Кому угодно, чтоб ветер подул
         И листва облетела вконец?
И кто знавал вернее любовь,
         Чем Смуглый Эдам, кузнец?


Из чистого золота молот его,
         И нет наковальни звончей.
Искуснее всех качает он мех,
         И рук не ищите ловчей.


Но Смуглый Эдам был разлучен
         С матерью и отцом.
И были братья и сестры его
         Разлучены с кузнецом.


И Смуглый Эдам был изгнан в лес
         Из родной стороны,
И в краю лесном построил он дом
         Для себя и своей жены.


Пойти на охоту Эдам решил
         В один распрекрасный день —
Выследить в добром зеленом лесу,
         Не бродит ли где олень.


Лук он повесил через плечо,
         В ножны вложил клинок,
За дичью в добрый зеленый лес
         Пошел, шагнув за порог.


Он по птице бил, где терновник бел,
         И ее наповал убил,
И добычу домой отослал жене,
         И поменьше грустить просил.


Он по птице бил, где шиповник ал,
         И ее убил наповал.
И добычу домой отослал жене,
         И вернуться к утру обещал.


Вот подходит он ко двору своему
         И медлит минуту одну,
А Бесчестный Рыцарь в его дому
         Улещает его жену.


Поначалу перстень сулит золотой —
         Жаркий камень в перстне горит:
«Подари, — говорит, — мне любовь за любовь
         И перстень бери!» — говорит.


Но Бесчестному Рыцарю молвит она,
         Семейную верность храня:
«Я Смуглого Эдама только люблю,
         А Смуглый Эдам — меня!»


А тот кошелек тугой достает,
         А там золотых не счесть:
«Подари, — говорит, — мне любовь за любовь
         И бери, — говорит, — все, что есть!»


«Хоть и втрое ты золота мне посулишь,
         С тобой не пробуду и дня.
Я Смуглого Эдама только люблю,
         А Смуглый Эдам — меня!»


Тут он длинный и острый клинок достал
         И приставил к ее груди:
«Отдавай, — говорит, — мне любовь за любовь!
         Не отдашь — пощады не жди!»


И прекрасная леди сказала, вздохнув:
         «Смуглый Эдам, ты долго идешь!»
Смуглый Эдам, не мешкая, в двери ступил
         И сказал: «Не меня ли ты ждешь?»


Он заставил того уронить клинок,
         И наставил клинок на него,
И оставил себе справедливый залог —
         Пальцы правой руки того.



Чайлд-Вайет



Лорд Инграм и Чайлд-Вайет
             Родились в покоях одних
И одною пленились леди —
             Тем хуже для чести их.


Лорд Инграм и Чайлд-Вайет
             В одном родились дому
И одною пленились леди —
             Тем хуже тому и тому.


У родителей леди Мейзри
             Лорд Инграм согласья просил,
Брату с сестрой леди Мейзри
             Лорд Инграм подарки носил.


Ко всем родным леди Мейзри
             Лорд Инграм ходил на поклон,
И все, как один, согласились,
             А ей не нравился он.


Искал у родных леди Мейзри
             Лорд Инграм счастье свое,
Искал любви леди Мейзри
             Чайлд-Вайет на ложе ее.


Однажды она заплетает
             Пряди волос густых,
И входит ее родитель
             В одеждах своих золотых.


«Вставайте же, леди Мейзри,
             Вот платье к венцу для вас.
Жених ваш, Инграм, приехал —
             И свадьбу сыграем тотчас!»


«Мне лучше Чайлд-Вайету стать женой
             И милостыню просить,
Чем лорду Инграму стать женой —
             Шелка дорогие носить!


Мне лучше Чайлд-Вайету стать женой
             И рыбою торговать,
Чем лорду Инграму стать женой
             И в золоте щеголять!


О, где он, где он — проворный гонец?
             Я дам ему денег мешок!
С письмом к Чайлд-Вайету от меня
             Помчится он со всех ног!»


«Я — тот гонец, — говорит один.—
             Давай мне денег мешок!
С письмом к Чайлд-Вайету от тебя
             Помчусь я со всех ног!»


И, мост разбитый повстречав,
             Он лук сгибал и плыл,
И, на зеленый луг ступив,
             Бежал что было сил.
И, к замку Вайета примчав,
             Привратника не звал,


А в землю лук упер и — прыг! —
             Чрез палисад и вал;
Привратник к воротам идет,
             А тот уж в дом попал!


Как первую строчку Чайлд-Вайет прочел,
             Насупился он тотчас,
А как на вторую строчку взглянул —
             Закапали слезы из глаз.


«Что с моим братом? — Чайлд-Вайет сказал.
             Что нужно ему от нее?
Уж я припасу ему свадебный дар,
             И будет моим — мое!


Пошлю им вдосталь быков и овец,
             И вдоволь бочонков вина,
Пусть будет любовь моя весела,
             А я примчусь дотемна!»


И распоследний в доме слуга
             В зеленом наряде был,
И всяк был весел, и всяк был рад,
             А леди был свет не мил.


И распоследняя дворня в дому
             В сером наряде была,
И всяк был весел, и всяк был рад,
             А леди ребенка ждала.


Меж замком и церковью Девы Святой
             Велели песок насыпать,
Чтоб леди и всем служанкам ее
             По голой земле не ступать.


До замка от церкви Девы Святой
             Постлали ковер золотой,
Чтоб леди и всем служанкам ее
             Земли не касаться простой.


Молебен был, и колокол бил,
             И спать разошлись потом.
Лорд Инграм и леди Мейзри вдвоем
             Лежат на ложе одном.


И, лежа вдвоем на ложе одном,—
             А ложа теплей не найдешь,—
Он, руку свою возложив на нее,
             Сказал: «Ты ребенка ждешь!»


«Я делилась с тобой и раз и другой
             И сказала тебе о том,
Что юный Чайлд-Вайет, твой брат родной
             Со мной был на ложе моем.


Ты слышал слова не раз и не два,
             И слов тех нету честней,
Что юный Чайлд-Вайет, твой брат родной
             Со мной был в светелке моей».


«Отцом ребенка меня назови —
             Я родитель ему один;
Я подарю во владенье ему
             Земли пятьдесят десятин».


«Не будет назван ребенку отцом
             Никто — лишь отец один;
Хотя бы ты во владенье ему
             Пять тысяч сулил десятин».


Тут выступил гневно Чайлд-Вайет,
             Откинул светлую прядь,
И меч он Инграму в сердце
             Вонзил на целую пядь.


И выступил гневно Инграм,
             Откинул светлую прядь
И меч Чайлд-Вайету в сердце
             Вонзил на целую пядь.


Никто не жалел двух лордов —
             Им смерть была суждена.
Жалели все леди Мейзри —
             Рассудка лишилась она!


Никто не жалел двух лордов —
             Им смерть суждена была.
Жалели все леди Мейзри —
             С ума она с горя сошла!


«Дайте, дайте мне посох дорожный!
             Дайте, дайте мне плащ из рядна!
Просить подаянье до смерти
             За девичий грех я должна!


Дайте грошик Чайлд-Вайета ради,
             Ради лорда Инграма — пять,
За то, что честную свадьбу
             С грешной девой надумал сыграть.»



Бретонские баллады

В переводах Веры Потаповой[*]

Три красных монаха



Перебирая четки, шла Катлик Моаль без
                                                                             страха.
В Кемпере преградили путь ей красных три монаха.
Коней, закованных в броню, поставив полукружьем,
Бряцали перед ней они бесчисленным оружьем.
— Поедешь с нами в монастырь, красавица, добром,
Тебя мы златом наградим, осыплем серебром.
— Я ни за что не соглашусь! Мне в злате мало проку.
Мечей булатных я страшусь, у вас висящих сбоку.
— Тебе не сделаем вреда! Для недругов опасных
У нас под рясами булат, а не для дев прекрасных.
— Я не поеду в монастырь! Недаром тьму ужасных
Вещей рассказывают нам про вас, монахов красных.
— Господь накажет злых лжецов, клеветников
                                                                               пристрастных,
Что рады обвинить во всех грехах монахов красных.
— Чтоб ехать с вами в монастырь, не сяду на коня.
Отцы святые, лучше пусть живьем сожгут меня!
— Поедем! Заживешь у нас в довольстве, в неге, в холе.
— Уж лучше оставаться мне без крова в чистом поле!
В свой монастырь угнали вы семь девушек-невест.
Ни об одной из них вестей не слышали окрест.
— Восьмой невестой будешь ты! — И девушку ничком
Швырнули поперек седла, стянув ей рот платком.
Швырнули деву на коня и по дороге тряской
Стремглав помчали в монастырь, стянув ей рот повязкой.
Семь-восемь месяцев спустя, встревожены сверх меры,
Держали меж собой совет монахи-изуверы.
— Куда девицу нам девать? Ей узки стали платья.
Не худо бы ее теперь упрятать в яму, братья!
Недолго спорили о том в аббатстве тамплиеры:
— Ее зароем под крестом. Он — символ нашей веры!
— Сподручнее под алтарем! Кто станет эту тварь
Искать и заступами лезть под наш святой алтарь?
Тут ливень хлынул грозовой и грянул гром, как молот.
Сдавалось, будто небосвод над головой расколот!
Меж тем, исхлестанный дождем с колючим градом купно,
Проезжий рыцарь гнал коня во мраке неотступно.
У церкви спешился ездок, приют себе ища.
Казалось, теплится внутри неяркая свеча.
С коня проворно соскочив и к скважине замочной
Приникнув оком, видит он злодейство в час полночный.
Там дева на сыром полу лежит при свете плошки,
И жестким спутаны ремнем ее босые ножки.
Направо, подле алтаря, рыдает эта дева,
А три монаха красных ей могилу роют слева.
Своим губителям она взмолилась о пощаде:
— Я выходить не стану днем, а только на ночь глядя!
Гулять я буду по ночам, таясь при свете дня.
Во имя господа, в живых оставьте вы меня! —
Но смысла не было в слезах и жалобах напрасных.
Ходили заступы в руках у трех монахов красных.
Огонь погас. Оцепенев, застыл во тьме проезжий,
Как вдруг раздался слабый стон со дна могилы свежей.
Зарытая под алтарем, дитя свое жалея,
Просила дева для него крещенья и елея.
Она злосчастья не кляла, не чаяла участья.
Она страшилась умереть, не получив причастья.
— Скорей вставайте, монсеньор, епископ Корнуэля!
Вы спите в неге и тепле на пуховой постели,
А дева юная, в земле, томится в темной щели!
Зарытая под алтарем, дитя свое жалея,
Она желает для него крещенья и елея.
Она желает для него елея и крещенья,
А для себя — святых даров и божьего прощенья!
Велит разрыть Кемпера граф ужасную для взора
Дыру в земле, под алтарем, к прибытью монсеньора.
Разрыв дыру под алтарем и факелом светя,
Нашли у девы на груди уснувшее дитя.
Зубами кисти белых рук она терзала в яме,
Пока заглохнул сердца стук под белыми грудями.
Сеньор епископ зарыдал при виде той девицы
И трое суток не снимал колючей власяницы.
Перед могилой, босиком, он преклонил колени
И, слезы горькие лия, не прерывал молений.
На третью ночь меж двух свечей лежащее дитя
Ступило на церковный пол, глазенками блестя.
Среди молящихся мирян и братьев чернорясных
Ребенок малый обличил троих монахов красных.
Злодеев заживо сожгли при кликах громкогласных
И разнесли по ветру прах троих монахов красных.



Сокол



Графскую сокол покинул перчатку.
У бедной крестьянки убил он хохлатку.
Камень крестьянка в обидчика мечет.
Камнем убиты сеньор и кречет.


В галльскую землю зовет чужаков
Графиня-вдова, как корова быков.
Пришелся нам солоно гнет чужеземный.
Народ притесняют, как скот подъяремный.


Не в силах платить непомерную дань,
В крови утопая, бунтует Бретань.
Имущество жгут и друг друга увечат
За то, что убиты хохлатка и кречет.


Крестьяне, в канун иоаннова дня,
Столпились на Черной Горе, у огня.
— Крестьян одолели невзгоды и беды.
Взгляните, — нас тридцать мужчин, кашееды!


Забравшись в бунтарское это гнездо,
Сказал, опираясь на вилы, Кадо:
— Налог живодерам платить — мало чести.
Я первый не дам ничего, хоть повесьте!


— Да будет благой Иоанн мне порукой!
Клянусь я голодных детей моих мукой
И угольем красным святого огня:
Не стану платить, хоть убейте меня!


— Дотла разорен я! Неужто, ей-богу,
С котомкой бродить от порога к порогу?
Ни горстки зерна не осталось в ларе!
А что с нами будет, Кадо, в декабре?


— Со мной не придется тебе побираться.
Запросят ли недруги драки — мы драться!
Чего пожелают — получат сполна.
Война им нужна? Значит, будет война!


— Клянемся мы твердью земной и небесной,
Клянемся водою соленой и пресной,
В свидетели звезды призвав и луну,
Клянемся начать до рассвета войну!


Кадо над смутьянами принял команду:
— Поспеем, друзья, до рассвета в Гверанду!
Затем головню из костра он берет,
И все с головнями пустились вперед.


Жена главаря — не трусливого нрава.
Ее не страшит никакая расправа.
С собой прихватила увесистый кол.
Идет и поет, подоткнувши подол:


— Зачем сыновей народила я мужу?
Чтоб вечно терпеть им бескормицу, стужу,
Да зимней порой подаянья просить,
Да тесаный камень сеньорам носить?


На топливо бревна таскать им в поместье,
Обиды от них получать и бесчестье,
Молчать, бессловесной скотине под стать,
И землю босыми ногами топтать?


Я вас не затем родила, мои парни,
Чтоб графских собак вы кормили на псарне.
Чем корм лошадям задавать или гончим,
Мы всех угнетателей наших прикончим!


Вела их дорога вдоль горного кряжа.
Пастушьи рога, темноту будоража,
Трубили кругом над кострами войны.
— Огнем покараем холопов казны!


Три тысячи сто набиралось в ту пору
Повстанцев, покинувших Черную Гору.
Покуда вступили они в Лангоад,
Пополнили добрых шесть тысяч отряд.


Когда оказались они под Гверандой,
Кадо тридцать тысяч имел под командой.
Шутя прикатили из ланды, с низов,
Под стены Гверанды три сотни возов.


Три сотни возов сухотравного сена
У стен крепостных запалили мгновенно.
И стены таким полыхали огнем,
Что вилы железные плавились в нем.


И с каждой минутой пожара свирепость
Росла, и горящая рушилась крепость,
Где кости трещали в огне и в чаду,
Как грешников кости в кромешном аду.


Как волки в капканах, от боли и жёлчи
Там сборщики податей выли по-волчьи.
Ничто не спасло их от участи злой.
К восходу зари они стали золой.



Сеньор Нанн и фея



Прекрасного сеньора Нанна
С невестой обручили рано.
Чету, что рано обручили,
Навек нежданно разлучили.
Жене сеньора Нанна в ночь
Послал господь сынка и дочь.
И восхитили несказанно
Двояшки беленькие Нанна!
— Спасибо, — молвил он жене.—
Ты сына подарила мне!
Захочешь подкрепиться мясом —
Я с поймы прискачу с бекасом
Иль подстрелю лесную лань.
Возьми с меня любую дань!
— Хоть лань — бекасины вкусней,
Не езди в лес, мой друг, за ней! —
А он, с копьем наперевес,
Стремглав летит в зеленый лес
На вороном своем коне,
Ни слова не сказав жене,
И, вопреки ее желанью,