всяком случае, в среду, во второй половине дня, то есть не далее как вчера, Сэртис проехал лишний круг или два, высматривая бритоголового. Решив, что он в безопасности, Сэртис подъехал не к служебному офису, а к домику с террасой на окраине Гвилдфорда, вернее, припарковался на соседней улице, осторожно осмотрелся кругом, чем выдал себя, потому что он глуп, и лишь потом подошел и открыл входную дверь своим ключом.
— Здорово, — говорил Благодатский: смотрел и чувствовал запах воды, приносимый ветром, который дергал его за длинные волосы: оттягивал их назад.
Я вздохнул.
— Вас это не интересует? — Интересует, но я-то ожидал, что он встретит— четырьмя громилами в тренировочном зале.
— Да, это так романтично… — принималась вдруг за прежнюю песню — Евочка. — Мы здесь вдвоем, а под нами течет огромная река, и…
— Сожалею, но такой встречи не состоялось. Во всяком случае, мистер Юнг нанес вчера визит в дом в Гвилдфорде, как только Сэртис оттуда вышел.
«Блядь, опять начала…» — вздыхал Благодатский и перебивал ее:
— Мистер Юнг в костюме, шляпе и с усами?
— Смотри, фотограф!
— Он самый, — кивнул мой собеседник (или моя собеседница).
Показывал на бородатого мужика, возившегося рядом с ними — со штативом и большим черным фотоаппаратом: крутил объектив и ножки штатива.
— И?
— Давай спросим — чего он фотографирует! — предлагала Ева и подходила к фотографу.
— И узнал, что там живет бедная маленькая телка, которая позволяет таким недотепам, как Сэр-тис, шлепать себя перед сексом.
— Давай — не надо, — отвечал ей вслед Благодатский, но видел — что поздно, и шел следом.
— Проклятье.
Спрашивала у мужика: он отвечал неопределенно, широко поводил рукой в воздухе. Взглядывал на Благодатского и говорил вдруг:
— Вы ждали не этого?
— Нет.
— Парень, а давай я — тебя сфотографирую! Тут, на фоне реки! Хочешь?
— Хотите, чтобы я продолжал?
— Да. — Я вынул из кармана завернутые в фольгу очки и вручил их своему собеседнику. — Это очки, которые оставил в моей хижине один из четверых грабителей. Очки с такой диоптрией люди снимают, когда собираются что-нибудь прочесть. Думаю, этими очками пользовались не часто, но это все, что осталось после тех четверых.
— Хочу, — с радостью соглашался Благодатский.
Он (она) развернул (ла) очки без особого интереса.
— А я, а меня, — потерянно спрашивала Евочка. — А как же — я?
— И еще, — сказал я, — постарайтесь что-нибудь разузнать о золотых дел мастере, который работал в Лондоне примерно в 50-60-х годах прошлого века. Его имя Максим.
— Не, тебя — в другой раз! — улыбался сквозь бороду фотограф и показывал — куда и как встать.
— Что еще? — чуть удивленно спросил он-она.
— Если ты будешь фотографироваться с этим противным мужиком, я — уйду! — злобно говорила вдруг Благодатскому. — Уйду, правда!
— Сколько вы берете за выполнение роли телохранителя?
— Как хочешь, — отвечал не менее злой Благодатский, порядком уставший уже за вечер от романтики и капризов. — Хочешь — уходи. Можешь записать мой телефон, если хочешь…
— Это дополнительная плата.
Но она не хотела: вдруг резко разворачивалась и уходила, не сказав больше ни слова.
Я заплатил ему гонорар еще за одну неделю. Сумму издержек и дополнительной платы, сказал он, — я узнаю, когда дело будет завершено.
— Проблемы с подружкой? — спрашивал внимательно наблюдавший за сценой фотограф.
— Никаких проблем, — улыбался в ответ Благодатский. — Я готов, можете приступать!
И долго он, довольный, позировал на фоне темной Москвы-реки и осеннего неба — незнакомому фотографу, сделавшему в тот вечер большое количество удачных снимков. Про Евочку даже и не вспоминал.
ГЛАВА 8
Относительно спокойно провожал еще несколько дней, а после — снова впадал в тревогу, снова мучался неудовлетворенными желаниями. Все чаще отправлялся мастурбировать в туалетную кабинку: не два раза в день, утром и вечером перед сном, как прежде, но — иногда и днем, когда вдруг ни с того ни с сего подымался за чтением или просто так — член. Снова ходил вечерами к тому дому, где разбивал окно, которое давно уже застеклили, но теперь уже ничего не предпринимал: просто смотрел в окна и думал невесёлое. Наблюдал, как все сильнее покрывался город осенью: желтел листьями, пачкался грязью и плакал дождями. Заканчивался светлый сентябрь и близился октябрь: долгий, тяжелый и грустный.
Айвэн разложил на своем письменном столе соглашения с кредиторами и неторопливо, внимательно читал их одно за другим. На душе у него, казалось, было тяжело.
Одним днем — отправлялся в институт: учиться. Дорогой встречал возле фонтана на Пушкинской — знакомых из института. Звали к себе: пить. Подходил, говорил:
В комнату вошла моя мать. Айвэн поднял голову и улыбнулся. Впервые, кажется, с тех пор, как он заболел, морщины на его лбу разгладились, исчезло выражение беспокойства в глазах. Мать улыбнулась ему в ответ с тем глубоким дружеским сочувствием, какое бывает между преданными друг другу мужем и женой. А я подумал, что управляющий местным банком, увидев такую перемену в Айвэне, счел бы ее достаточным вознаграждением мне за все, что я успел сделать.
— Только я — не долго. Учиться пойду.
— Наш мальчик, — сказал Айвэн (раньше он говорил матери «твой мальчик»), — одним росчерком пера заковал пивоваренный завод в цепи и обрек его на нищету.
— Пойдешь, пойдешь! — радовались увидевшие Благодатского. — Наливай ему, больше наливай!
— Тогда чему же ты радуешься? — спросила Айвэна моя мать.
Айвэн взял со стола толстую пачку бумаг в синем конверте и потряс ею в воздухе.
Через полчаса желание посещать институт полностью исчезало: заменялось другим желанием, знакомым и тяжелым. Выключался из общего разговора: взбирался на спинку лавочки с пластмассовым стаканом в одной руке и с сигаретой — в другой. По обыкновению, погружался в мысли и воспоминания: вспоминал последнюю прогулку к дому: долго стоял он тогда в нерешительности возле подъезда, курил. Потом — вжимал трехцифровую комбинацию кнопок кодового замка, приотворял тяжелую дверь и останавливался на входе. Оставалось только — подняться на третий этаж и позвонить в дверь. Вдруг — слышал шаги: спускался кто-то подъездной лестницей. Пугался неизвестно чего, отступал назад. Закрывал дверь, оглядывался по сторонам и забегал за угол дома. Стоял там и — уже не решался вернуться обратно к подъезду. Обходил вокруг дома и отправлялся обратно в общежитие.
— Здесь, — сказал он, — результаты нашей ежегодной аудиторской проверки. Тобиас Толлрайт подписал их. Это разрешение нам продолжать дело. Условия выплаты долгов, установленные кредиторами, суровы и жестки, очень жестки, но справедливы. Мы обязаны достигнуть прежней силы, восстановиться. И кредиторы готовы помогать нам в проведении Челтенхемских скачек! Я был уверен, что нам придется отказаться от них. Кубок и Гольден-Мальт... Я все еще рискую лишиться их. Этого нельзя допустить, мы должны выплатить долги. Непременно. Увеличить объем сбыта продукции... Я созову правление.
Похоже, прежняя решимость мало-помалу возвращалась к Айвэну.
«Когда все это кончится…» — ныл про себя Благодатский. — «Я писать хочу, а мысли все целыми днями — о пизде. Что же такое-то, блядь…» Вспоминал вдруг — про Белку, которая жила где-то здесь: неподалеку. Вытаскивал из кармана телефон, находил ее номер. Звонил.
— Ты славно потрудился, Александр, — сказал он.
— Ой, привет! — здоровалась Белка. — А я уже сама хотела тебе звонить…
Начинала рассказывать про то, как ходила в институт, чтобы спросить номер телефона Благодатского — у старшекурсницы. «На хуя?» — мелькало у него в голове. — «Не могла ей просто позвонить и спросить? Лукавит…» Вслух говорил:
Я отрицательно покачал головой:
— Свободен я, если тебе еще — нужно…
— Благодарите за все миссис Морден. Это ее работа.
— Нужно, конечно нужно! Приходи скорее, — объясняла, как добраться до ее дома.
Мы втроем: Айвэн, моя мать и я — провели очень приятный вечер, но утром от эйфории Айвэна не осталось и следа. Он сетовал, что акционеры пивоваренного завода будут получать лишь мизерные, можно сказать, символические дивиденды в течение трех следующих лет. Надо отдать Айвэну должное — он думал не о себе, хотя и был крупнейшим из пайщиков завода. Он думал о бедных вдовах, о тех мелких совладельцах акций, которые жили на доходы от своих акций еще прежде, чем он, Айвэн, унаследовал этот завод. Для некоторых из них эти дивиденды были единственным источником существования, сказал Айвэн.
Расставался не прощаясь со знакомыми: оставлял их возле фонтана, а сам — шел тянувшейся вдоль Тверского бульвара улицей: отыскивал многоэтажку, в которой проживала Белка.
— Если бы вы обанкротились, — заметил я, — они были бы рады получить вообще хоть что-нибудь. Что бы им тогда досталось? Крохотная общая сумма — и никаких постоянных поступлений.
Находил. Жал кнопку домофона, сообщал:
— И все же...
— Я — здесь.
Пищала, открываясь, подъездная дверь: заходил, поднимался лифтом. Встречала в дверях, говорила:
Я надеялся, что у Айвэна хватит сил и энергии, чтобы одеться, как одевался он до своей болезни, но он продолжал сокрушаться, думая о несчастных вдовах.
— Заходи скорее, а то у меня — собака, может выбежать. Потом — не поймаешь…
— Может быть, я смогу... из своих собственных средств... оплатить векселя этой зимой.
Заходил, разувался. Видел на ковре просторного коридора: здоровенного породистого пса — серого и с темными пятнами. Спрашивал:
Моя мать нежно гладила Айвэна по руке.
— Не укусит?
Я думал, что, составив накануне приписку к своему завещанию, Айвэн сообщил своему адвокату чтобы тот не утруждал себя теперь уже ненужным визитом, но, как выяснилось, Айвэн забыл отменить встречу, и громогласный неуклюжий Оливер Грантчестер ровно в десять часов заполнил собою окружающее пространство да еще притащил с собой кроткую Миранду.
Айвэн смущенно залепетал что-то в свое оправдание, но Грантчестер его не слушал.
— Укусит, — отвечала Белка. — Если я скажу — укусит. А так — не бойся, только руку может облизать…
Адвокат без малейшего стеснения смерил меня неодобрительным взглядом и сказал Айвэну, что они в моем присутствии не нуждаются. При этих словах он указал сначала на меня, потом на дверь. Его тон не допускал возражений, а жесты не оставляли сомнений в том, что мне приказано удалиться. Я и в самом деле собрался уходить, но тут, как корабль на всех парусах, явилась Пэтси, волоча за собой в кильватере Сэртиса.
С удивлением смотрел Благодатский на искорки, мелькнувшие в уголках ее маленьких злых глаз за словом «укусит». Проходил на кухню, присаживался к столу. Закуривал сигарету и просил чаю. Подогревала и разливала чай, рассказывала о том, в чем требовалась помощь.
Сэртис вызывал во мне отвращение. Безвольный, жалкий, злобный и развратный, тайный посетитель домика в Гвилдфорде...
— Задали в институте такой текст написать: с доказательством чего-нибудь неправильного. Ну вроде того — что стол: это на самом деле не стол, а холодильник…
— Отец, вы не сделаете никакой приписки, пока я не буду уверена, что Александр (мое имя Пэтси произнесла, точно выплюнула) не получит выгоды от этого.
— А-а, — понимал Благодатский. — Это поэт один недавно в суде доказывал, что он — Пушкин. На него в суд подали, за оскорбление — чё, мол, за хуйня: какой-то — себя Пушкиным называет. А он взял и доказал. Пушкин, говорит, писал стихи — и я пишу. У Пушкина были бакенбарды — и у меня бакенбарды. Пушкин посвятил лиру народу своему — и я посвятил лиру народу своему…
— Дорогая моя, — сказал Айвэн, — сегодня утром я не напишу никакой приписки. Вообще ничего.
— Да, да, точно! — поддакивала Белка. — Такое и нужно, только не такое, а — другое. В смысле — не про Пушкина. Ничего не могу придумать, поможешь?
— Но вы сказали... Вы же договорились с Оливером, чтобы он приехал к вам...
А Благодатский уже с ходу выдавал размышление о том, что все коты — на самом деле: кролики. Объяснял, что если содрать с них шкуру, обрубить лапы, хвост и голову, то — получится настоящая кроличья тушка. Долго продолжал в таком духе.
— Да, знаю, это моя вина. Я забыл сказать Оливеру, что приезжать не надо. Приписку я уже сделал вчера. С этим покончено. А сейчас предлагаю гостям кофе.
Белка приносила лист бумаги и ручку, записывала. Не замечала ехидной улыбки, которую прятал Благодатский во время этого процесса. Радовалась, что так ловко и складно всё вышло:
Айвэн был наивен, если думал, что кофе может унять бурю. Пэтси и Оливер разом набросились на Айвэна с упреками. Моя мать стояла рядом с Айвэном, готовая защитить его от потока обвинений, Сэртис бросал такие свирепые взгляды, как будто у него при виде меня вскипали мозги.
— Вот преподша удивится! Она меня — не любит, а я ей принесу такое… Обязательно вызовусь: вслух прочту…
— Дело легко уладить, — громыхал голос Оливе Грантчестера. — Порвите вчерашний документ и напишите новый.
— Ну, если бы время было — я бы и круче сочинил, это ведь так: первое, что пришло в голову, — кобянился Благодатский и вздрагивал вдруг от странного прикосновения: поворачивал голову и видел пса Белки: стоял рядом с ним и облизывал руку длинным шершавым языком. Глаза пса были полузакрыты, а из уголков рта текла густая белая слюна.
Айвэн взглянул на меня, словно прося о помощи.
— Блядь! — отдергивал Благодатский руку. — А он у тебя ничем не болеет?..
— Но мне незачем писать новый документ, — сказал он. — Ведь незачем?
— Ха-ха, предупреждала! — смеялась Белка. — Нет, здоров как бык. Пойдем ко мне в комнату: я его туда не пускаю.
Я отрицательно покачал головой.
Шли. Благодатский смотрел ей в спину: странно-непропорциональной казалась ему фигура свежей знакомой — в черных брюках и длинной футболке. Мелькала мысль: спрашивал:
Атака на Айвэна возобновилась. Подавленный и растерянный, отчим тем не менее удерживал свои позиции: он уже составил приписку к своему завещанию, там ясно выражена его воля, и составлять нового документа не надо.
— Слушай, а ты, случаем, — никогда спортом не занималась?
— Хорошо, но позвольте мне хотя бы проверить текст вашей приписки с точки зрения соответствия его закону, — сказал Грантчестер.
— Занималась, — кивала Белка и усаживала Благодатского рядом с собой — на диван. — Плавала… Вовремя не успела остановиться: у меня теперь спина — во какая!
Айвэн не без чопорности возразил на это, что и сам способен определить, оформлен ли документ по всем правилам, и что у него на этот счет сомнений нет.
Неожиданно вставала, задирала футболку и демонстрировала спину с неестественно развитыми мускулами. Но Благодатский почти не обращал на них внимания: разглядывал черную полоску бюстгальтера, въевшуюся в гладкую белую кожу. Всплывала перед внутренним взором картинка кладбища, где — другая готочка показывала ему подобным образом — следы побоев. Думал: «Вот везет мне на удивительные совпадения! Не успеешь с девкой познакомиться, а она уже — спину перед тобой оголяет… Нужно — выебать: она, вроде бы — не против».
— Но, может быть, вы позволите мне взглянуть?...