На чёрных стенах не было видно ни души. Но мужи Ордалии, казалось, чувствовали их – влажные, пристально глядящие на них глаза, собачьи грудные клетки, вздымающиеся при дыхании, нечеловеческие губы, втягивающие сочащуюся изо рта слюну…

* * *

К этому времени все часовые, остававшиеся на высотах Акеокинои, уже были мертвы. Вместо них за разворачивающимися внизу событиями теперь наблюдали почти голые скюльвенды, кожа которых была раскрашена серым и белым – цветами Окклюзии.

* * *

Сияющая фигура Аспект-Императора выплыла вперёд, остановившись у подножия чёрных стен так, чтобы он и его свита, состоящая из Уверовавших королей, были хорошо видны. Ближайшие к нему ряды и отряды разразились бурными приветствиями, волна которых, быстро распространяясь в стороны, вскоре достигла флангов Воинства Воинств. Голова Келлхуса была непокрытой, а львиная грива его волос туго заплетена и прижата к шее. В отличие от спутников, на нём не было доспехов, вместо которых Аспект-Император был облачён в нечто вроде свободных, струящихся волнами облачений адептов Школ – одеяний из белого шёлка, подвязанных чёрным плетёным поясом и сияющих в лучах солнца столь ярко, что они казались сотканными из ртути. Однако же, в отличие от колдунов, он был вооружён – над левым плечом Келлхуса выступало оголовье его знаменитого меча – Эншойи.

И как всегда, с его пояса грязными пятнами всклокоченной тьмы свисали декапитанты.

Ликующий рёв утих.

Повернувшись спиной к Голготтерату, Аспект-Император окинул оценивающим взглядом невероятный результат своих трудов – Великую Ордалию. И находящимся поблизости почудилось, будто он близок к тому, чтобы заплакать, но не от страха, сожалений или боли утрат, а от удивления.

– Кто? – воскликнул он голосом, таинственным образом преодолевшим расстояние, отделявшее его от самых дальних рядов Ордалии. – Кто из моих королей донесёт до Врага наши требования?

Хринга Вюлкьет, Уверовавший король Туньера, желая повторить и тем самым увековечить славу своего мёртвого отца, выдвинулся из свиты Аспект-Императора. Миновав своего Господина и Пророка, он в одиночестве пересёк полосу пыльной земли, отделявшую воинство от укреплений Голготтерата, и остановился прямо у чудовищного подножия Гвергиру. Он был облачён в знаменитый кольчужный доспех своего отца – длинный чёрный хауберк, весивший как пара тысяч медных келликов. Он нёс легендарный заколдованный щит, звавшийся Боль – древнюю семейную реликвию, некогда принадлежавшую его деду. Он поднял взгляд на парапеты Гвергиру и, не увидев там никого и ничего, позволил своему взору скитаться по перехватывающей дух необъятности Рогов, взметающихся сквозь облачную дымку в небеса – всё выше и выше…

Он сделал вид, что потерял равновесие, и, притворно споткнувшись, исполнил комический пируэт.

Мужи Ордалии взвыли, сперва захлебнувшись смехом, а затем ликующе взревев. Небеса звенели.

Уверовавший король, наконец отвлёкшись от своей пантомимы, вскричал пустым парапетам:

– Даааа! Мы смеёмся над вами! Надсмехаемся! – он повернулся, чтобы улыбнуться сотне тысяч своих братьев. – Выбор прост! – проревел он чёрным высотам. – Отворите ворота и живите рабами! Или укройтесь за ними, – он бросил взгляд через плечо, – и горите! В Аду!

Угорриор взорвался звоном мечей о щиты и взбурлил полными ярости возгласами.

Чёрные парапеты оставались пустыми, а куртины стен безлюдными.

Враг не дал никакого ответа.

Какое-то время Хринга Вюлкьет стоял, в ожидании вглядываясь в зубцы парапетов. Наконец, его усмешка угасла. Помедлив ещё несколько сердцебиений, он пожал плечами и, закинув на спину Боль, двинулся обратно к своим братьям – Уверовавшим королям. Но стоило только ему повернуться к стенам спиной, как огромный, размалёванный боевой раскраской и увешанный амулетами шранк выскочил из тени парапета и бросил копьё, тяжёлое, как ось ткацкого станка.

– Мирукака хор’уруз, – взвизгнул он на извращённом языке своей расы.

Это, самое первое, появление врага ошеломило воинство. Копье на излёте ударило Уверовавшего короля в спину, заставив его упасть лицом вниз. Тысячи людей издали испуганный вздох, решив, что он мёртв. Но Боль уберегла его, так же как когда-то уберегла его деда и деда его деда. Морщась, уверовавший король Туньера поднялся на ноги.

Великая Ордалия вновь взревела.

– Это значит «да»? – воззвал Хринга Вюлкьет к одинокому шранку. – Или «нет»?

Люди покатились со смеху, держась за бока и даже хлопая себя по щекам.

– Ну же? – крикнул твари туньер.

Вместо ответа его мерзкий собеседник, вдруг застыв от резкого толчка, залил камни бастиона лиловой кровью. Затем тело шранка оказалось воздетым, а конечности при этом дёргались в унисон. Великая Ордалия испустила всеобщий вздох, ибо, подняв существо высоко над своей головой, его удерживал нагой нелюдь, лицо которого было неотличимо от лица жертвы, а обнажённая фигура поражала взор своим фарфоровым совершенством. С громким смехом он перекинул шранка через крепостной парапет. Тело, ударившись о землю, смялось, как гнилой плод.

Тишина опустилась на поле Угорриор. Нелепый вид нелюдя дополнялся безумным бормотанием. Он поднял лицо к солнцу, подставив его лучам сначала одну щёку, потом другую – будто пытаясь согреть их.

– Кто, – крикнул король Хринга Вюлкьет, – говорит от имени Нечестив…

– Выыыы! – взревел нелюдь на искажённом шейском. Он поставил ногу на зубец парапета, охватывая Угорриор взглядом, в котором, казалось, навечно застыл миг неверия. – Вы опустошили и разорили меня!

Нахмурившись, настырный туньер пристально уставился на него.

– Только на меня не смотри! Я понятия не имею, куда подевалась твоя одежда!

Взрывы воинственного смеха, казалось, привлекли к себе внимание нелюдя. Он стоял, дерзко и пренебрежительно рассматривая заполонившие поле боевые порядки. А затем удостоил Хрингу Вюлкьета насмешливым взглядом, в котором плескалось десять тысяч лет расового превосходства и презрения.

– Меня не ужасает этот Мир, – произнёс нелюдь, – и потому я обнажён, как разящий меч!

Он закрыл глаза и жалостливо покачал головой. Тело нелюдя блестело, словно умащённое, что только подчёркивало его совершенную красоту.

– Ибо я и есть ужас… Йирмал’эмилиас симираккас…

Будто два солнца вспыхнули в его алебастрово-белом черепе. Громадные дуги Гностической мощи охватили его…

Хринга Вюлкьет потянулся за своей хорой, но каким-то образом Святой Аспект-Император уже оказался рядом…

Яростная буря объяла их, обрушившись с мёртвых углов. Атака безумного квуйя с треском оплела Гностическую защиту. Мужи Ордалии пытались проморгаться и заново сфокусировать взгляд, ослеплённые этим натиском…

Святой Аспект-Император стоял на месте совершенно невредимый, а Уверовавшего короля колдовской удар заставил рухнуть на колени. Дикий напор росчерков палящего зноя образовал вокруг них идеальный круг, почерневшая земля всё ещё дымилась.

Воинство Воинств разразилось воплями ликующей ярости.

Нелюдь высокомерно воззрился на воодушевлённые массы, выглядя при этом скорее беспомощно, нежели самонадеянно. Он не улыбался и не надсмехался, скорее имея вид пьянчуги, вдруг заподозрившего окружающих в том, что они осыпают его оскорблениями, но при этом считающего себя слишком хитрым, чтобы как-то на это реагировать. Пусть весь Мир дожидается его решения…

Что бы там ни случилось…

Анасуримбор Келлхус приказал Хринге Вюлкьету покрепче сжать в кулаке свою хору и отойти назад. Туньер, с которого атака квуйя слегка сбила спесь, поспешил повиноваться и отступил под защиту дружинников, оставив своего Господина и Пророка в одиночестве у подножия приземистых бастионов Гвергиру.

– Кетьингира! – воззвал Святой Аспект-Император к обнажённой фигуре. Его голос обрушился на воздух подобно дубине, ударившей в груду глиняных горшков. – Мекеретриг!

Древнее и злобное имя, овеянное бесчисленными легендами и шипящее проклятиями на бесчисленных устах.

Нечестивый сику опустил лицо, но взгляд его чёрных глаз по-прежнему не отрывался от человеческих масс.

– Они смеются… – наконец, бросил он вниз, хотя и неясно было, оскорблён он или же просто обижен.

– Помнишь меня, Предатель людей?

Взгляд нечеловеческих глаз сместился вниз и на какой-то миг словно бы прояснился.

– Тебя?

Взор, казалось, вглядывающийся в глубины памяти.

– Даааа! – сказал древний эрратик. – Я помню…

– Раскаиваешься ли ты в своих мерзких злодеяниях? – разнёсся над пылью Угорриора глас Святого Аспект-Императора. – Принимаешь ли ты своё Проклятие?

Кетьингира улыбнулся. Его веки затрепетали. Он помотал головой, прижатой к груди.

– Как ты мог даже помыслить о чём-то подобном? – удивился он. – Или ты говоришь это лишь для их ушей?

– Раскаиваешься! Ли! Ты?!

Нечестивый сику выбросил вперёд руку в странном жесте, обращённом к собравшимся у стен Голготтерата человеческим массам.

– Крапиве ли выносить приговоры дубу?!

– Я – глас…

– Пфф! Да ты просто дитя! Я старше ваших языков, вашей истории и самого вашего подложного Бивня! Я старше имён, которые вы дали своим червивым богам! Душа, что ныне взирает на тебя, смертный, была свидетелем целых Эпох! – глубокий грудной смех, оскорбительный в своей искренности, разнёсся по крепостным валам. – И ты полагаешь, что можешь быть мне Судьёй?

Оставаясь безмятежным и выражением лица и позой, Святой Аспект-Император выдержал паузу, словно бы убеждаясь, что до конца выслушал перебившего его нелюдя. У всех, собравшихся сегодня на поле Угорриор, перехватило дыхание, ибо казалось, будто Келлхус в миг сей воссиял светом в каком-то смысле слишком глубинным для человеческих глаз. Там, в тени чудовищных каменных стен, стоял Воин-Пророк – презренное дитя… которое, вне всяких сомнений, было кем-то большим и гораздо более могущественным.

Он пожал плечами и воздел руки, оторвав ладони от бёдер. Золотые ореолы вспыхнули вокруг расставленных пальцев.

– Я, – сказал он, – лишь сосуд Господа.

Кетьингира какое-то время, показавшееся всем чересчур долгим, глумливо хихикал.

– О нет, Анасуримбор, ты нечто намного, намного большее…

И тут раздался могучий звон множества тетив. Мириады отрицаний Сущего взмыли в воздух, сорвавшись с чёрных парапетов. Выпущенные из шранчьих луков, они летели сначала вверх, а потом вниз, устремляясь к выжженному нелюдем на земле кругу… и обрушиваясь на этот клочок Угорриора, словно свирепое градобитие.

Но Святого Аспект-Императора там уже не было.

А Кетьингира поднял взор к небесам, вглядываясь в точку чуть выше палящего белого солнца.

Ибо оттуда на чёрную цитадель с рёвом низвергались сифранги.

* * *

Словно бы вырвавшись из ослепительно-белого колодца солнца, они с оглушающим визгом устремлялись вниз – вызванные из Преисподних демоны, соединённые с пыткой Сущего чарами жестокими и хитроумными. Пускарат, Мать Извращений; разевающий свою громадную пасть непотребный Хишш-Чревоугодник, перемещающийся неуклюже, словно огромная пылающая груда овеществлённого гниения; чудовищный Хагазиоз, Пернатый Червь Ада; необъятный Годлинг, туша которого могла по размерам сравниться с двумя поставленными в ряд боевыми галерами; могучий Кахалиоль, Жнец Героев, облачённый в доспехи из славы и проклятия; ужасающий Урскрух, ненасытный Отец Падали, изблёвывающий в Мир мор и чуму, и две дюжины других призванных из бездны гнусных сифрангов, рабов Даймоса, марионеток Ийока и его собратьев по колдовскому ремеслу. Сифранги широко распростёрли свои прежде сложенные крылья, стремясь зачерпнуть ветер и немного замедлить спуск, а затем набросились на Гвергиру, визжа и скрежеща диким хором, сжимающим глотку и колющим слух, перебирающим каждый тон в музыке, играющей на человеческом ужасе. Мгновение спустя они уже оказались над Забытьём, направляясь к основанию Высокого Рога, где с новым жутким визгом устремились к бастионам Высокой Суоль, пробивая, будто рухнувшие с неба железные шары, этажи и ярусы крепости, выжигая вмурованные в её стены защитные Обереги…

Мужи Ордалии, ошеломлённо моргая и глядя вослед чудовищам через парапеты Коррунц, наблюдали за тем, как всполохи пламени расцветают на туше Высокой Суоль. Но стоило одному-единственному человеку издать радостный вопль… и весь Угорриор в ответ разразился гремящим ликованием, рёвом, который, казалось, исходил от единого существа – такова была выражаемая им страсть, таков был пыл, охвативший их всеобщим порывом.

Началось! Наконец-то началось!

Где-то глубоко в недрах Голготтерата лапы тварей замолотили в гонги, и какофония из шума и грохота, казалось, вознеслась до самых небес. Давняя уловка потеряла всякий смысл, и на стены Голготтерата, вопя на своём искажённом наречье, хлынули облачённые в чёрные хауберки уршранки, щёки которых украшало клеймо в виде Двух Рогов. Но священный зов войны звучал всё так же ясно и громко, явственно слышимый невзирая на прочие звуки. Лучники и арбалетчики вырвались из рядов каждого из трёх Испытаний: агмундрмены из строя Людей Среднего Севера, эумарнанцы из фаланг Сынов Киранеи и антанамеране из рядов Сынов Шира. Словно бы объятые приступом внезапно нахлынувшего безумия, они бросились вперёд, поднимая клубы пыли, и ещё до того, как толпа их врагов сумела хоть как-то организоваться, наложили болты и стрелы на тетивы, подняли оружие и выпустили тучу снарядов…

Оскалившиеся золотыми зубьями парапеты кипели бурной деятельностью, ощетиниваясь чёрным железом. Верещащие белые лица заполняли собою бойницы, но ни одна стрела не вонзилась в них. Все без исключения снаряды напрямую ударили в сами укрепления, прогрохотав по отвесным стенам и могучим основаниям Коррунц, Дорматуз и Гвергиру, на которых внезапно расцвели вспышки направленных внутрь взрывов. И тогда, к всеобщему замешательству, раздался нарастающий грохот, не похожий ни на что, ранее слышанное человеческими ушами – будто тысяча мастодонтов неслась куда-то, топоча своими громадными ногами по натянутым на барабаны шкурам Души и Мира…

Ибо вмурованные в чёрные стены Обереги крушились, распутывались, растворялись.

Голготтерат был построен из зачарованного камня. Вязь колдовства квуйя пронизывала и скрепляла все куртины и бастионы. Некоторые волшебные устроения предназначались для упрочнения самой кладки, другие же были подобны настороженным ловушкам, готовым жечь или сбрасывать штурмующих с парапетов, но много больше было таких, что служили чем-то вроде колдовского облачения, защищая внешние фасы стен от разрушительных Напевов. Клад Хор прошёлся дождём по всем ним, проникая в саму структуру колдовства, вспыхивая искрами, понуждающими к распаду и расторжению, рассыпаясь взрывами соли. Чёрные глыбы кладки пошли трещинами. Стропила и балки стонали. Стоящие на парапетах уршранки валились с ног.

А адепты Школ по приказу экзальт-магоса, Святейшей ведьмы Анасуримбор Сервы уже завели свою бормочущую песнь. Не успели ещё лучники вернуться под прикрытие огромных фаланг, как сотни чародейских Троек шагнули из их рядов прямо в пустое небо – величайшая концентрация колдовской мощи, которую когда-либо знал этот Мир. Тысяча адептов с лицами, скрытыми низко надвинутыми капюшонами, дабы скрыть предательское сияние Напевов. Тысяча Воздушных Змеев, как их называли воины Ордалии, – почти все до единого ранговые колдуны, которых Главные Школы Трёх Морей сумели наскрести в своих рядах.

Адептов Завета вёл Апперенс Саккарис, их красные, струящиеся волнами облачения казались монашескими из-за своей простоты и непритязательности; Темус Энхору возглавлял Имперский Сайк, чьи чёрные как смоль, отороченные золотым шитьём одеяния, залитые ярко-белым солнечным светом, отливали фиолетовыми отблесками; Обве Гёсвуран предводительствовал Школой Мисунсай, одежды адептов которой были разнородными, не считая капюшонов, напоминающих клобуки амотийских пастухов – белые с небесно-голубыми полосками; истреблённые при Ирсулоре Вокалати были представлены ныне лишь горсткой адептов, представлявшей собою не более чем насмешку над прежними их лилово-белыми множествами; Багряных Шпилей вёл Гирумму Тансири, их одежды переливались различными оттенками алого – подобно крови, стекающей по осенним листьям; и, разумеется, Лазоревки – свайяльское Сестринство, – самые многочисленные и, безусловно, самые завораживающие из всех них, в своих мерцающих шафрановых облачениях. Их голоса добавляли в басовитый мужской хор нотки женской пронзительности.

Тысяча адептов – величайшая концентрация колдовской мощи, которую когда-либо знал этот Мир. Все как один они развернули шёлковые волны своих одеяний, став подобием цветов, распускающихся навстречу сиянию солнца.

Люди внизу ликующе взревели.

Далёкие бастионы Высокой Суоль внезапно вспухли пузырями сверкающих взрывов.

Скюльвендские убийцы-лазутчики взирали на происходящее с вершин Окклюзии, задыхаясь от ужаса и благоговейного трепета. Тройки выстроились в три линии перед фронтом каждой фаланги – опутанные клубком шевелящихся щупалец цветы, висящие в воздухе на высоте могучего дуба. Черепа чародеев и ведьм превратились в котлы, наполненные сияющим светом, когда они начали петь в унисон…

Имрима кукарил ай’ярарса…

Внезапное дуновение ветра швырнуло волосы им на лица, вытянуло вперёд шлейфы их одеяний. Хаос и ужас правили противоставшими им чёрными стенами и башнями.

Килатери пир мирим хир…

И все как один адепты, сделав краткую паузу, набрали в лёгкие воздуха, а затем резко выдохнули, словно дитя, пытающееся сдуть пух с пушистого одуванчика…

Могучий порыв ветра раскрошил твёрдую землю Угорриора и взметнул в воздух неимоверные массы песка и пыли, образовав огромную клубящуюся завесу, вскипая, распространяющуюся наружу и вверх. Мгновением спустя защитники Голготтерата уже не способны были рассмотреть абсолютно ничего, кроме висящей прямо перед их глазами серой хмари. Даже фигуры товарищей казались им не более чем проступающими во мраке смутными силуэтами. Уршранки взвыли от разочарования и ужаса, ибо они отлично знали, что адепты лишь начали свою разрушительную песнь.

* * *

Ангел мерзости.

Оно не знает этого места. Звери, вереща и похрюкивая, разбегаются прочь перед его дымящимся натиском. Кахалиоль визжит от муки и ярости, топча их словно крыс, своими покрытыми роговыми пластинами лапами, хлещет их плетью, рассекает их, как горящие снопы пузырящейся мякоти, чья плоть подобна корчащейся в пламени бумаге.

Прекрати! – кричит оно.

Терзающая неумолимость, колющее упорство, кромсающая реальность и режущая, режущая, режущая, распиливающая, словно плотник, отделяющий сустав от сустава, конечность от конечности – снова, и снова, и снова. Какая же мука этот Мир, какая же визжащая агония! Он пронзает его, колет всякую его частицу, всякую точку. Каждый кусочек дьявольской материи прикалывает его к этой чудовищной плотности – гремящей, вонзающейся…

Прекрати! – вопит Князь Падали пребывающему внутри Слепому Поработителю. – Прекрааааатииии!

После того, как ты завершишь всю работу.

Слепой червь! О как же я о тебе позабочусь! Как буду любить и ласкать тебя!

Боюсь, на меня предъявят права души ещё ужаснее.

Я разожгу печь в твоём сердце! Я буду отхлёбывать те…

Исполни свои обязательства!

Ангел мерзости.

Оно кричит, ибо Поработитель изрекает слово, и острые иглы этого Мира повинуются ему. Кахалиоль, великий и ужасающий Жнец Героев, Обольститель Воров, вопит, изрыгая серу, и плачет от ярости, расправляясь с мечущимися кучками бездушного мяса, обрушивая гибель на хнычущих животных, которые, вереща, разбегаются с его пути. Оно следует громадным коридором, алое сияние, рассеивающее дымящуюся тьму и несущее с собой испепеляющее разрушение. Плоть теперь бежит перед ним, что-то ноя и бормоча, будто она реальна. Иная плоть сменяет её – намного выше, больше размером и облачённая в лязгающее железо. Громко вопя, плоть бросается на Кахалиоля, тыкая в него копьями и молотя дубинами по его чешуйчатым конечностям, но и она поддаётся и падает – хрипло скулящая, вязкая, горящая и изломанная.

Оно продвигается вперёд, и камень крошится в пыль под его поступью.

Ангел мерзости.

Мясо лежит вокруг – растерзанное и дымящееся. Более ничто не противостоит ему, кроме одинокой фигуры в надвинутом на лицо капюшоне, стоящей посреди огромного зала…

Остерегайся его… – шепчет Слепой Поработитель.

Рёв заставляет дрожать гниющие камни.

Наконец-то… – изрыгает Кахалиоль ядовитый пар.

Душа.

* * *

Беспомощность приводит в ярость.

– Она твоя жена! – вскричала Эсменет.

Слова, подобранные, чтобы оцарапать его сердце.

Старый волшебник бросил на неё скептический взгляд. Невзирая на всё, что ему довелось пережить, невзирая на все тяготы и унижения долгого пути, сейчас это казались ему ничем в сравнении с последней, наполненной страданиями, ночью: утекающими, словно жидкая глина, стражами; попытками погрузиться в дремоту, лишь для того, чтобы быть тут же одёрнутым и растормошённым; беспомощно взирать на Мимару или, спотыкаясь, носиться туда-сюда, выполняя приказы Эсменет, иногда произнесённые нежным голосом, а иногда гневно пролаянные – принеси воду, вскипяти воду, выстирай тряпки, выжми тряпки, помоги обтереть её… Постоянно пребывать в состоянии тревоги, быть вечно смущённым, ощущать себя не в своей тарелке – человеком, вмешивающимся в чужие дела. Он всячески старался отводить в сторону взгляд, не имея к тому иных причин, кроме неоднозначной позы, в которой лежала девушка, – словно бы и призванной облегчить роды и одновременно развратной. Позы, налитой и похотью, и её вывернутой наизнанку противоположностью, напоённой чем-то чересчур откровенным и глубинным, не предназначенным для плоских мужских сердец, чем-то внушающим нежеланную мудрость, знание об изначальном женском труде, стоящем у самых истоков жизни. О пребывающей за пределами мужского постижения мучнисто-бледной божественности – опухшей, кровоточащей и терзающейся.

Мир кончается. Но начинается жизнь.

– Я скоро вернусь, – объяснил он. – Мне про-просто необходимо это увидеть.

Что-то шло не так. Когда схватки усиливались, Эсменет была с Мимарой самим утешением и воркующим ободрением, а в перерывах, когда боли утихали, рассказывала ей истории о собственных родах и муках, особенно о тех, что ей пришлось испытать со своим первенцем – самой Мимарой. Она обхаживала и успокаивала испуганную дочь, заставляла её смеяться и улыбаться забавным шуткам об её младенческом упрямстве.

– Два дня, – восклицала она голосом, полным насмешливого обожания, – два дня ты отказывалась выбираться наружу! «Мимара! – кричала я. – Ну, давай же, милая! Родись уже, пожалуйста». Но неееет…

Однако при этом на каждое обращённое к Мимаре нежное увещевание она ожидала от него – мужчины, оживившего чрево её дочери, мужчины, которого она всё ещё любила, – покаяния и искупления. Несколько раз за последнее время, на пике очередного, особо мучительного приступа, она обращала к нему разящий взор своих наполненных ненавистью глаз. И всякий раз Акхеймиону казалось, что он может прочесть движения её души так же ясно и уверенно, как своей собственной…

Если только она умрёт…

Ставки были смертельно высоки – и он понимал это. Ставки всегда были такими, когда речь шла о родах. И всякий раз, когда Эсменет отвергала испуганные уверения дочери насчёт того, что не всё в порядке, было ясно – она и сама это знает. Труды её дочери были слишком тяжкими, а приступы слишком свирепыми…

Что-то шло неправильно. Ужасающе неправильно.

И это делало Друза Акхеймиона убийцей, ожидающим казни.

– Ты нужен мне здесь! – плюнула в ответ Эсменет с властным негодованием. – Ты нужен Мимаре!

Как это часто случается в семейных раздорах, утомление стало неотличимым от проявления эгоистичных желаний.

– Именно поэтому я и вернусь!

Эсменет моргнула, явно потрясённая. Ответная горячность заставила вспыхнуть её взгляд, но лишь на мгновение. Пустившись в одиночное плаванье, она стала холодной и отстранённой, глядящей на него, скорее, сверху вниз, нежели как-то ещё, словно бы он был лишь ещё одним просителем, умоляющим Благословенную императрицу о милости, припадая к её ногам.

– Тебе необходимо убрать всю эту грязь, – сказала она. – Мне нужно, чтобы здесь было чисто…

– Я лишь сообщаю, что буду делать, – с яростью в голосе ответил старый волшебник, – а не вымаливаю у тебя на то дозволения, Имп…

В этот миг они очутились в каком-то ином будущем, в котором Эсменет ударила его, – достаточно сильно, чтобы в кровь разбить ему губы…

Столько всего стояло сейчас меж ними. Целая жизнь, объединённая общим отчаянием, полубезумной свирепостью душ, у которых на свете нет ничего, не считая друг друга. А затем ещё одна жизнь, проведённая в неизменных ролях отшельника и властительницы и никак не связывающая их между собой, не считая, конечно, той самой неизменности – будь то пустошей Хьюнореала или пышной роскоши Андиаминских Высот. Новая жизнь, приговорённая обретаться на руинах старой.

И вот они здесь… наконец воссоединившиеся в объявшем этот мир хаосе.

Акхеймион вытер рот грязным рукавом.

– Ты должен мне это, – тихо сказала Эсменет.

– Боюсь, это ты моя должница, – ответил он, на краткий миг сверкнув ненавидящим взором.

– Ты обязан мне жизнью, – воскликнула она, – отчего, как ты думаешь, Келлхус тер…

– Мама!

Голос Мимары – хриплый и визгливый, словно горло её было перехвачено пеньковой верёвкой. Оба они вздрогнули, осознав, что она лежит, наблюдая за ними.

– Отпусти его… Пусть идёт…

Она тоже почуяла это, понял Акхеймион. Вонь колдовства, принесённую переменившимся ветром.

– Мим…

– Кто-то… – охнула девушка, сразу и раздражённо и умоляюще, – кто-то должен это увидеть, мама.

* * *

Оно опускалось на кожу, заставляя вставать торчком волоски. Оно словно бы истекало из их собственной глотки и исходило паром на границах поля зрения. Оно туманом опускалось с небес и шло по телу мурашками, словно дрожь, распространяющаяся от пыльной земли. Оно искажало слух и заставляло сбиваться с ритма сердца. Оно вскрывало мысли, позволяя просачиваться внутрь чернилам безумия…

И оно изливало свет, источая потоки разрушения прямо из пустоты.

Колдовство.

Тройки скрывались из виду одна за другой, без колебаний вступая в колышущуюся завесу, которую сами только что взметнули в воздух. Долгие месяцы преследования Орды научили их правильно оценивать укутанные пеленой расстояния и, отсчитывая шаги, не терять направление к избранной цели. Их враги орали и визжали, стоя на незыблемых стенах, их местоположение было определено и оставалось неизменным, в то время как сами они то немного смещались вверх, то, напротив, снижались, оставаясь к тому же укрытыми пылью и потому невидимыми.

В этой хмари они едва различали друг друга, развевающиеся шлейфы одеяний превращали их в мечущиеся осьминожьи тени, а низко надвинутые капюшоны скрывали исходящий от лиц свет. Казалось, будто что-то словно бы вырывает нити чародейской песни из их уст и лёгких, сплетая одну громадную, звучащую в унисон невозможность. Каждый чародей выпевал Оберег за Оберегом, окружая себя самого и свою Тройку бесплотной бронёй, сотканной из абстракций или же из метафор. И каждый подсчитывал в уме шаги, пройденные им по поддельной земле…

Стрелы падали словно град, обрушивающийся, однако, скорее рядом с ними, нежели на них. Каждый из колдунов чувствовал летящие в их сторону хоры – крохотные дыры небытия, вырывающиеся из висящей перед их глазами мутной пелены и устремляющие в никуда. Одна безделушка поразила колдуна Мисунсай, согбенного Келеса Мюсиера, прямо под надвинутый на лицо капюшон, и он, до самых кончиков пальцев превратившись в соль, просто рухнул на землю, разбившись в пыль. Трое других серьёзно пострадали от хор, запутавшихся в их струящихся облачениях, и товарищам пришлось вынести адептов из боя, вернув их под защиту Ордалии. Визжащие парапеты были уже неподалёку, проступая через клубящуюся в воздухе пыль, звуки казались абсурдно близкими и, что ещё сильнее сбивало с толку, слышались даже сверху – столь колоссальными оказались бастионы Голготтерата. К ливню стрел добавились копья и дротики. Массивные снаряды с тяжёлыми железными наконечниками сокрушили множество Оберегов. Однако Тройки продолжали вслепую идти вперёд, двигаясь в направлении единственного ориентира, который они могли ясно различать в клубящейся серой хмари – к упавшим на землю безделушкам Клада Хор, лежащим у основания каменной кладки, которую этот удар ослабил и лишил колдовской защиты…

К этому времени огромное облако, с помощью которого колдуны и ведьмы скрылись от взора врагов, рассеялось в достаточной мере, чтобы защитники крепости смогли разглядеть в его чреве подступающие к бастионам тени. Вал снарядов сосредоточился, став убийственным потоком. Семнадцать адептов рухнули наземь, обратившись в соль, а ещё пять десятков пришлось унести в тыл – некоторые из пострадавших жутко кричали и бились в судорогах, другие же лежали не шевелясь…

А все оставшиеся нанесли удар.

Первое, что увидели мужи Ордалии, когда серая пыль начала потихоньку рассеиваться, были золотые зубцы на верхушках Коррунц и Дорматуз – немногим больше, нежели силуэты зубчатых парапетов, проступающие на фоне чудовищной туши Рогов. Затем они заметили уршранков, копошащихся, словно белокожие термиты, у гребня башен и исступлённо бьющих из пращей, швыряющих копья и стреляющих из луков в парящих где-то под ними незримых адептов. Колдовской хор внезапно расщепился, превратившись в нестройный многоголосый ропот, режущий слух своей гремящей неотступностью. Само Сущее, казалось, трещало по швам под напором этих дьявольских изречений, включая собственную плоть воинов. Вспышки яркого света одна за другой пронзали серую муть – белые, синие, алые и фиолетовые, каждая из которых высвечивала парящие в воздухе тени адептов и их развевающихся одеяний. По всему Шигогли разнёсся дребезжащий грохот, от звуков которого все щёки – и чисто выбритые и обросшие – начало щипать и покалывать.

И хотя многие разразились ликующими возгласами, большинство затаило дыхание, ибо они увидели, что верхушка Коррунц кренится. Парапеты склонились вправо, словно бы шутливо кланяясь северу, а затем просто рухнули, сначала наружу, а потом и прямо вниз, будто бы нечестивый бастион погрузился в собственное небытие. Разогнав остатки завесы из клубящейся пыли, взметнулась ударная волна, явив Багряных Шпилей и адептов Завета, висящих над грохочущим потоком песка и камней, возникшим вследствие разрушения башни. Анагогические и гностические Обереги колдунов под ливнем обломков сверкали россыпью ярких вспышек. Уршранки на соседних башнях визжали и вопили. Сыны Шира возликовали и взревели, словно дикие звери, потрясая мечами и копьями. Сквозь затухающий грохот взвыли рога, и смуглокожие сыны Айнона, Сансора, Конрии и Кенгемиса бросились в атаку сквозь пыльные просторы Угорриора…

Позади свершавшегося катаклизма потусторонним видением вздымался Склонённый Рог. Глазея на его громаду, не менее дюжины душ оказались растоптанными. Гвергиру упрямо горбилась слева, объятая бурей секущих её приземистую глыбу огненных росчерков – результат усилий Лазоревок. Не успели сыны Шира добраться до развалин Коррунц, как её могучая сестра Дорматуз тоже начала рассыпаться, восточная стена башни просто обвалилась, открыв взору все её этажи, кишащие мечущимися в панике уршранками, словно вскрытый улей пчёлами. А затем, под оглушительный вой, всё это исчезло в дыму и руинах.

Сыны Киранеи разразились ликующим воплем, а затем воины Нансурии, Шайгека, Энатпанеи, Амотеу и Эумарна тоже рванулись вперёд…

Надвратная башня, сторожащая Пасть Юбиль, продолжала стоять. Будучи вполовину ниже Коррунц и Дорматуз, а также вдвое шире, зловещая Гвергиру была попросту слишком крепкой и устойчивой, чтобы обрушиться под собственным весом. Струящиеся волны облачений свайяли превратились в мелькающее золотое кружево, ибо ведьмам пришлось упорно бить и хлестать древнее строение Напевами Разрушения, постепенно истирая Гвергиру слой за слоем. Они кружили над монументальным укреплением, словно стая гибнущих лебедей, кроша нутро бастиона сияющими геометрическими устроениями – Третья и Седьмая Теоремы квуйя, Новиратийское Острие, Высшая Аксиома Титирги. Они бичевали полуразрушенные парапеты Гвергиру, разрывали в клочья её дымящееся чрево, громоздя обломки в залитые лиловой кровью груды. Где-то позади раздался рёв боевых рогов, и Люди Среднего Севера издали могучий вопль – громовой клич воинственных и мрачных народов. А затем тридцать тысяч воинов Галеота, Кепалора, Туньера и Се Тидонна в едином порыве пошли на штурм, полные жажды мщения за муки и смерть своих древних родичей…

Уршранки на пока остающихся невредимыми участках стены верещали от ужаса, стенали и выли. Пламя ворвалось в промежутки меж золотых зубцов.

Таким образом, Великой Ордалии удалось то, чего ранее не смогло достичь ни одно из людских воинств. Внешние Врата лежали дымящимися руинами. Впервые в истории нутро Голготтерата нагим простёрлось перед разнузданной человеческой яростью.

* * *

Умбиликус был полностью покинут, но старый волшебник уже и так это знал. Но вот пустота брошенного лагеря ужаснула его, как и вид изгаженных окрестностей – неряшливая мозаика, лишённая даже малейших признаков жизни.

Они остались на кромке Шигогли – совершенно одни!

Но на то, чтобы раздумывать о последствиях случившегося, Шлюха дала ему не больше сердцебиения, ибо там, за безлюдьем брошенного лагеря и пустошами Пепелища, воздвигался Голготтерат.

Казалось, он с самого начала слышал это – хор сотен адептов, в унисон возносящих колдовские Напевы.

Затаив дыхание, Акхеймион наблюдал. Отсюда он видел Великую Ордалию целиком – три огромных квадрата, в ожидании застывших перед колоссальным маревом из дыма и пыли. Внутри серого облака, повисшего над Угорриором, он замечал вспышки колдовских огней, во всём подобные отдалённым ударам молний, за исключением своего многоцветия – алые, белые, голубые зарницы. А затем он узрел, как громада Коррунц вздрогнула, накренилась и рухнула, став дымом и небытием…

Коррунц! Мерзкая, убийственная и столь трагически неприступная башня! Сама Пожирательница Сыновей уничтожена и низвергнута!

Часть его души, принадлежащая Сесватхе, вопила от радости и ужаса, поскольку казалось попросту невозможным, что он наблюдет сейчас за низвержением чего-то столь необоримого и ненавистного. Ибо именно он, Сесватха, некогда убедил Кельмомаса пойти войной на Нечестивый Консульт, для того лишь, чтобы многие тысячи благородных жизней разбились об эти беспощадные стены. Именно он, возглавляя Сохонк, отважился противостоять Граду Хор, послав на верную гибель столь многих своих возлюбленных братьев. Именно на нём, Сесватхе, Владыке-Книжнике, лежала наибольшая доля вины. И видеть сейчас нечто подобное… свидетельствовать…

Должно быть, это просто какой-то мучительный сон!

Старый волшебник охнул и пошатнулся. Нахлынувшие чувства подломили его ноги, заставив Акхеймиона упасть на колени.

Это происходило…

И Келлхус! Он… он…

Моргая, старый волшебник неотрывно вглядывался в то, как раскололась надвое, а затем превратилась в груду руин Дорматуз. Спустя некоторое время по всей равнине прогрохотал раскатистый гром.

Келлхус говорил правду.

Друз Акхеймион хохотал и лил слёзы, вопя с дикой и даже безумной радостью. Он вскочил на ноги и, завывая, сплясал какой-то нелепый танец. Он отвёл взгляд, а потом посмотрел вновь туда… и взглянул ещё раз, словно ополоумевший пропойца, пытающийся увериться в реальности своих видений. Но всякий раз, когда он осмеливался посмотреть в сторону идущей битвы, он убеждался в том, что бастионы Голготтерата пали… Там! Там! Поблёскивающие сталью ряды бросались вперёд через поле Угорриор. Люди – десятки тысяч людей! – врывались внутрь через бреши в чудовищных стенах. Адепты – сотни адептов! – обрушивали пылающий дождь на внутренние пространства цитадели, наступая прямо на глотку Мин-Уройкасу. Он неверяще хлопнул себя по лбу и, вцепившись дрожащими пальцами в волосы и бороду, пустился в пляс, хрипя и ликуя, словно старый обезумевший нищий, случайно нашедший бриллиант.

Отрезвление явилось к нему вместе с хриплыми звуками Мимариных стенаний, донёсшимися до его слуха из утробы оставшегося у него за спиной Умбиликуса. Душе его пришлось выдержать короткую, но яростную борьбу, прежде чем он сумел вернуться к привычному для себя благопристойному и страдальческому образу. Не вполне осознавая, что делает, он послюнявил палец и глубоко засунул его в мешочек, который ранее украдкой вытащил из Мимариных вещей. Кирри… его каннибальский порок. И старый, старый друг.

Он жадно слизал с пальца наркотический пепел, проглатывая больше кирри, чем когда-либо ранее осмеливался употребить под оценивающим взглядом Мимары.

Он закрыл глаза, чтобы унять своё яростно бьющееся сердце и успокоить неровное дыхание. Смакуя земляную горечь, глазами своей души он вдруг заметил Клирика – Нильгиккаса, взирающего на него, к его глубочайшему замешательству, хмуро и беспощадно.

Столь многое уже случилось. И столь многое ещё произойдёт…

Старый упрямый дуралей… Задумайся.

Мимара снова вскрикнула, голос её сорвался на еле слышное страдальческое сипение. Чаша Окклюзии дребезжала от рёва и грохота разрушительного колдовства. Клубы дыма заволокли громадные основания Рогов. Чародейские устроения искрились и сверкали. Акхеймион не двигался с места, увлечённый открывшимся ему зрелищем, пленённый тем, что представлялось бесчисленными воззваниями к его надеждам и упованиями на его внимание.

И внезапно он понял упрямое сопротивление Эсменет, осознал, почему она так упорно пыталась помешать ему оказаться здесь – на этом самом месте. Она всегда была мудрее, всегда обладала душою более проницательной. Она всегда прозревала его способами, которые он способен был постичь лишь впоследствии. Он прожил всю свою жизнь в кошмарной тени этого мига…

Сейчас…

Она знала, что он останется стоять, где стоит.

И что Мир призовёт его к себе.

Глава пятнадцатая. Голготтерат

Какие же прегрешениямогут быть равными скорбям,что ты обрушил на нас?Какие посягательства и грехимогут быть столь мерзкими,чтобы уравновесить наше горена твоих беспощадных Весах?Ибо мы восславили тебя, о Господь,мы направили свою яростьна всё, что оскорбляет тебя.К чему наполнять жизньюнаши поля и наши утробы,чтобы сжечь затем каждую житницуи разорвать всякое чрево на части?Что за грехи и проступкимогут быть столь ужасными,чтобы предать детей нашихнеистовству шранков?– Неизвестный, «Киранейское стенание»
Ранняя осень, 20 Год Новой Империи (4132, Год Бивня), Голготтерат

Сыны Шира мчались вперёд. Плотная масса войск по мере своего приближения к руинам Коррунц всё больше растягивалась, становясь похожей на наконечник копья. Тройки адептов Завета уже продвинулись вперёд, бичуя Напевами нижние террасы Забытья, в то время как Багряные Шпили разделились, чтобы позаботиться об оставшихся неповреждёнными стенах по обоим флангам. Летевшие в наступающих воинов Ордалии стрелы и прочие снаряды были немногочисленными и не оказывали сколь-нибудь существенного воздействия. Уршранки либо, панически визжа, удирали, либо сгорали. Багряные Шпили, зависнув над проломом, заливали скалящиеся соггомантовыми зубцами стены потоками сияющего золотого пламени, испускаемого дюжинами Драконьих Голов. Сыны Шира, ведомые конрийскими рыцарями, которым Аспект-Император предоставил возможность искупить позор своего короля, рыча, взбирались по громоздящейся ниже осыпи, оставшейся на месте Коррунц. Маршал Аттремпа, палатин Крийатес Эмфаррас первым поднялся на руины башни и первым спрыгнул вниз, став, таким образом, первым человеком, ступившим внутрь Голготтерата. Яростно крича под своими серебряными боевыми масками, он и его родичи вырезали попадавшихся им на пути уршранков. Отблески гностического колдовства переливались на их шлемах, щитах и хауберках словно масло. Сыны Шира беспрепятственно вливались внутрь Голготтерата. Ковчег нависал над ними, будто вторая, непроницаемая поверхность, являвшая в своих отражениях всё до мельчайших деталей. Вдоль внутреннего основания стен пролегал широкий пустырь, усыпанный грудами обломков и разнообразного мусора, а также застроенный скопищем грязных лачуг – перенаселённых бараков, которые адепты немедленно поджигали. Мужи Ордалии стали называть этот пустырь Трактом. От подожжённых построек, обескураживающе смердя, поднимались клубы ядовитого чёрного дыма. У конрийцев, столпившихся на этой забитой развалинами узости и окружённых огненным адом, не было иного выхода, кроме как карабкаться на стену, выстроенную вдоль противоположного края Тракта – Первый Подступ, самую нижнюю из укреплённых террас Забытья. Достав цепи и крючья, воины Юга взбирались наверх, обнаруживая там множество скорченных тел, пылающих словно свечи. Закрывая небо кружащимися шлейфами своих одеяний, адепты Завета и Багряные Шпили крушили расположенные выше террасы вспышками всеразрушающего пламени.

В развалинах Дорматуз дела пошли иначе. По неизвестным причинам Темус Энхору не повёл Имперский Сайк в атаку на Забытьё, задержавшись вместо этого над проломом, чтобы очистить от врагов стены на флангах наступающего войска, взяв на себя задачу, возложенную на Обве Гёсвурана и его Мисунсай. Первыми из Сынов Киранеи в пределы Голготтерата ступили князь Синганджехои со своими облачёнными в тяжёлые кольчужные доспехи эумарнанцами. В отличие от атаковавших севернее конрийцев они оказались под градом стрел и дротиков с Первого Подступа и понесли тяжёлые потери. Ряды киранейцев, теснимые продолжавшими напирать сзади воинами, смешались, ибо всё больше и больше их родичей отваживалось ступить на убийственную полоску земли, протянувшуюся перед возвышающимися террасами. Темус Энхору осознал свою ошибку лишь тогда, когда князь Синганджехои приказал дружинникам стрелять из луков прямо в дряхлого великого магистра Имперского Сайка. Непредвиденным следствием разразившегося хаоса стало то, что Сыны Киранеи, стремясь найти укрытие от вражеских стрел, первыми овладели опустевшей стеной между Дорматуз и Внешними Вратами, откуда нансурские метатели дротиков сумели нанести защищающим Первый Подступ уршранкам чудовищные потери.

Они также были первыми воинами Ордалии, сумевшими достичь могучего приземистого крестца Гвергиру, где люди Среднего Севера увязли в рукопашной схватке с мерзкими уршранками. Ведомые Сервой свайяли оставили чудовищную надвратную башню, полагая, что они уже загнали оставшихся в живых защитников на террасы Забытья и теперь преследуют их. Но Нечестивый Консульт, зная о ненадёжности своих рабов, пошел на то, чтобы приковать цепями несколько тысяч уршранков прямо внутри Гвергиру, вскрытое нутро которой, благодаря бесчисленному множеству помещений, напоминало расколовшийся улей. Король Вулкъелт со своими воинственными туньерами, взобравшись на то, что согласно их ожиданиям должно было быть грудой опустевших руин, внезапно оказались в гуще яростной битвы. Как и в случае с беспорядком, возникшим у бреши, оставшейся на месте Дорматуз, рвение напирающих сзади воинов оказалось смертельным. Ревущие туньеры были прижаты к своим врагам – и многие погибли просто из-за нехватки места для замаха топором или мечом. Внезапное присоединение к схватке генерала Биакси Тарпелласа и его колумнариев положило конец этим бессмысленным и трагическим потерям. Уршранки, обезумев от ужаса, просто нанизывались на нансурские копья. Вулкъелт, Уверовавший король Туньера и Тарпеллас, патридом Дома Биакси обнялись прямо в тени Врат Юбиль, которые, будучи преисполненными злыми чарами, остались затворёнными, несмотря на то что уже были низвергнуты.

Люди Кругораспятия тысячами толпились на Первом Подступе и среди трущоб Тракта, круша и ломая остатки шранчьих жилищ и затаптывая догорающее пламя. Ещё десятки тысяч теснились шумным скопищем в проломах на месте разрушенных башен и сокрушённой Пасти Юбиль. Лишь лучники-хороносцы, с залпа которых начался этот невероятный штурм, задержались на поле Угорриор. В поисках хор, не засыпанных обломками, они обыскали все валы и стены, а также прочесали осыпи и проверили место, где Святой Аспект-Император вёл свою игру с Мекеретригом. Служители Коллегии Лютима, ответственные за хранение и использование Клада хор, бродили по полоске земли на дистанции стрельбы шранчьих луков, указывая на безделушки, которые в состоянии были увидеть или ощутить. Каждый лучник, вновь обретший Святую Слезу Бога, тут же крепил её к заранее подготовленному древку, используя специальные инструменты, и вскоре уже множество стрелков стояло, опустившись на одно колено в пыль, руки их при этом бешено трудились.

Эти воины и оказались единственными, кому удалось избежать ужасных потерь.

* * *

Экзальт-магос Анасуримбор Серва парила над схваткой, шлейфы её одеяний напоминали какой-то затейливый цветок – нечто вроде лилии, распустившейся в воде, залитой солнечным светом. Она не испытывала колебаний.

– Берегитесь Первого Подступа! – воскликнула она грохочущим чародейским голосом.

Абсолютно все мужи Ордалии на миг оставили свои дела.

Три Тройки сестёр Сервы по Гнозису парили подле неё, струящиеся волны их облачений мерцали в лучах солнца. Ещё дюжины Троек подобно распахнутым крыльям простирались по обе стороны. Колоссальные террасы Забытья вздымались перед нею – одна монументальная ступень за другой, божья лестница, ведущая к основанию чего-то, что было превыше богов. Но при всей угрозе, исходящей от громоздящихся друг на друга укреплённых валов, именно находящийся в тридцати локтях под её ногами Первый Подступ привлёк к себе внимание экзальт-магоса. Что-то… нет…

Ничего. Она не ощущала ничего. Никакого движения.

От защищавших парапеты тощих остались лишь выдавленные кишки и пепел…

– Сомкните ряды! – закричала она. – Постройтесь напротив!

Голос её, подобно удару дубины, обрушился на каждую находящуюся в поле зрения душу. Те из воинов, что находились у неповреждённой части стены, уже подняли щиты, обратив их против уступов Забытья, все остальные же, однако, смешались. Стремясь присоединиться к тому, что казалось лёгким истреблением уже обращённого в бегство врага, войска пришли в беспорядок, беспечно влившись всей своей массой в теснину Тракта – забитый трущобами промежуток между циклопическими внешними стенами и самым нижним из уступов Забытья. Они стояли там громадной растянувшейся толпой – смешавшиеся друг с другом народы, окутанные клубами дыма от затоптанных пожарищ, ощетинившиеся оружием… и лишённые цели. С холодным удивлением она наблюдала за тем, как они становились в импровизированные шеренги, строя стену щитов, обращённую к лишённому защитников Первому Подступу.

Она пронизывала взглядом воздух в поисках отца.

Он бы знал.

С этой мыслью она снизилась, опустившись на первую террасу Забытья, шлейфы её одеяний тянулись за нею, скользя прямо по сожжённым и скрюченным шранчьим тушам. Она закрыла глаза, сосредоточившись на щекочущих капельках небытия, плывущих где-то под нею, точно крохотные пузырьки. Хоры – вне всяких сомнений, причём хоры перемещающиеся так, словно они привязаны к чему-то живому и неуклюжему…

У неё перехватило дыхание.

– Башраги! – вскричала она, голос её словно бы расщепился, превратившись под действием тайн, что скрывала каменная кладка Первого Подступа, в нечто нечеловеческое. – Они прячутся внутри Пер…

Чудовищные толчки прокатились по стене Первого Подступа вдоль всей протяжённости Тракта, стена во многих местах осыпалась, пошла трещинами и обрушилась потоками щебня и пыли. Люди вопили и закрывали предплечьями глаза, стремясь уберечь их. Участки кладки обрушились наружу. Целые куски стен пали, явив взору непотребные ужасы…

Дюжины отверстий разверзлись в отвесных стенах. Башраги изверглись на мужей Ордалии, как блевотина. Они ворвались в ряды побледневших людей – ревущие, словно взбесившиеся быки, размахивающие топорами размером с галерные вёсла. Существа возвышались над своими копошащимися жертвами, плоть их была мерзким смешением тел, а движения хоть и неуклюжими из-за множества уродств и изъянов, но тем не менее смертоносными. Щиты раскалывались, оружие ломалось, шлемы сплющивались, грудные клетки раздавливались. Закованные в доспехи рыцари были опрокинуты и отброшены, пропахивая ряды воинов, точно тележные колёса. Раздался оглушительный грохот. Серва рванулась обратно в воздух, присоединившись к своим сёстрам. Изобретательное коварство, с которым была организована эта атака, не ускользнуло от неё. Откровенно говоря, всё, что свайяли сейчас могли делать, так это оцепенело всматриваться в разразившийся внизу и переполненный воплями хаос. Башраги выглядели, словно чудовищные взрослые, ворвавшиеся в бурлящие толпы детишек и косящие малышню, как пшеницу, – просто убивающие их. И ничего нельзя было сделать, ибо представлялось невозможным нанести колдовской удар так, чтобы не перебить своих же. Она увидела, как упало знамя Тарпелласа, увидела, как знаменосца и почётную стражу размолотили о камни в кровавую кашу. Невзирая на свою дунианскую кровь, Серва заколебалась…

Где же Отец?

Даже просто мысль о нём тут же вернула ей способность рассуждать здраво. Она повернулась лицом к Забытью, ныне оставленному Воинством без какого-либо внимания. Ей не нужно было видеть, чтобы знать – там для них готовится очередной сюрприз. Консульт не столько потерял в ходе штурма свои легендарные укрепления, поняла она, сколько намеренно сдал их…

– Отступаем! – вскричала она гремящим колдовским голосом. – К Угорриору, сёстры!

* * *

Нечто, подобное журчащим отзвукам водопада…

Лишь это по большей части и могла разобрать Благословенная императрица Трёх Морей, вслушиваясь из поделённой на множество помещений утробы Умбиликуса в какофонию штурма: неразборчивый рёв, вопль, сотканный из разнородных звуков резни. Низвергающийся где-то в отдалении каскад, гремящий смертью вместо воды.

Смерть, смерть и ещё больше смерти. Все эти двадцать лет одна лишь смерть. Даже те жизни, что она принесла в этот Мир, лишь увеличили и без того громадное скопище обретающихся в нём убийц.

Лишь Мимара… ослепительно прекрасная малышка, обожавшая запах яблок. Лишь она была единственным её истинным даром жизни.

Так что теперь настала и её очередь умереть.

– Он вернётся…

Эсменет вздрогнула. Скрестив ноги, она сидела на кромке тюфяка, без конца пытаясь распрямиться, – так, что это заставляло её чувствовать себя парусом, влекомым куда-то невидимым ветром. Она считала, что её дочь находится в бессознательном состоянии – столь тягостным был последний приступ и столь много бессонных страж уже минуло с тех пор, как чрево её девочки извергло воды. Она опустила взгляд, посмотрев на Мимарино лицо и заметив, как замечала всегда, пятнышко веснушек, седлом протянувшееся через горбинку её носа, – одна из многих черт, которые она унаследовала от своей шлюхи-матери.

Слишком многих.

– Мимара…

Она заколебалась, обнаружив, что её первородная дочь пристально взирает на неё своими карими глазами.

– Я…

Ветер подвёл её. Она вздрогнула, отведя глаза вниз и в сторону, хотя казалось, что каждая часть её души требовала вытерпеть взгляд дочери. Минуло несколько сердцебиений. Взор Мимары сделался почти физически ощутимым, покалывая ей висок и щёку. Она вновь отважилась встретить его собственным взглядом, лишь для того, чтобы оказаться ошеломлённой его неистовой непримиримостью – и снова опустить очи долу, как ей приходилось поступать когда-то давно в присутствии кастовой знати.

Мимара потянулась к ней и сжала её руку.

– Я до сей поры не понимала этого, – сказала она.

Эсменет подняла на неё полный смирения взор – такой, что бывает у потерпевших неудачу матерей и любовников. Дыхание давалось с болью. Улыбка дочери показалась ей ослепительной – из-за неуместности в нынешней ситуации, из-за своей искренности, разумеется, но более всего из-за проглядывавшей в ней явственной убеждённости.

– Всё это время, с тех самых пор, как ты вытащила меня из Каритусаль, я наказывала тебя. Все страдания, что мне довелось вынести, я записывала на твой счёт… связывала их со смутным образом матери, меняющей свою маленькую дочь на монеты…

Эти слова сжали ей сердце безжалостной хваткой.

– Они сказали, что сделают из тебя ткачиху, – услышала она собственный голос, – но я, само собой, не верила им. – Глаза её стали раскалёнными иглами. – Золото было просто чёртовым довеском. М-мы были связаны, ты и я… мы голодали до кровоточащих дёсен, и я думала, что спасаю тебе жизнь. У них была еда. Да ты и сама видела их лоснящиеся лица. Пятна жира на этих их отвратных туниках… Их усмешки. Я чуть не грохнулась в обморок, думая, что ощущаю исходящий от этих людей запах пищи… разве это не безумие?

Но разве могли все эти терзания сравниться с обжигающим взглядом ребёнка?

– Ты говоришь всё это так, словно желаешь оправдаться, – молвила Мимара, улыбаясь и смаргивая слёзы, – и объясниться… однако полагаешь, что не заслуживаешь ни понимания, ни прощения…

Звенящая тишина. Оцепенение.

– Да, – сказала она. Сердце её гулко стучало. – Келлхус говорил то же самое.

– Но, мама, я же вижу тебя – вижу такой, какой видит тебя сам всемогущий Бог Богов.

Благословенная императрица Трёх Морей вздрогнула.

– Забавно, – сказала она, протянув руку, чтобы разгладить складки на простыне, – что ты говоришь в точности как и Он…

Улыбка – безумная и блаженная.

– Это потому, что он притворяется тем, кем я являюсь на самом деле.

– Ты мне больше нравилась, когда тебе было больно, – сказала Эсменет.

Взгляд её дочери не столько удерживался на ней, сколько, казалось, удерживал её – будто бы она существовала лишь до тех пор, пока Мимара могла её видеть.

– Ты знаешь… – изрекли возлюбленные уста. – Знаешь, о чём я говорю… и всё же не можешь даже слышать об этом.

Эсменет вдруг поняла, что уже стоит на ногах, повернувшись к дочери спиной, а всю её кожу жжёт стыдом и смятением.

– Возможно, тогда это к лучшему, – напряжённо сказала она, голос её почти сорвался на рыдание, казалось, будто её собственные лёгкие отказались в этом ей подчиниться.

– Что к лучшему?

Она повернулась, но не смогла заставить себя открыто и прямо взглянуть на свою обессиленно распростёршуюся дочь. Однако смогла принудить себя улыбнуться.

– Что лишь мы и остались друг у друга.

Эсменет могла смотреть только в точку, располагавшуюся где-то слева от беременной женщины. Пророчицы. Незнакомки… И могла лишь догадываться о том, что у той на лице написаны жалость и обожание.

– Мама…

Эсменет встала на колени и, взяв чашку с водой, приложила её к Мимариным губам, задаваясь вопросом о том, когда же она успела до такой степени омертветь от буйных поворотов своей судьбы. Столько несчастий… Если задуматься, то слишком много для одной-единственной души.

И всё же она здесь.

– Мама… – Взгляд женщины полнился нежной настойчивостью, какой-то материнской убеждённостью в определённых вещах. Она была сильнее. Она знала. С этого мига именно мать следовала за дочерью. – Ты должна позволить этому исчезнуть, мама. Прямо сейчас.

Скупая улыбка.

– Хмммм?..

– Мама… – Леденящий взгляд карих глаз, взирающих так, как не должны взирать очи смертного. – Ты прощена…

Ход жизни замедлился, а она словно бы застыла на острие самого раскалённого зубца самой раскалённой шестерни.

– Нет… – сказала Анасуримбор Эсменет с улыбкой, чересчур уж искренней на её вкус. Она вытерла щёки, ожидая почувствовать на своих пальцах слёзы, но не обнаружила там ничего, кроме сального пота истощения и тревоги. Куда? – задалась она безумным вопросом. – Куда же подевались все рыдания?

– Нет, пока я сама так не решу.

* * *

Воины Кругораспятия многое повидали на своём веку. За всю историю этого Мира мало было бойцов, до такой степени закостеневших в ратном труде. Для очень многих из них этот безумный поход через всю Эарву был лишь последним эпизодом целой жизни, проведённой в войнах и без остатка посвящённой насилию. Им доводилось праздновать победы. Им доводилось сталкиваться с неожиданными разворотами военного счастья – и даже с массовыми разгромами. Они насиловали, грабили и убивали невинных. Они жестоко забавлялись с взятыми в плен врагами. Им приходилось пробиваться сквозь град стрел и отбрасывать щитами и копьями сверкающий бронёй натиск рыцарей-Ортодоксов. Но им доводилось также и оказаться разбитыми, рассеянными и опрокинутыми. У многих были ожоги, а другие даже несли на теле воспалённые шрамы, оставшиеся от хлыстов колдовства.

И посему они не испытывали подлинного ужаса, глядя на стену Первого Подступа и готовясь к удару врага. В рядах их даже раздавались взрывы смеха, ибо владевшее воинами воодушевление вызывало к жизни разного рода скабрезности и остроты. Многие, увидев, как рушатся пласты каменной кладки, предвкушающе усмехались. Но весь их опыт и все умения, которыми они обладали, не смогли подготовить их к последовавшим событиям.

Среди всех инхоройских мерзостей никакая другая не была столь противоестественной, как башраги. Они изверглись из вырытых под землёй полостей и ходов, излились, словно поток нечистот, на сверкающее мясо людских народов, набившееся в теснину Тракта, – подволакивающие ноги отвратительные чудовища, обладающие огромными головами, заросшими космами чёрных волос, уродливыми строенными конечностями и облачённые в железные доспехи весом по меньшей мере в десять тысяч келликов. Люди в сравнении с ними казались не более чем взявшими в руки оружие и напялившими на себя кольчуги детишками. Даже самые высокие из тидонцев едва доставали им до локтей. Лишь нансурским колумнариям под началом генерала Тарпелласа, швырнувшим в чудовищ такое множество дротиков, что, казалось, их хватило бы, чтобы прикончить даже мастодонта, удалось на какое-то время сдержать этот ревущий натиск. Но отверстия в стене Первого Подступа продолжали изрыгать всё новых бестий, которые, топча воинов, бросались прямо в их ряды, визжа, рыча и размахивая тесаками шириною со щит. Никто не сумел удержать на своём лице усмешку под этим напором, но поначалу не было недостатка и в храбрости. Люди кололи тварей мечами, рубили их топорами и пронзали копьями. Но в узости Тракта было слишком тесно, башраги были слишком свирепы и слишком сильны, чтобы замедлить – не говоря уж о том, чтобы остановить – их неистовую атаку. Броня доспехов сминалась, словно фольга. Черепа раскалывались, будто глиняные горшки. Щиты пробивались и разрывались на части, как тонкий пергамент. Взмахи чудовищных топоров располовинивали не сумевших уклониться воинов и взметали их тела над вопящим и бурлящим воинством.

Адепты с ужасом взирали с неба на воцарившийся внизу хаос, застыв от непонимания, что им следует делать. Коварство врага было очевидным, как и его цель. Если они ударят по мерзостям сверху, то перебьют своих, а если спустятся на землю, чтобы разить врагов напрямую, – расстанутся с собственными жизнями, ибо сотни тварей несли хоры. Очевидная цель этой засады заключалась в том, чтобы нанести воинству как можно большие потери, причинить Великой Ордалии максимальный ущерб ещё на пороге Голготтерата. А затем Анасуримбор Серва, то ли поддавшись женскому страху, то ли почуяв какую-то иную угрозу, приказала Школам отступать…

Те, кто имел возможность взглянуть вверх, увидели, как гранд-дама, облачённая в измазанные сажей и лиловой кровью одеяния, повела своих свайяли обратно к полю Угорриор. И, при всей их стойкости, мужей Ордалии охватила паника.

Казалось, за одно-единственное биение сердца Насуеретская и Селиальская Колонны, как и Колонна Кругораспятия, практически прекратили существование. Священные нансурские штандарты с легендарными нагрудниками Куксофуса II, последнего из древних киранейских верховных королей, рухнули в пыль. Тарпеллас, стоявший на груде обломков у тыльной стороны Гвергиру, был разрублен от плеча до пояса. Смерть закружилась вихрем. Маранджехои, гранд Пиларма, спутник князя Инрилила, потерял правую руку, отрубленную по самое плечо ударом столь стремительным, что после отсечения конечности гранд какое-то время ещё стоял, а затем просто опрокинулся на спину и, упав на трупы своих родичей, лежал, неотрывно взирая на вцепившуюся в небеса необъятность Рогов – до тех самых пор, пока не сделался неспособным более ни на что.

Пал Бансипатас из Сепа-Гиелгафа, как и Орсувик из Кальта и Вустамитас Нангаэльский, оба сокрушённые боевыми молотами размером с наковальню.

Смерть, и снова смерть, и ещё больше смертей – опрокидывающей наземь и сметающей прочь…

Люди начали спасаться бегством или же, скорее, пытаться, ибо тысячи воинов поняли, что оказались в ловушке, стиснутые клещами схватки, разразившейся около проломов во внешних стенах. Торжествующие башраги, издав хриплый рёв, обрушились на них, учинив чудовищную резню.

Зажатые в теснине Тракта и пока ещё остающиеся в живых Уверовавшие короли разразились жалобными стенаниями, выкрикивая в небеса призывы к своему Святому Аспект-Императору.

* * *

Мужской крик, наполненный мучительной болью, приглушённый, но достаточно близкий, чтобы различить надсадный хрип и бульканье мокроты.

Он вырвал Благословенную императрицу из задумчивой дремоты, куда она ранее погрузилась, и заставил её вскочить на ноги. Эсменет стояла, моргая, вслушиваясь и костями чувствуя, что этот крик донёсся откуда-то изнутри Умбиликуса. Она мысленно выбранила Акхеймиона последними словами, внезапно осознав, что вот именно на такой случай его присутствие и было необходимым. Ни одна другая душа на свете не могла быть более уязвимой, нежели роженица – не считая разве что младенца, которого она рожает.

Она схватила нож, приготовленный для обрезания пуповины, подкралась к порогу и осторожно отодвинула в сторону кожаный клапан с тиснёными изображениями.

– Мамочка? – всхлипнула позади Мимара. Близился очередной приступ.