Бальзамовой М. П., 12 июня 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ^*

12 июня 1913 г. Москва



Благодарю! Карточку не намерен задерживать^* и возвращаю сейчас же по твоему требованию.

Писать мне нет времени, да и при том я уже больше и не знаю что. Относительно свидания я тоже не могу ничего сказать, может быть, ты и не ошибаешься, что «никогда»,^*может быть!

Если не понравится тон письма, то я писал параллельно твоему.

—— Сердце тоскою томиться устало — Много в нем правды, да радости мало…^*

——

Пусть и несвязно следует дальше стихотворение Надсона^*: Умерла моя муза — недолго она Озаряла мои одинокие дни! Облетели цветы, догорели огни, Непроглядная ночь, как могила, темна.

——

Письмо твое меня огорчило, если действительно нет искренности, так к чему же надевать маску лицемерия. Лучше уж разом нанести удар, чем медленно точить острые язвы. Я думаю, это крайне неблагородно.

Продолжайте дальше! если тебе нравится эта игра, но я говорю, что так делать постыдно, если ты не чувствуешь боли, то, по крайней мере, я говорю, что мне больно. Я и так не видал просвета от своих страданий, и неужели ты намерена так подло меня мучить. Я пошел к тебе с открытою душой, а ты мне подставила спину, но я не хочу, я и так без тебя истомился. Довольно! Довольно!

На конверте: Рязань.

Хлебная улица

д. Ивана Фроловича

Фролова

передать г-же Бальзамовой

Марии Парьменовной

Панфилову Г. А., 16 июня 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ^*

16 июня 1913 г. Москва



Дорогой Гриша! Извини меня, что я так долго не отвечал тебе. Была великая распря! Отец все у меня отнял,^* так как я до сих пор еще с ним не примирился. Я, конечно, не стал с ним скандалить, отдал ему все, но сам остался в безвыходном положении. Особенно душило меня безденежье, но я все-таки твердо вынес удар роковой судьбы, ни к кому не обращался и ни перед кем не заискивал. Главный голод меня миновал. Теперь же чувствую себя немного лучше. Ты уж меня прости. Я извиняюсь перед тобою, но ты не знаешь, как это трудно. Пока всего хорошего.

Жду ответа. С.

На обороте: Спас-Клепики

Рязанского уезда.

Григорию Андреевичу

Панфилову.

Бальзамовой М. П., 20 июня 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ^*

20 июня 1913 г. Москва



Не ты во мне ошиблась, а я в тебе. Я не таков, каким ты меня сейчас себе представляешь. Письма мои вовсе не составят тебе моего миросозерцания. В них одна пустая болтовня, а о чем-либо серьезном говорить с тобой я не имел надобности.^* Ты вовсе не такова, какой выказываешь себя в последнее время, это тебе только кажется. Я был с тобой неискренен. Начиная после рождества, не я разбиваю нашу любовь, а ты ее загрязнила. Поменее бы тебе доверяться Симам и Марусям и читать каждому мои письма,^* тогда бы я не стал тебе предлагать разойтись. Ты передо всеми меня, благодаря своей бесхарактерности, осмеяла и зачернила.

Ведь это не что иное, как мальчишество; хвалиться тем, что в тебя влюблены, слишком низко и неблагородно. Я напрасно только тебя жалею. Ты могла бы найти во мне гораздо больше, чем предполагала. Но ты не хотела. Иначе ты поберегла бы свою неуместную болтливость. Прежде чем тебе говорить о том, что ты серьезна, я советую тебе покрепче держать язык за зубами. Все равно, если ты полюбишь другого, то и тот бросит тебя в таком случае. Ты-то думаешь, мне не больно расставаться с тобой. Я тебя до сих пор люблю, несмотря на все. Но с тобой еще ничего нельзя иметь. Ты совсем еще девочка, которая передает maman, что за ней сегодня ухаживали. Если хочешь быть счастливой и чтобы тебя любили, то поменьше доверяйся кому-либо. Это глупо и смешно. Сережа.

На конверте: Рязань.

Хлебная ул.

д. И. Ф. Фролова

для Е. В. Б. Марии Параменовной

Бальзамовой.

Бальзамовой М. П., сентябрь 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ^*

Первая половина сентября 1913 г. Москва



Читаю твое письмо и, право, удивляюсь. Где же у тебя бывают мысли в то время, когда ты пишешь? Или витают под облаками? То ты пишешь, что не можешь дать своей фотографии, потому что вряд ли мы увидимся,^* то ссылаешься на то, что надо продолжить.^* Ты называешь меня ребенком, но увы, я уже не такой ребенок, как ты думаешь, меня жизнь достаточно пощелкала, особенно за этот год. Мало ли какие были у меня тяжелые минуты, когда к сознанью являлась мысль, да стоит ли жить? Твое письмо меня застало в такой период. Что я говорил, я никогда не прикрашивал, и идеализм мой действительно был таков, каким представляли его себе люди — люди понимающие. Я был сплошная идея. Теперь же и половину не осталось того. И это произошло со мной не потому, что я молод и колеблюсь под чужими взглядами, но нет, я встретил на пути жестокие преграды, и, к сожалению, меня окружали все подлые людишки. Я не доверяюсь ничьему авторитету, я шел по собственному расписанию жизни, но назначенные уроки терпели крах. Постепенно во мне угасла вера в людей, и уже я не такой искренний со всеми. Кто виноват в этом? Конечно, те, которые, подло надевая маску, затрагивали грязными лапами нежные струны моей души. Теперь во мне только еще сомнения в ничтожестве человеческой жизни. Но не думай ты, что я изменил своему народу! Нет! Горе тем, кто пьет кровь моего брата! И горе моему брату, если он обратит свободу, доставленную ему кровью борцов идей и титанов трудов, во зло ближнего, — и его настигнет карающая рука за неправду. Это я говорю в частности, вообще же я против всякого насилия и суда. Человек никогда ничего не делает плохого; он только ошибается, а это свойственно ему. Во мне всё сомнения, но не думай, чтоб я из них извлекал выгоду, я положительно от себя отказался, и если кому-нибудь нужна моя жизнь, то пожалуйста, готов к услугам, но только с предупреждением: она не из завидных. Любить безумно я никого еще не любил, хотя влюбился бы уже давно, но ты все-таки стоишь у дверей моего сердца. Но откровенно говоря — эта вся наша переписка-игра, в которой лежат догадки, — да стоит ли она свеч.

Я еще вполне не доверяюсь тебе, но все-таки тебя люблю за всё, как ни смешно, что это «всё» в письмах. Но моя душа как будто переживает — те счастливые минуты, про которые ты мне говоришь из своего далека. На курсы я тебе советую поступить,^* здесь ты узнаешь, какие нужно носить чулки, чтоб нравиться мужчинам, и как строить глазки и кокетливо подводить их под орбиты. Потом можешь скоро на танцевальных вечерах (в ногах твоя душа) сойтись с любым студентом и составишь себе прекрасную партию, и будешь жить ты припеваючи. Пойдут дети, вырастите какого-нибудь подлеца и будете радоваться, какие получает он большие деньги, которые стоят жизни бедняков. Вот все, что я могу тебе сказать о твоих планах, а рельефный тип для тебя всего этого «СИМА».^*

Я же не намерен никуда поступать,^* так как наука нашего времени — ложь и преступление. А читать, я и так свой кругозор знаний расширяю анализом под собственным наблюдением. Мне нужно себя — а не другого, напичканного чужими суждениями. Печатать я свои произведения отложил со второй корректуры, т. е. они напечатаны, но не вышли в свет,^* так как я решил ждать критика Измайлова,^* который нах<одится> за границей. Сейчас в Москве из литераторов никого нет.

Слыхала ль ты про поэта Белоусова — друг Дрожжина; я с ним знаком, и он находит, что у меня талант,^* и талант истинный. Я тебе это говорю не из тщеславия, а так, как любимому человеку. Он еще кой-что говорил мне, но это пусть будет при мне, может быть, покажется странным и даже сверхъестественным. Если письмо мое поразит тебя колкостями, то я в таком состоянии, когда мне все на свете постыло. И сам себе не мил, и даже ты не хороша. Верно, Маня, мало в тебе соков, из которых можно было бы выжать кой-что полезное, а это я говорю на основании твоих слов: «Танцы — душа моя!» Бедная, душу-то ты схоронила в ноги!

Зачем, когда так много хороша иначе. Любящий С.

Как-нибудь пришлю тебе стихотвор<ение> «Метеор»,^* написанное мною недавно. По отзывам других, очень хорошее, но мне не нравится.^*

Фотографию я тебя не обязываю давать, как хочешь, а просить я не буду.^*

Я смело решил отпарировывать удары судьбы. И даже если ты со мной прикончишь неначинающийся роман, вынесу без боли и сожаленья. На все удел терпенья.^*

Панфилову Г. А., сентябрь 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ^*

Первая половина (?) сентября 1913 г. Москва



Дорогой Гриша! Извини, что запоздал ответом. Я все дожидался, чтобы послать тебе вырезку из газеты со своим стихотворением, но оказывается, это еще немного продолжится.^* Пришлю после.

Ты просишь рассказать тебе, что со мной произошло, изволь. Во-первых, я зарегистрован в числе всех профессионалистов,^* во-вторых, у меня был обыск, но все пока кончилось благополучно.^* Вот и все.

Живется мне тоже здесь незавидно. Думаю во что бы то ни стало удрать в Питер.^* Москва — это бездушный город, и все, кто рвется к солнцу и свету, большей частью бегут от нее. Москва не есть двигатель литературного развития, а она всем пользуется готовым из Петербурга. Здесь нет ни одного журнала. Положительно ни одного. Есть, но которые только годны на помойку, вроде «Вокруг света», «Огонек».^* Люди здесь большей частью волки из корысти. За грош они рады продать родного брата. Все здесь построено на развлечении, а это развлечение покупают ценой крови.

Да, мельчает публика. Портятся нравы, а об остальном уж и говорить нельзя.

Читал ли ты роман Ропшина «То, чего не было» из эпохи 5 годов. Очень замечательная вещь.^*

Вот где наяву необузданное мальчишество революционеров 5 года. Да, Гриша, все-таки они отодвинули свободу лет на 20 назад.^* Но біс с ними, пусть им себе галушки с маком кушают на энтом світи.^* Пока больше не знаю, что писать.

Любящий т<ебя> Сережа.

Не обижайся, что замедлил.

Карточку давай сюда!!!^*

Панфилову Г. А., после 23 сентября 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ^*

После 23 сентября 1913 г. Москва



Сбейте мне цепи, скиньте оковы!
Тяжко и больно железо носить.
Дайте мне волю, желанную волю,
Я научу вас свободу любить.^*



Увы мне, увы мне! Тебе ничего там не видно и не слышно в углу твоего прекрасного далека.^* Там возле тебя мирно и плавно текут, чередуясь, блаженные дни, а здесь кипит, бурлит и сверлит холодное время, подхватывая на своем течении всякие зародыши правды, стискивает в свои ледяные объятия и несет Бог весть куда в далекие края, откуда никто не приходит. Ты обижаешься, почему я так долго молчу, но что я могу сделать, когда на устах моих печать,^* да и не на моих одних. Гонима, Русь, ты беспощадным роком За грех иной, чем гордый Билеам. Заграждены уста твоим пророкам И слово вольное дано твоим ослам.^* Мрачные тучи сгустились над моей головой, кругом неправда и обман. Разбиты сладостные грезы, и все унес промчавшийся вихорь в своем кошмарном круговороте. Наконец и приходится сказать, что жизнь — это действительно «пустая и глупая шутка».^* Судьба играет мною. Она, как капризное дитя, то смеется, то плачет. Ты, вероятно, получил неприятное для тебя письмо от моего столь любезного батюшки,^* где он тебя пробирает на все корки. Но я не виноват здесь. Это твоя неосторожность чуть было <не> упрятала меня в казенную палату. Ведь я же писал тебе: перемени конверты и почерк.^* За мной следят, и еще совсем недавно был обыск^* у меня на квартире. Объяснять в письме все не стану, ибо от сих пашей и их всевидящего ока не скроешь и булавочной головы.^* Приходится молчать. Письма мои кто-то читает, но с большой аккуратностью, не разрывая конверта.^* Еще раз прошу тебя, резких тонов при письме избегай, а то это кончится все печально и для меня, и для тебя. Причину всего объясню после, а когда, сам не знаю. Во всяком случае, когда угомонится эта разразившаяся гроза.

А теперь поговорим о другом. Ну как ты себе поживаешь. Я чувствую себя прескверно. Тяжело на душе, злая грусть залегла.^* Вот и гаснет румяное лето со своими огненными зорями, а я и не видал его за стеной типографии.^* Куда ни взгляни, взор всюду встречает мертвую почву холодных камней, и только и видишь серые здания да пеструю мостовую, которая вся обрызгана кровью жертв 1905 г. Здесь много садов, оранжерей, но что они в сравнении с красотами родимых полей и лесов. Да и люди-то здесь совсем не такие. Да, друг, идеализм здесь отжил свой век, и с кем ни поговори, услышишь одно и то же: «Деньги — главное дело», а если будешь возражать, то тебе говорят: «Молод, зелен, поживешь — изменишься». И уже заранее причисляют к героям мещанского счастья,^* считая это лучшим блаженством жизни. Все погрузились в себя, и если бы снова явился Христос, то он и снова погиб бы, не разбудив эти заснувшие души. Жизнь невеселая, жизнь терпеливая, Горько она, моя бедная, движется.^* Да, я частенько завидую твоему другу Пырикову. Вероятно, его боги слишком любили, что судили ему умереть молодым.^* Как хорошо закатиться звездой пред рассветом,^* но а сейчас-то его пока нет и не видно. Кругом мрак. Ах ты, ноченька, Ночка темная, Ночка темная, Ночь осенняя!^* Дела мои не особенно веселят. Поступил в университет Шанявского^* на историко-философский отдел, но со средствами приходится скандалить.^* Не знаю, как буду держаться, а силы так мало. Я не знаю, что ты там засел в Клепиках, пора бы и вырваться на волю. Ужели тебя не гнетет та удушливая атмосфера? Здесь хоть поговорить с кем можно и послушать есть чего.^* Пока, думаю довольно с меня разводить эти мертвые каракули. Скука невыносимая. «Все мошенники и подлецы. Есть только один порядочный человек, губернатор города NN, да и тот, по правде сказать, свинья!» Так говорил Собакевич.^* И правда, я пока хорошего ничего не вижу.

Любящий тебя

Сережа.

Панфилову Г. А., между 3 и 7 ноября 1913

Г. А. ПАНФИЛОВУ^*

Между 3 и 7 ноября 1913 г. Москва



Дорогой Гриша! Писать подробно не могу. Арестован<о> 8 челов<ек> товарищей. За прошлые движения, из солидарности к трамвайным рабочим,^* много хлопот и приходится суетиться.^*

А ты пока пиши свое письмо, я подробно на него отвечу.

Любящий тебя Сережа.

Бальзамовой М. П., 10 декабря 1913

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ^*

10 декабря 1913 г. Москва



Маня!

Забывая все прежние отношения между нами, я обращаюсь к тебе, как к человеку, можешь ли ты мне ответить. Ради прежней Святой любви, я прошу тебя не отмалчиваться. Если ты уже любишь другого, я не буду тебе мешать, но я глубоко счастлив за тебя. Дозволь тогда мне быть хоть твоим другом. Я всегда могу дать тебе радушные советы. Сейчас я не знаю, куда преклонить головы; Панфилов, светоч моей жизни, умирает от чахотки.^*

Жду ответа, хотя бы отрицательного, иначе с твоей стороны неблагородно.

Москва, Пятницкая ул.

Типо-литография Сытина.

Корректорская.

С. А. Есенин.

Жду до 16.^*

На конверте: Рязань.

Хлебная ул. д. И. Ф. Фролова

В село Калитинку.

Учительнице

Марии Парьменовной

Бальзамовой

Панфилову Г. А., январь 1914 (\"Мне не спится в тоске по ночам…\")

Г. А. ПАНФИЛОВУ^*

Январь 1914 г. Москва



Мне не спится в тоске по ночам,
Думы грустные сон отгоняют!^*



Отгоняют! Дорогой Гриша, ты подумаешь, что я совсем забыл тебя, но напрасно. Ты не можешь себе представить, до чего сейчас возбуждена моя душа. С одной стороны, ты в опасном положении, а с другой — проворовался Шитов.^* Он в Москве, и больше я тебе ничего не скажу, не хочу травить тебя и себя. Гриша! Ради Бога, ты меньше раздражайся, а то это все <не> пройдет.^* Лечись, как не можно лечись. Напиши мне, какое тебе нужно лекарство, я пришлю. Читай меньше. Тебе сейчас это очень вредно. Если уж хочешь, то самые легкие по мысли книги. Желаешь, я тебе пришлю уголовные романы лубочных изданий. Серии я не нашел,^* а эти купил, но не знаю, годятся ли тебе эти: «Графиня нищая», «Ванька Каин».^* Писать мне не трудись, а если что нужно, то попроси своего папа́,^* он, кажется, у тебя добрый. Извини, что мало письмо. Через 3 дня или 2 еще пришлю.

Любящий тебя

Сережа.

Панфилову Г. А., январь 1914 (\"Дорогой Гриша!..\")

Г. А. ПАНФИЛОВУ^*

Январь 1914 г. Москва



Дорогой Гриша! Изнуренный сажусь за письмо. Последнее время я тоже свалился с ног. У меня сильно кровь шла носом. Ничто не помогало остановить. Не ходил долго на службу, и результат — острое малокровие. Ты просил меня относительно книг, я искал, искал и не нашел. Вообще-то в Москве во всех киосках и рынках не найти старых книг этого издательства.^* Ведь главное-то, они захватили провинциализм,^* а потому там и остались. Вообще каких-нибудь я могу прислать.

Не писал я тебе главным образом потому, что очень расстроился. А почему, сейчас расскажу.

Сижу я вечером, пишу по обыкновению и курю, вдруг звонок. Ба! Шитов! Ты откуда? — От хозяина. — Почему так? — Тебя захотел повидать. — Ну, садись и рассказывай. Весь вечер болтали с ним, вспоминали тебя и, конечно, распили вишневки. На другой день вызывают меня к телефону. Извините, сударь, у Вас был Андрюша? — Был. А что? — Да^* он тут стащил деньжонки и скрылся. — Ага. К вечеру является Шитьё. Я ему начинаю выговаривать и сказал, что, если он не возворотит их обратно, я ему не товарищ, и не подал ему руки.^* Он уехал и клялся, что больше этого не сделает, и писал, чтоб я не говорил тебе, но подлость не скрывают, и я пишу.^*

Никаких объяснений не принимаю, не хочу соглашаться с условиями, во всем воля человека, и он больше не показывайся на мои глаза. Он, оказывается, готов на все сделки. Я таких друзей не имею.

Посылаю тебе на этой неделе детский журнал, там мои стихи.^*

Что-то грустно, Гриша. Тяжело. Один я, один кругом, один, и некому мне открыть свою душу, а люди так мелки и дики. Ты от меня далеко, а в письме всего не выразишь, ох, как хотелось бы мне с тобой повидаться.

О болезни твоей глубоко скорблю и не хотел бы тебе напоминать об этом, слишком больно травить свою душу.

Любящий тебя

С. Е.

Панфилову Г. А., февраль 1914

Г. А. ПАНФИЛОВУ^*

Февраль 1914 г. Москва



<Гриш>а! Небось ты меня скипидаришь вовсю. Голубчик мой, <пого>ди немного. Ей-Богу, ни минуты свободной. Так писать, <что> вздумается, неинтересно. Благодарю глубоко <за> приглашение, но приехать не могу, есть дела <важ>ные дома.^* Вот летом, тогда с великим <вост>оргом. Распечатался я во всю ивановскую. <Ред>актора принимают без просмотра и <псев>доним мой «Аристон» сняли.^* Пиши, г<ово>рят, <под> своей фамилией. Получаю 15 к. за строчку. <Прис>ылаю одно из детских стихотворений.

Глубоко любящий тебя Сережа.

(Какова моя персона?)^*

Я очень изменился.^*

Бальзамовой М. П., февраль 1914

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ^*

Февраль 1914 г. Москва



Маня! Я не понимаю тебя. Или ты хочешь порвать между нами все, что до сих пор было свято сохраняемо на груди моей? Я писал тебе и добрые и, наконец, злые письма,^* но ответа все нет как нет. Но неужели ты мне так и не скажешь; или, может быть, тебе неинтересно продолжать что-либо со мной, тогда я перестану писать тебе что-либо. Так как я тебя сейчас смутно представляю, то я прошу у тебя твою фотографию.^* Я тебе ее пришлю обратно, если она нужна. Если ты не считаешь нужным присылать мне, то перешли мне мои письма и карточки по почте^* налож<енным> плат<ежом>. Я здесь заплачу за пересылку. В ожидании того

или другого ответа С. Есенин.

С Анютой я больше незнаком, я послал ей ругательное и едкое письмо, в котором поставил крест всему.^*

Если мы больше с тобой не сойдемся, то я тебе открою: я печатаюсь под псевдонимом «Метеор»,^* хотя в журнале «Мирок» стоит «Есенин».^*

Бальзамовой М. П., 29 октября 1914

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ^*

29 октября 1914 г. Москва



Милостивая Государыня! Мария Парьменовна. Когда-то, на заре моих глупых дней, были написаны мною к Вам письма маленького пажа или влюбленного мальчика.

Теперь иронически скажу, что я уже не мальчик, и условия, любовные и будничные, у меня другие. В силу этого я прошу Вас или даже требую (так как я логически прав) прислать мне мои письма обратно.^* Если Вы заглядываете часто в свое будущее, то понимаете, что это необходимо.

Вы знаете, что между нами ничего нет и не было, то глупо и хранить глупые письма. Да при этом я могу искренно добавить, что хранить письма такого человека, как я, недостойно уважения. Мое я — это позор личности. Я выдохся, изолгался и, можно даже с успехом говорить, похоронил или продал свою душу черту, и всё за талант. Если я поймаю и буду обладать намеченным мною талантом, то он будет у самого подлого и ничтожного человека — у меня. Смейтесь, но для Вас (вообще для людей) — это тяжелая драма.

Я разоблачил человека и показываю независимость творения.

Если я буду гений, то вместе с этим буду поганый человек. Это еще не эпитафия.

1. Таланта у меня нет, я только бегал за ним.

2. Сейчас я вижу, что до высоты мне трудно добраться, подлостей у меня не хватает, хотя я в выборе их не стесняюсь. Значит, я еще больше мерзкий человек. Вот когда я открыл Вам глаза. Вы меня еще не знали, теперь смотрите! И если Вы скажете: «Подлец» — для меня это лучшая награда. Вы скажете истину.

Да! Вот каков я хлюст. Но ведь много и не досказано, но пока оставим.

Без досказа…

Прохвост Сергей Есенин. Хулу над миром я поставлю И соблазняя — соблазню.^*

Эта сологубовщина — мой девиз.^*

Вот, Мария Парьменовна, какой я человек. Не храните мои письма, а топчите. Я говорю истинно. Но так как есть литературные права собственности, я прошу их у Вас обратно. Требую! А то ведь я, гадкий человек, могу и Вам сделать пакость. Но пока, чтобы Вы не пострадали, верните мне немедленно. Но не врите что-нибудь. Будьте истинными, как я в подлости. Чтоб такой гадкий человек в рассказах или сказках, как я, не обратился в пугало, — да будет имя мое для Вас

Забыто!!!

Адрес для посылки: Москва. Миусы.

Университет Шанявского,^*

студ<енту> 2 курса Есени<ну>.^*

На конверте: Ст. Рыбное

Московск. Казанск. ж. д.

Село Мащены

Е. В. Б.

Учительнице Марии Парьменовне^*

Бальзаминовой.^*

Ширяевцу А. В., 21 января 1915

А. В. ШИРЯЕВЦУ^*

21 января 1915 г. Москва



Москва, 21 января 1915 г.

Александр Васильевич! Приветствую Вас за стихи Ширяевца. Я рад, что мое стихотворение помещено вместе с Вашим.^* Я давно знаю Вас из ежемесячника^* и по 2 номеру «Весь мир».^* Стихи Ваши стоят на одинаковом достоинстве стихов Сергея Клычкова, Алексея Липецкого и Рославлева.^* Хотя Ваша стадия от них далека. Есть у них красивые подделки под подобные тона, но это все не то. Извините за откровенность, но я Вас полюбил с первого же мной прочитанного стихотворения. Моих стихов в Чарджуе^* Вы не могли встречать, да потом я только вот в это время еще выступаю. Московские редакции обойдены мной успешно.^* В ежемесячнике я тоже скоро наверное появлюсь.^*

Есть здесь у нас еще кружок журнала «Млечный Путь». Я там много говорил о Вас, и меня просили пригласить Вас.^*

Подбор сотрудников хороший.^* Не обойден и Игорь Северянин.^* Присылайте, ежели не жаль, стихов,^* только без гонорара. Раскаиваться не будете. Журнал выходит один раз в месяц, но довольно изрядно.

Кстати, у меня есть еще Ваше стих<отворение> «Городское».^* Поправьте, пожалуйста, последнюю строчку.^*

«Не встречу ль я любезного на улице в саду» — переправьте как-нибудь на любовную беду.^* А то уж очень здесь шаблонно.

Строчки «что сделаю-поделаю я с девичьей тоской»^* — краса всего стихотв<орения>.^* Оно пойдет во 2 номере «Друг народа».^* Если можно, я попросил бы карточку Вашей с<обственной> персоны. Ведь книги стихов у Вас нет.^*

Очень рад за Вас, что Вашу душу девушка-царевна вывела из плена городского.^* Вы там вдалеке так сказочны и прекрасны.

Жму руку Вашу. Со стихами моими Вы еще познакомитесь. Они тоже близки Вашего духа и Клычкова.

Ответьте, пожалуйста.^*

Уважающий Вас

Сергей Александрович Есенин.

Москва, 2-й Павловский пер.^*

д. 3, кв. 12.

Дееву-Хомяковскому Г. Д., 9 или 10 февраля 1915

Г. Д. ДЕЕВУ-ХОМЯКОВСКОМУ^*

9 или 10 февраля 1915 г. Москва



Уважаемый Григорий Дмитриевич! Сегодня получил я послание Ваше.

«Паки паки миром Господу помолимся».^* О долге прошу не беспокоиться. Как-нибудь я приеду и поговорю обо всем лично. Для «Доброго Утра» у меня есть еще несколько вещей.^* Номер с моим стихотв<орением> или рассказом перешлите^* по адресу:

Пречистенка. Бол<ьшой> Афанасьевский пер., д. 10, кв. 4.

Примите и проч…

Сергей Есенин. Желаю ото всего сердца С<уриковскому> л<итературно-> м<узыкальному> к<ружку> поменьше^* разноголосицы. Вечер повлиял на мои нервы убийственно. Оскорбления г. Кошкарова (при выходе из дверей) по адресу г. Фомина возмутительны.^* Это похоже на то, что «мы хозяева».

Рад поговорить по этому поводу. Но ведь Вы, кажется, тоже стоите за то, чтоб «материал не проверяли».

До свиданья.

С. Е.

В редакцию журнала \"Красный смех\", до 8 марта 1915

В РЕДАКЦИЮ ЖУРНАЛА «КРАСНЫЙ СМЕХ»^*

Февраль — до 8 марта 1915 г. Москва



«Красный смех»

УДАЛЕЦ



Ой, мне дома не сидится,
Размахнуться б на войне.
Полечу я быстрой птицей
На саврасом скакуне.
Не ревите, мать и тетка,
Слезы сушат удальца.
Подарила мне красотка
Два серебряных кольца.
Эх, достану я ей пикой
Душегрейку на меху.
Пусть от радости великой
Ходит ночью к жениху.
Ты гори, моя зарница,
Не страшён мне вражий стан.
Зацелует баловница,
Как куплю ей сарафан.
Отчего вам хныкать, бабы,
Домекнуться не могу.
Али руки эти слабы,
Что пешню согнут в дугу.
Буду весел я до гроба,
Удалая голова.
Провожай меня, зазноба,
Да держи свои слова.



Сергей Есенин.

Если в двух последних номерах не появится, то будет напечатано в другом журнале.

С почт<ением> С. Есенин.

О почтовом ящике я говорил лично.^*

Блоку А. А., 9 марта 1915

А. А. БЛОКУ^*

9 марта 1915 г. Петроград



Александр Александрович! Я хотел бы поговорить с Вами. Дело для меня очень важное. Вы меня не знаете, а может быть, где и встречали по журналам мою фамилию.^* Хотел бы зайти часа в 4.^*

С почтением

С. Есенин.

Бальзамовой М. П., 15 или 16 марта 1915

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ^*

15 или 16 марта 1915 г. Петроград



Мария Парьменовна! Извините, что я обращаюсь к Вам с странной просьбой. Голубушка, будьте добры написать мне побольше частушек. Только самых новых.^* Пожалуйста. Сообщите, можете ли Вы это сделать. Поскорей только.

Адрес: Петроград.

Преображенская ул.

д. 42^а, кв.12

Сергею Есенину.

На конверте: Рязань.

Троицкая слобода.

Диакону Бальзамову.

Для г-жи

М. П. Бальзамовой.

Бальзамовой М. П., 24 апреля 1915

М. П. БАЛЬЗАМОВОЙ^*

24 апреля 1915 г. Петроград



Мария Парьменовна!

В Рязани я буду числа 14 мая. Мне нужно на призыв.^*

Напишите мне лучше к 7 мая относительно сказанного.^*

Я не знаю ни расписаний поезд<ов>, ни самого вокзала.^* Был и не припомню. Сегодня я уезжаю в Москву.^* К 1-му буду дома. В Константинове.^* Итак, сообщите.

Уважающий Вас

Е.

На обороте: Рязань.

Троицкая слобода. Квартира диакона

Бальзамова.

Марии Парьменовне

Бальзамовой.

Клюеву Н. А., 24 апреля 1915

Н. А. КЛЮЕВУ^*

24 апреля 1915 г. Петроград



Дорогой Николай Алексеевич! Читал я Ваши стихи,^* много говорил о Вас с Городецким^* и не могу не писать Вам.^* Тем более тогда, когда у нас есть с Вами много общего. Я тоже крестьянин и пишу так же, как Вы, но только на своем рязанском языке.^* Стихи у меня в Питере прошли успешно. Из 60 принято 51.^* Взяли «Сев<ерные> зап<иски>»,^* «Рус<ская> мыс<ль>»,^* «Ежемес<ячный> жур<нал>»^* и др. А в «Голосе жизни» есть обо мне статья Гиппиус под псевдонимом Роман Аренский, где упоминаетесь и Вы.^* Я хотел бы с Вами побеседовать о многом, но ведь «через быстру реченьку, через темненький лесок не доходит голосок».^* Если Вы прочитаете мои стихи, черканите мне о них.^* Осенью Городецкий выпускает мою книгу «Радуница».^* В «Красе» я тоже буду.^* Мне очень жаль, что я на этой открытке ничего не могу еще сказать. Жму крепко Вашу руку. Рязанская губ., Рязан. у., Кузьминское почт. отд., село Константиново, Есенину Сергею Александровичу.

На обороте: Мариинское почт. отд.

Олонецкой губ. Вытегорского уезда

Николаю Алексеевичу

Клюеву

Ремизову А. М. и др., 24 апреля 1915

А. М. РЕМИЗОВУ и С. П. РЕМИЗОВОЙ-ДОВГЕЛЛО^*

24 апреля 1915 г. Петроград



Дорогой Алексей Михайлович и Серафима Павловна!