— А вдруг она была так слаба, что даже не знала, кто у нее родился — мальчик или девочка, — и просто назвала его «дитя»?

Рапсодия доела суп и подождала, пока мальчик доест свой, затем снова наклонилась к нему.

— Арик, ты не споешь для меня еще одно слово? — Малыш кивнул. — Хорошо! Послушай внимательно меня, а потом повтори то, что я спела, так, как тебе покажется правильным. Вот: пиппин.

Она ласково улыбнулась мальчику и увидела, что его ясные голубые глаза немного потеплели.

Арик сделал глубокий вдох, поморщился от боли и пропел слово «пиппин», использовав ноту «соль».

Элендра и Рапсодия внимательно его слушали, потом, когда он замолчал, посмотрели на ногу. Никаких изменений.

Воительница погладила мальчика по плечу и собралась встать, но Рапсодия знаком показала ей, чтобы она осталась.

— Очень хорошо, Арик. Я выну свой меч… не бойся, совсем чуть-чуть, — поспешно добавила она, увидев, что в голубых глазах появился страх. — Мне нужно только до него дотронуться. Обещаю тебе, свет будет не ярче, чем от костра. Договорились?

Малыш, зачарованный сиянием ее зеленых глаз, снова кивнул. Рапсодия взялась за рукоять Звездного Горна и медленно вытащила его из ножен, усилием воли заставив успокоиться себя и меч.

Крошечные языки пламени, послушные ее приказу, мирно обнимали клинок, и Рапсодия вновь ощутила связь со своим мечом посредством стихии огня, живущей в ее душе. Песня стихии наполнила ее, и посторонние мысли растаяли, как дым.

Она снова взглянула на Арика, пытаясь представить себе его трагический приход в этот мир лет восемь или девять назад: в тот момент, когда он появился на свет, истерзанная душа его матери устремилась прочь от страданий к свету. При мысли о женщине, корчащейся от невыносимой боли, которая жгла ее с того самого момента, когда над ней было совершено насилие, и ни разу не покинула за четырнадцать месяцев беременности — именно столько женщины лиринглас вынашивают своих детей, — по щекам Рапсодии покатились слезы.

Неожиданно у нее задрожали руки, и она услышала резкий, постоянно меняющийся голос Мэнвин:

«Я вижу противоестественного ребенка, рожденного в результате противоестественного акта. Рапсодия, тебе следует опасаться рождения ребенка: мать умрет, но ребенок будет жить».

«Что имела в виду прорицательница? — рассеянно подумала Рапсодия. — Этого ребенка? Или лиринского малыша, который еще должен родиться? А может быть, предсказание Мэнвин имеет непосредственное отношение ко мне самой?»

«Сосредоточься на мальчике, сидящем перед тобой», — приказала себе Певица и тряхнула головой, прогоняя прочь посторонние мысли. Где-то в самой глубине ее существа звучал голос, которого раньше она никогда не слышала. Возможно, это был голос меча. Много месяцев назад Элендра рассказывала, что, когда Звездный Горн принадлежал ей, у него был голос, но он смолк, как только меч разлучили с Серенной, путеводной звездой мира, который они были вынуждены покинуть. Впрочем, с такой же вероятностью она могла слышать увещевания своего собственного здравого смысла.

Рапсодия снова улыбнулась Арику:

— Давай еще разок? Попробуешь спеть для меня другое слово?

— Да, — ответил мальчик едва слышно.

— Хорошо. Спой вот такие слова: аи пиппин. «Мое дитя».

Дрожащим голосом Арик послушно пропел: «Аи пиппин» .

Элендра и Рапсодия принялись разглядывать его ногу. По краям раны, там, где кожа сильно покраснела, воспаление исчезло прямо у них на глазах, наполненная гноем сердцевина раны очистилась, и темно-красный цвет сменился розовым.

— Вы только посмотрите, — изумленно пробормотала Элендра.

— Я сразу поняла, что он особенный, — ласково проговорила Рапсодия. — Вот вам доказательство того, что даже в самые черные минуты следует ждать хорошего.

Элендра погладила малыша по голове и резко встала.

— А что у нас тут? — спросила она, взглянув на дерево, к которому Акмед привязал Винкейна.

— Две шлюхи и самый уродливый ублюдок в мире, — насмешливо ответил мальчишка.

Элендра нарочито медленно обошла костер, присела напротив Винкейна и посмотрела ему в глаза. Мышцы у нее на спине угрожающе перекатывались. Она внимательно изучала его лицо, и даже Рапсодия увидела, как тот съежился под ее взглядом. Рапсодия тихонько фыркнула: она и сама не раз становилась жертвой ледяных серых глаз, видевших гораздо больше смертей и разрушений, чем можно себе представить. Она оставалась абсолютно спокойной, но ее взгляд проникал в самую душу и завораживал, не давая сдвинуться с места.

— Прошу прощения, — ровным голосом проговорила Элендра. — Боюсь, я тебя не расслышала. Что ты сказал?

Мальчишка вжался в ствол дерева с явным желанием исчезнуть, его наглость куда-то мгновенно испарилась, уступив место страху.

— Имя? — сурово спросила Элендра.

— Винкейн, — ответил тот дрогнувшим голосом.

— Я очень рада знакомству, Винкейн. Уверена, что у нас с тобой не возникнет никаких проблем. Надеюсь, во время нашего путешествия ты будешь вести себя прилично и мне не придется тебя наказывать, верно?

— Конечно, — поспешно ответил грубиян.

— Так я и думала.

Элендра вернулась к костру, где Рапсодия закутывала в одеяло Арика, и кивком показала на Акмеда, который подошел к ним, предварительно проверив веревки Винкейна.

— Итак, вы отправляетесь за остальными?

— Да, — ответила Рапсодия.

— Мы заберем столько, сколько успеем, — вмешался Акмед, заговоривший на древнем лиринском языке, предварительно бросив демонстративный взгляд на пленника. — Мы надеялись захватить гладиатора во время зимнего фестиваля или сразу после него, но опоздали.

Элендра кивнула.

— И куда же вы направитесь?

Рапсодия посмотрела на детей. Арик крепко спал, Винкейн, казалось, дремлет, но он вполне мог притворяться.

— В Хинтервольд, — ответила она. — Ронвин сказала, что там находится двое детей и еще один в Зафиеле. Остальные в Роланде и Неприсоединившихся государствах, ближе к тебе. Мы сможем собрать всех, кроме самого старшего, до того как родится последний ребенок. После этого решим, как захватить гладиатора.

Акмед сердито фыркнул. Он плохо говорил на древнелиринском, но знал, что Рапсодия произнесет эти слова.

— Может так получиться, что мы не сумеем собрать всех. Зима вступает в свои права. Еще парочка осложнений вроде наших приключений в Яриме, и нам придется предоставить одного или даже нескольких детей их судьбе.

— Нет, — твердо заявила Рапсодия. — Мы соберем всех. Мы должны. Кто-то должен. Они всего лишь дети.

— Они не дети, они уроды, — перебила ее Элендра. Акмед и Рапсодия удивленно посмотрели на воительницу, а она продолжила: — Я не могу поверить, будто ты сама этого не видишь. Посмотри на них: кто-то милый и робкий, кто-то грубит и огрызается, но все они наполовину демоны, разве ты не понимаешь?

— Спасибо вам. — Акмед улыбнулся, а затем повернулся к Рапсодии: — Возможно, теперь, когда эти слова произнес не я, ты все-таки к ним прислушаешься?

— Я потрясена, — через несколько мгновений пробормотала Рапсодия. — Я не ожидала услышать такое от тебя, Элендра. От Акмеда — сколько угодно… но от тебя… Как ты можешь обвинять их в том, что они являются порождением демона? Это всего лишь дети. Ты ведь не станешь отворачиваться от ребенка, чей отец вор или убийца. Посмотри на Арика. Он же лиринглас.

— Его мать была из лирингласов, — совершенно серьезно проговорила Элендра. — А он — урод, в жилах которого течет кровь лирингласов. Это не то же самое. Он порождение демона, ф’дора. Очевидно, ты не можешь понять самого главного. В прежние времена ф’доров было значительно больше, существовали даже специальные манускрипты, куда заносились имена самых могущественных из них, а также подробно описывались их возможности. Если кого-то из ф’доров, находившихся в телесной оболочке, убивал дракианин, их становилось на одного меньше и мир мог чувствовать себя спокойнее. Но один очень хитрый ф’дор нашел способ воспроизводить свою кровь, не проливая ее и, следовательно, не уменьшая ее силы. При помощи Ракшаса ф’дор укрепил свою демоническую линию, и теперь мы можем столкнуться с очень серьезной проблемой, причем в самом скором будущем. Я знаю, когда ты смотришь на этих детей, ты и видишь лишь детей. Ты должна научиться заглядывать глубже, уметь замечать то, что прячется под поверхностью даже в самом милом и симпатичном из них. Иначе тебя могут захватить врасплох.

— Пожалуйста, скажи мне, что я не совершила ошибку, доверив их тебе, — тяжело вздохнув, попросила Рапсодия, голос которой звучал совершенно спокойно, однако в глазах появилось напряжение. — Мы должны следовать плану и не имеем права сворачивать с намеченного пути. Если мы сможем доставить их к леди и лорду Роуэн и если они сумеют отделить кровь демона, мы не только получим возможность найти ф’дора, но и дети навсегда освободятся от проклятья, которое над ними повисло. И они будут спасены от страшной судьбы вечно нести на себе печать демона. Но мне нужен честный ответ, Элендра. Сможешь ли ты держать себя в руках? Если нет, то мне придется искать другой выход. Я не могу допустить, чтобы ненависть, которую ты испытываешь к ф’дору, поставила под угрозу безопасность детей.

В глазах лиринской воительницы вспыхнул гнев.

— Иными словами, ты сомневаешься в моей способности сохранять самообладание?

Рапсодия вновь вздохнула и сложила руки на груди.

— Говори честно, что ты имела в виду, Рапсодия, — настаивала Элендра.

— Я уже сказала, — тем же ровным голосом ответила Рапсодия. — Ты ненавидишь ф’дора больше всего на свете. Я хочу, чтобы ты рассматривала свое участие в нашем предприятии не только как помощь Акмеду в поисках демона, а еще и как необходимость защитить детей. В их жилах течет кровь ф’дора, но матери стали ни в чем не повинными жертвами, и у них бессмертные души. Тебе не следует забывать об этом. И дети не должны пасть жертвой твоей ненависти к их отцу. В противном случае мы ничем не будем отличаться от чудовища, которое ищем. — В ее глазах вспыхнули озорные искорки. — Вот мой ответ на твой вопрос. Если тебе будет легче, я могу положить его на музыку… Ой, подожди… Что опять случилось с моей лютней?

Элендра удивленно заморгала, поморщилась и вдруг смущенно фыркнула, вспомнив, как швырнула инструмент в огонь, не сумев справиться с охватившей ее яростью, когда они в очередной раз спорили по поводу демона. Рапсодия рассмеялась и обняла свою наставницу.

— Простила меня? — спросила она, еще крепче обнимая Элендру.

— За то, что сказала правду? — Элендра покачала головой. — Никому, в особенности Дающей Имя, не следует за это извиняться. Я клянусь тебе, илиаченва’ар, что буду защищать детей до последней капли крови.

— Я знаю, — прошептала Рапсодия ей на ухо.

Она еще раз сжала широкие плечи Элендры и, когда воительница отошла, чтобы подготовить лошадей к дальней дороге, повернулась к Акмеду:

— Ты покормил Винкейна?

— Зачем?

— Не смешно. Элендре пора отправляться в путь, да и нам тоже.

— Винкейн отвратительно себя ведет. Впрочем, я не мешал ему нюхать суп, пока он варился. Хватит с него.

— Пожалуй, ему будет полезно поголодать до следующего привала.

Пока Акмед привязывал Винкейна к седлу одной из кобыл, Элендра подошла к Рапсодии и протянула ей маленькую клетку из тростника, где сидела черная птичка, которая с интересом уставилась на Рапсодию.

— Вот еще один почтальон. Во время наших встреч я буду приносить новых птиц, чтобы знать, где ждать вас в следующий раз.

— Спасибо. — Рапсодия обняла Элендру. — Я очень благодарна тебе за помощь и сожалею, что мы подвергаем тебя опасности. Но никто, кроме тебя, не сможет справиться с этим делом.

— Я горжусь доверием, оказанным мне илиаченва’ар, — очень серьезно ответила Элендра и внезапно улыбнулась, глядя, как Акмед сажает Арика в седло ее лошади, заранее уведя ее подальше от Винкейна. — Береги себя, Рапсодия… Боюсь, что за детьми кое-кто следит.

— Уж это точно. А ты — самый надежный человек в мире, который непременно позаботится об их безопасности. Удачи вам. Я сообщу тебе, когда мы найдем двух других.

Элендра кивнула, а затем снова повернулась к Акмеду. Они несколько мгновений рассматривали друг друга, затем Элендра кивнула, вскочила в седло и, взяв в руки поводья лошади, на которой сидел Винкейн, без лишних слов тронулась в путь.

— Кстати, — крикнула она Акмеду, обернувшись, — надеюсь, что, когда все это закончится, вы отпустите Рапсодию к нам, в качестве благодарности за мою помощь. Нам необходимо объединить разрозненное лиринское королевство, а без Рапсодии, боюсь, справиться не удастся. Нас ожидают суровые испытания, и только вместе мы сможем выстоять.

Акмед спрятал улыбку, а Рапсодия помахала своей наставнице рукой. Лиринская воительница не знала, что Акмед уже давным-давно расплатился с ней: в прежней жизни, в старом мире, он категорически отказывался от многочисленных и весьма выгодных контрактов на ее убийство.

12

Старые намерьенские кузни, Илорк



Грунтор, весело насвистывая, шагал по темному коридору в сопровождении двух адъютантов. Сегодня утром он пребывал в прекрасном расположении духа: все дозоры прошли без происшествий, рекруты добились заметных успехов, дела армии Скрытого королевства и на посту Гриввен шли прекрасно. Грунтор заканчивал свой утренний обход, направляясь к двум огромным кузням, где производили оружие и на экспорт, и для армии фирболгов.

Сначала он зашел в коммерческую кузню. Из рук работавших там мастеров выходило оружие не слишком сложное и изысканное, как раз такое, какое они с Акмедом посчитали возможным дать в руки своих соседей и торговых партнеров в Роланде.

— Если бы они представляли хоть малейшую угрозу, я бы ни за что не стал давать им даже такое простейшее оружие, — поделился с ним и Рапсодией Акмед за бутылкой вина, преподнесенной лордом Стивеном в качестве подарка в честь заключения торгового договора прошлой весной. — Но у меня сложилось впечатление, что Роланд не доставит нам никаких проблем до тех пор, пока не объединится, и даже тогда они свернут себе в горах шеи, прежде чем мы успеем преподать им еще один урок. При виде простого оружия, предлагаемого нами на продажу, у них возникнет неправильное представление о том, на что мы способны, и в результате они станут чрезмерно самоуверенны. — Король повертел стакан в руке, а затем осушил его. — Нет, Роланд меня нисколько не беспокоит, — сказал он, глядя в огонь. — А вот Сорболда я опасаюсь.

Самое лучшее оружие, то, что производила вторая кузня, делалось по чертежам Акмеда: тяжелые, но хорошо сбалансированные метательные ножи с тремя лезвиями; маленькие луки, специально предназначенные для использования в туннелях Илорка; раздвоенные наконечники для стрел; дротики, обладающие способностью проникать глубоко в тело врага; черные стальные кинжалы, которые на самом деле являлись острыми, точно бритва, крюками, заменившими болгам их самодельное оружие для рукопашного боя, и, разумеется, диски для квеллана, необычного асимметричного оружия, придуманного Акмедом еще на Острове Серендаир и успешно служившего ему, когда он был наемным убийцей.

Грунтору ударила в лицо волна жара из первой кузни — и он улыбнулся. Великан с гордостью оглядел полдюжины выложенных плитками наковален и печей. Гвиллиам построил кузнечный комплекс, словно самолично собирался там работать. Кузни соединялись с центральной вентиляционной системой, которая с тихим гудением вытягивала сажу, уносившуюся к вершинам гор, где тепло использовалось с самыми разными целями, прежде чем его успевал развеять ветер. Каждую наковальню обслуживала группа из двух или трех кузнецов, пара дюжин водоносов и угольщиков. В каждой кузне имелись дополнительные мехи, благодаря которым в помещении циркулировал прохладный воздух, и потому здесь было не так жарко, а сами кузни скорее напоминали залы, где репетируют гениальные и немного безумные музыканты.

Мастер вручил Грунтору инвентарную книгу и с волнением наблюдал за тем, как великан ее открыл, а затем окинул внимательным взглядом кузнецов. Он сверил количество готового оружия с записями и пришел к выводу, что и здесь все в полном порядке. Кроме того, Грунтор заметил, что брака стало намного меньше. Отлично, значит, они учатся.

Довольный результатами инспекции, он вернул книгу мастеру и повернулся к рабочим:

— Молодцы, ребята, отлично справляетесь! Продолжайте в том же духе.

Попрощавшись с мастером и насвистывая веселенький мотивчик, он в сопровождении своих адъютантов вышел из кузни. Его громоподобный голос эхом разнесся по туннелю, предупреждая рабочих в следующей кузне о его прибытии.

У нее глаза, будто две яичницы,А кожа зелена, точно море.Ты ей деньги покажи,И она уже твоя,Моя девчонка из Тер-и-ля.

Когда его голос начал стихать вдалеке, трое болгов-кузнецов, окутанные мерцающими тенями, которые отбрасывал чистый, мощный огонь, бьющий из самого сердца Земли, обменялись быстрыми взглядами и вернулись к своей работе.



Нимет, Северо-Западный Сорболд



Резко зазвонил колокольчик, сообщивший, что кто-то открыл заднюю дверь. Старый лудильщик Нед закрыл лавку несколько часов назад и удобно устроился возле очага с пинтой пива и миской жаркого из ягненка. Он мгновенно схватил в руку один из молотков, с трудом поднялся на ноги и взвесил его в руке, прежде чем спрятать в грязный кожаный передник. Годы Неда клонились к закату, но его руки оставались по-прежнему сильными.

— Эй, кто там? Кто пришел?

Около задней двери стояли два существа, освещенные неверным светом, отбрасываемым углями в очаге. Даже в полумраке было видно, что они лохматые и уродливые, но совсем не такие, какими должны быть болги — по крайней мере, по мнению Неда. Они задумчиво и очень серьезно изучали старика, но не делали никаких угрожающих движений.

Нед улыбнулся и отпустил молоток, который незаметно сжимал в огромном кармане своего передника.

— Ну, здравствуйте, ребятки, — кивнул он и потер закоченевшие руки. — Давненько вас не было видно, почитай, целый месяц. Принесли остальной товар?

Парни переглянулись, снова уставились на старика, затем откуда-то из темноты появился мешок из промасленной кожи, завязанный веревкой. Гости Неда бросили его на пол около задней стены, служившей прилавком, и тут же отступили на безопасное расстояние, в тень.

Старина Нед резво подскочил к прилавку, развязал веревку и быстро раскрыл мешок. Не в силах сдержать нетерпение, он вывалил содержимое на пол и принялся радостно кудахтать, увидев, что ему принесли болги.

Диковинный круглый нож с тремя лезвиями, точно такой же, как те, что они отдали ему несколько месяцев назад, только намного больше и тяжелее, два длинных широких меча со скошенным лезвием и блестящий диск, тонкий, точно крылышко бабочки, и острый, как бритва.

Оружие, сделанное болгами.

— Ха! — восторженно вскричал Нед. — Какая красота, ребятишки, просто чудо! За них дадут отличные денежки. — Его глаза сияли от восхищения, когда он попытался разглядеть в темноте лица своих гостей.

Он взял в руки острый, точно бритва, диск.

— Принесете мне еще два таких, и будем считать, что мы в расчете, вот так-то.

— Нет, — прозвучал из глубокой тени ответ.

Старина Нед повернулся и увидел пылающие злобой глаза одного из болгов.

— Отдай.

Нед выпрямился в полный рост и снова взял в руки молоток. Затем он отыскал в темноте глаза и уставился в них так, словно бросал вызов взбесившемуся коню или крысе, притаившейся в канаве.

— Отвали, — прорычал он. — Я назначил цену, и мне решать, когда доста…

Он не успел договорить, почувствовав, что тонкий, словно лента, кривой меч касается его шеи: второй болг сумел незаметно подобраться к нему сзади.

— Отойди… ой… — взвизгнул Нед. — Пожалуйста…

— Отдай сейчас, — резко потребовал болг. — Ты получил оружие. Отдай.

— Хорошо! — всхлипнул Нед и закашлялся. — Отдам! Отпусти меня!

Едва болг отвел оружие, он метнулся вперед, спотыкаясь бросился к прилавку и, ухватившись за край обеими руками, опустил голову в попытке отдышаться.

— Он… здесь, — пробормотал он и зашел за прилавок.

Пошарив под ним, стараясь не выпускать болгов из вида, Нед через несколько секунд вытащил помятый металлический горшок, простой, без каких бы то ни было украшений, со сломанной ручкой.

— Не знаю, на кой он вам сдался, — проворчал он. — Уродливый, как смертный грех. Ничего не стоит.

Болг внимательно изучил горшок, заглянул внутрь и быстро кивнул своему спутнику. В следующее мгновение они шагнули в тень и бесшумно выскользнули в дверь, не потревожив колокольчика.

Бормоча изощренные ругательства, Нед потер шею и принялся рассматривать оружие, которое принесли болги. Он никак не мог понять, кто в здравом уме станет добровольно менять великолепное оружие на какой-то дурацкий горшок.

«Вот вам еще одно подтверждение правоты тех, кто говорит, что они ничего не соображают. Впрочем, оружие они делают замечательное», — подумал он и, чуть приоткрыв дверь, принялся разглядывать диск в свете умирающего дня.

13

Зимний карнавал, Хагфорт, провинция Наварн



Экипажи, скопившиеся за светло-коричневыми воротами Хагфорта, растянулись чуть ли не до самого горизонта. Повозки медленно, словно ползком, двигались вперед между двумя стройными башнями с колоколами, отмечавшими границу владений Стивена Наварна.

Священник вздохнул и сделал глоток сладкой наливки. «Терпение, — напомнил он себе, рассматривая в окно экипажа весело развевающиеся на ветру яркие, шелковые знамена, украшавшие башни. Ему приходилось постоянно сдерживать демоническую сущность. — Терпение».

Он предпочел остаться в своем экипаже и отказался пересесть в сани на границе Наварна, считая, что по дорогам, которые герцог поддерживал в отличном состоянии, он доберется до Хагфорта быстрее, чем по тонкому снежному насту, покрывавшему поля и холмы. Впрочем, он недооценил погоду: целый день шел снег, потом начался дождь, ночью температура упала, и поля покрыла прочная корка льда, превосходно подходящая для запряженных лошадьми саней.

И вот теперь он застрял среди экипажей, фургонов и пешеходов, спешащих в Хагфорт. Крики животных и возбужденные голоса людей вынуждали его уже регулярно прикладываться к бутылке в надежде, что ее содержимое заглушит ненавистную какофонию звуков. «Терпение».

Скоро события начнут развиваться с головокружительной быстротой. Скоро его ожиданию конец.

И его терпение будет вознаграждено.



Лорд Стивен Наварн прищурился на солнце, потом прикрыл глаза рукой и проследил за пальцем Квентина Балдасарре, герцога Бет-Корбэра. Они стояли на площадке возле ворот замка, и Балдасарре показывал на растянувшиеся внизу повозки.

— Вон там, мне кажется, я вижу экипаж Тристана… смотри, он застрял между башнями, — сказал Квентин и опустил руку, когда Стивен кивнул. — Бедняга. Мало того, что не может сдвинуться с места, так еще наверняка рядом с ним Мадлен.

— Боги, я ему сочувствую, — проговорил Данстин Балдасарре, младший брат Квентина.

— Как вам не стыдно, — пряча улыбку, сказал Стивен. — Насколько мне известно, Мадлен ваша кузина.

Данстин демонстративно вздохнул.

— Да уж. Боюсь, ты прав. — Он стыдливо прикрыл лицо рукой. — Но прошу вас, благородный господин, не судите о нашей семье по столь нехарактерному примеру. Никто, кроме самого Единого Бога, не совершенен.

— Некоторые больше, некоторые меньше, — добавил Квентин и осушил свою кружку с приправленным специями ромом.

Из экипажей осторожно выбирались гости, старавшиеся не попасть под колеса фургонов горожан. Стивен подозвал своего гофмейстера Джеральда Оуэна.

— Оуэн, скажи командиру Третьего полка, чтобы он направил часть фургонов к западным воротам, — распорядился он.

Оуэн кивнул и ушел выполнять приказ, и Стивен повернулся к братьям Балдасарре.

— Если все получится так, как хочет Тристан, наступит День, когда Мадлен станет нашей королевой, — совершенно серьезно проговорил он. — Думаю, не стоит так уж над ней потешаться.

— Ой-ой-ой, какие мы сегодня занудные, — проворчал Данстин. — Наверное, недобрал рома со специями.

— А все потому, что ты вылакал столько, что другим ничего не осталось, — заявил Квентин, прежде чем Стивен успел ответить его младшему брату, — Надо будет в следующий раз попросить наполнить для тебя корыто, будешь там плескаться. Пьянчуга.

— Смотрите, Кандерры наконец приехали, — поспешно вмешался Стивен, увидев, что Данстин сердито ткнул брата в бок. — Седрик уже выгружается. О, обратите внимание на фургоны с вином.

— Эй! — взревел Данстин. — Вы видите, который из них принадлежит Эндрю?

Стивен снова прищурился и нашел взглядом ехавшего верхом высокого стройного юношу с темной бородой, за ним следовали четыре фургона, заполненных деревянными бочками.

— Вон он, впереди, выезжает на опушку леса. Видите?

Лорд Стивен помахал юноше рукой, и тот помахал ему в ответ. Стивен тепло улыбнулся.

Седрик Кандерр, дядя братьев Балдасарре и отец Мадлен, невесты лорда Роланда, являлся герцогом и регентом провинции, носившей его имя. Хотя его земли играли не слишком значительную роль в политической жизни, его прибытия на зимний карнавал ждали все.

Причин было две. Во-первых, Седрик Кандерр, тучный, жизнерадостный человек, отличался веселым нравом и обожал всевозможные развлечения, коим отдавался без оглядки и меры. При жизни матери Мадлен его аппетиты нередко ставили семью в весьма щекотливое положение. Безвременная кончина супруги развязала Седрику руки, и он погрузился в омут удовольствий с таким энтузиазмом, что легко заражал им всех, кто оказывался рядом, в особенности во время карнавала.

Вторая причина, пожалуй наиболее значительная, заключалась в том, что он всегда привозил от своей провинции подарок. Кандерр производил предметы роскоши, славящиеся непревзойденным качеством, в том числе и различные виды спиртных напитков — вина, ликеры, бренди и многое другое. Купцы Кандерра назначали высокие цены за свои товары и не платили пошлин торговым партнерам Седрика в других провинциях, и потому приехавшие на карнавал всегда с нетерпением ждали, когда наступит благословенный момент бесплатной раздачи редких и очень дорогих вин.

Сэр Эндрю Кандерр, виконт Пейджа — северо-восточного региона Кандерра, расположенного на границе Ярима и Хинтервольда, — был старшим сыном и главным советником Седрика, а еще близким другом Стивена Наварна.

Эндрю являлся диаметральной противоположностью своему отцу. Седрик, плотного телосложения, двигался степенно, как все полные люди; его сын был стройным и очень подвижным, проводил почти все время с купцами и возчиками. Впрочем, Эндрю не гнушался никакой, даже самой тяжелой работы, принадлежавшие ему конюшни и хранилища славились своей чистотой. Седрик отличался сибаритством, веселым нравом и вспыльчивостью, его сын — щедростью, терпением и серьезностью. Вместе они сумели создать прекрасную репутацию дому Кандерр в Роланде, за морем да и во всем торговом мире.

Стивен снова прикрыл глаза рукой и едва сдержал радостное восклицание. К ним пробирался сэр Эндрю, умудрившийся провести свой караван через городские ворота.

— Похоже, нас ждет еще один веселый праздник, — воскликнул он, протягивая Стивену руку.

— Привет, Эндрю. — Стивен с удовольствием пожал руку своего старого друга.

— А вот и он, Граф Эль, Барон Пивоварен, Лорд Возлияний, — заплетающимся языком заявил Данстин и протянул Эндрю свою кружку. — Как ты вовремя, сэр Эндрю! Ты наш спаситель: нам больше не придется пить мерзкую гадость, которой нас потчует Стивен. Вот, сам попробуй, увидишь, что я не вру.

— Я тоже рад тебя видеть, Данстин, — сухо ответил Эндрю. — Здравствуй, Квентин.

— Эндрю, ты прекрасно выглядишь, — поприветствовал его старший из братьев. — Как твоя нареченная, леди Джеслин из Бет-Корбэра?

— Доброго вам здравия, сэр, — поклонился Эндрю. — Джеслин замечательно себя чувствует, благодарю вас. Стивен, могу я ненадолго увести тебя от гостей? Скажи, куда нам поставить вино?

— Разумеется. Прошу нас простить, господа. — Стивен поклонился братьям Балдасарре, взял Эндрю под локоть и по тропинке повел в сторону кладовых замка.

— Спасибо, — от души сказал он Эндрю, когда они отошли достаточно далеко.

— Не за что.



Ллаурон, Главный жрец филидов, улыбнулся, глядя, как Благословенные Патриарха выбираются из своих экипажей под мелодичные звуки музыки придворного оркестра лорда Стивена. Все они приехали в разное время, некоторые прибыли на пять часов раньше, но почти все оставались в экипажах, чтобы обставить свое появление с подобающей их сану помпой. Из Сепульварты доходили слухи, что Патриарх умирает, и среди аристократии, а также священников обсуждались самые разные версии того, кто же станет его преемником.

Первым покинул экипаж Ян Стюард, брат Тристана Стюарда, правителя Роланда. Он являлся Первосвященником Кандерра и Ярима, хотя его базилика, Вракна, храм, посвященный стихии огня, находилась в провинции Бетани. Однако столица Бетани передала часть своих верующих базилике Звезды, Лиантаар, принадлежавшей Патриарху и находившейся в священном городе-государстве Сепульварте.

Ллаурон считал, что, несмотря на влияние Тристана, Патриарх не выберет его брата своим преемником. Ян Стюард обладал добрым сердцем и кротким нравом, но был слишком молод, чтобы взвалить на свои плечи такую огромную ответственность. Впрочем, вполне возможно, Патриарх остановит свой выбор на нем именно из-за его юного возраста. Несколько других Благословенных были почти ровесниками Патриарха, а значит, могли в любой момент отправиться в лучший мир, что неминуемо привело бы к нестабильности.

Два таких кандидата покинули свои экипажи следующими практически одновременно и тут же взялись под руки, ища опоры друг у друга. Ланакан Орландо, более крепкий из двоих, являлся Первосвященником Бет-Корбэра и проводил службы в изящной колокольне великолепной базилики Райлс Седелиан, посвященной стихии ветра. Скромный и тихий Ланакан имел талант целителя, пожалуй, такой же, как и у Каддира, будущего преемника Ллаурона, но он нервничал, когда вокруг собиралось много народа, и не обладал харизмой. По мнению Ллаурона, он вряд ли сменит нынешнего Патриарха и уж точно вздохнет с облегчением, узнав, что его кандидатуру вычеркнули из списка претендентов.

Колин Абернати, Первосвященник Неприсоединившихся государств, лежащих на юге, который опирался на руку Ланакана, пока они вдвоем шли по покрытой льдом дорожке, был старше и физически заметно слабее своего друга, но в политическом отношении обладал гораздо более значительным влиянием. У него не было собственной базилики, и этот факт часто приходил в голову Ллаурону, когда он пытался вычислить, в кого же вселился ф’дор. Демонический дух не может находиться на освященной земле, а все базилики были возведены в самых благословенных местах. Даже очень могущественный ф’дор, обладающий огромной силой, не в силах туда войти.

Колин Абернати проводил свои службы на огромной арене — не в освященной базилике, — где обращался с проповедями к лиринам, живущим в долинах, гражданам Сорболда, оказавшимся слишком далеко от своих храмов, морякам из рыбачьих деревень, расположенных на юге, — одним словом, представителям самых разных слоев населения.

Абернати уже был однажды претендентом на пост Патриарха, но не стал им, — тогда выбор пал на нынешнего. Поговаривали, будто он довольно долго возмущался руководством церкви. Если в него вселился ф’дор, скоро он займется поисками нового, более молодого тела. Впрочем, Главный жрец склонялся к мысли, что чудовище выбрало не представителя духовенства, а кого-нибудь из правителей провинций и, следовательно, вполне могло вселиться и в его дорогого друга Стивена Наварна.

Четвертый Благословенный выбрал момент, чтобы покинуть свой экипаж, когда зазвучали фанфары. Филабет Грисволд, Первосвященник Авондерр-Наварна, совершал богослужения в базилике, посвященной стихии воды, Аббат Митлинис, был моложе двух предыдущих Благословенных, но уже находился в том возрасте, когда мог бы претендовать на мудрость, дарованную прожитыми годами. Его отличала помпезность и самовлюбленность. Ллаурона возмущало и одновременно веселило его высокомерие. Грисволд не скрывал, что он приложит все силы, чтобы стать Патриархом, и даже сейчас совершенно сознательно выждал, пока оркестр не заиграет священный гимн Сепульварты, и только тогда покинул свой экипаж. Он превосходно все рассчитал: казалось, гимн играют в его честь.

Смуглое лицо Найлэша Моусы, Благословенного Сорболда, появившегося через минуту после Грисволда, напоминало грозовую тучу. Соперничество Грисволда и Моусы за титул Патриарха, долгое время по политическим причинам остававшееся тайной, ныне превратилось практически в открытую войну. Первосвященник Сорболда прибыл из своих засушливых земель и сейчас героически не обращал внимания на занесенные снегом отвратительные дороги, лишь бы показаться на карнавале. Его базилика, единственная из пяти, посвященных стихиям, находилась не на территории Роланда. Терреанфор, храм земли, прятался в южной части Зубов, в самом сердце Ночной Горы. Ллаурон знал: чтобы стать Патриархом, ему придется приложить немало сил. Сражение за желанный титул между Моусой и Грисволдом будет кровавым.

— Ваша милость, я вижу, вы благополучно до нас добрались. Добро пожаловать!

В голосе Стивена звучала искренняя радость, и Ллаурон, улыбаясь, повернулся, чтобы поздороваться с герцогом.

— Доброго тебе солнцестояния, сын мой. — Он пожал протянутую Стивеном руку, а затем, показав на флаги, особенно яркие на фоне белого снега и синего неба, проговорил: — Похоже, праздник будет замечательным — как и всегда. А что в этом году решено вылепить из снега?

— Здание суда в Яриме, ваша милость.

Ллаурон удовлетворенно кивнул.

— Красивое здание. Интересно посмотреть на минареты из снега.

— Могу я предложить вам бренди? Граф Эндрю Кандерр привез щедрый запас и еще один совершенно особенный бочонок. — Стивен показал на серебряный стаканчик, который держал в руке. — Я тут для вас кое-что сохранил.

Главный жрец расплылся в улыбке и с довольным видом взял протянутый стаканчик.

— Да благословят его боги, и тебя тоже, сын мой. В зимнюю стужу бренди отлично согревает.

— Я вижу, вы привезли с собой и ваших священников. — Стивен показал на Каддира, который появился из белой палатки для гостей. — Может быть, мне посчастливится увидеть даже Гэвина?

— Да уж, нам повезло, звезды расположились таким образом, что у Гэвина в расписании возник небольшой перерыв и он смог отправиться с нами на праздник. Поразительно, верно? — рассмеявшись, проговорил Ллаурон.

— О да! Вон он, а за ним Ларк. А рядом с братом Альдо Илиана. Я так рад, что вы все смогли к нам приехать!

Ллаурон наклонился и заговорщицким тоном прошептал на ухо Стивену:

— Здесь собралось такое количество Благословенных, что мне пришлось прихватить своих верховных священников, чтобы удержать прихожан в истинной вере.



Тристан Стюард протянул руку невесте и помог ей выйти из экипажа, изо всех сил сражаясь с желанием толкнуть ее лицом в самый большой сугроб, который найдется поблизости.

«Я умер, а Потусторонний мир как две капли воды похож на реальный, и мне суждено целую Вечность провести рядом с сукой, которая, не торопясь, вытягивает мою душу, — устало подумал он. — Какие страшные преступления я совершил, чтобы заслужить такое ужасное проклятие?»

По дороге из Бетани в замок Стивена он освоил новое умение — слушать вполуха, а поскольку Мадлен болтала без умолку и не закрыла рот, даже когда выбиралась по ступенькам из экипажа, он решил, что пришла пора воспользоваться этим умением еще раз.

Тристан окинул взглядом Хагфорт и далекие поля, словно усыпанные бриллиантовой пылью, сверкающей в мягком утреннем свете. Природа и Стивен прекрасно ладили друг с другом. Ветки деревьев, выстроившихся вдоль дороги, ведущей к замку, украшала алмазная россыпь, которую вчера щедро разбрасывал снегопад. Стивен же, в свою очередь, вывесил на башнях, охранявших въезд в его владения, белые с серебром флаги своего Дома, а фонари, расставленные на дорожках и тропинках сада, приказал увить длинными белыми лентами, с которыми теперь вовсю развлекался ветер. Эффект получился потрясающим.

Находившиеся невдалеке поля подготовили для гонок на санях и других состязаний, повсюду были расставлены огромные тенты, под которыми пылали костры и прятались от ветра крестьяне, ремесленники, простые горожане, прибывшие на праздник из других провинций. До самой стены, возведенной недавно вокруг владений Стивена Наварна, тянулись флаги всех цветов радуги.

Тристан даже разглядел огромную яму, куда слуги сносили сухие ветки, — в последний день праздника здесь будет полыхать великолепный костер, гордость хозяина карнавала.

Налетел порыв холодного ветра, и Тристан почувствовал запах горящего пекана, напомнивший ему о детстве и праздниках, которые устраивал отец Стивена. Детьми он, его кузен и их друзья, Эндрю Кандерр, братья Балдасарре, Гвидион из Маносса, погибший вот уже двадцать лет тому назад, и множество других мальчишек с нетерпением ждали наступления дня зимнего солнцестояния. На глаза Тристану навернулись слезы — воспоминания принесли с собой боль.

Самую сладостную и мучительную боль причиняли ему воспоминания о Пруденс. Подружка детства, первая любовница, веселая крестьянская девчонка с золотыми локонами и насмешливым язычком, его исповедница и совесть. В юности Пруденс входила в состав Волчьей Стаи (так называли Тристана и его друзей), принимала участие в гонках на санях, перетягивании каната, снежных битвах и состязании, кто больше съест пирогов. Она все делала наравне с ними, иногда даже лучше. И завоевала сердца его друзей. Пруденс. Как же он любил ее в те дни, когда невинная юношеская влюбленность превратилась в глубокое сильное чувство!

У Тристана сжалось сердце, когда они с Мадлен проходили мимо портика у главных ворот Хагфорта, где во времена их юности, прячась в тени, Пруденс ждала, когда он после наступления темноты осторожно выскользнет из комнат в замке, отведенных его семье. Он отлично видел ее с балкона: вот в свете факела вспыхнул золотистый локон, она ждет его, только его одного. Даже много лет спустя, когда он стал правителем Роланда, а она — его служанкой, Пруденс по-прежнему ждала его у ворот, наблюдала за замком и, как безумная, хохотала, когда ему наконец удавалось к ней вырваться. А потом они искали какое-нибудь подходящее место и занимались любовью, ни на кого не обращая внимания, отдавая дань своей юности, вечным узам, их связывавшим, самой жизни.

Как же он продолжает ее любить! Жестокая смерть от лап болгов отняла у него радость, радость, которой обладала Пруденс, а он только брал ее взаймы и не отдавал себе в этом отчета. Без нее дни Тристана наполнились печалью и чувством вины, ведь это именно его эгоизм стал причиной ее смерти. Он послал ее к чудовищам, и она не вернулась.

Никто из его друзей и герцогов, правителей провинций, не верил, что в ее гибели виноваты болги, хотя он сделал все, чтобы убедить их в своей правоте.

«Но скоро этому конец, — мрачно подумал Тристан. — Скоро всем спорам конец».

— Тристан?

Он заморгал и заставил себя улыбнуться, глядя в непривлекательное лицо Мадлен.

— Да, дорогая?

Его невеста раздраженно вздохнула.

— Ты не слышал ни единого слова, не так ли?

Тристан медленно поднес ее руку в перчатке к губам и поцеловал.

— Дорогая, каждое твое слово для меня музыка.



Высшая аристократия и духовенство использовали праздник Стивена, чтобы показаться на публике и заключить тайные союзы, однако устраивался карнавал все-таки для простого люда. В Роланде зима, как правило, выдается холодная, и в эти трудные времена люди прячутся в своих домах и ждут прихода весны. Карнавал дарил радость и давал возможность отпраздновать смену времен года, прежде чем зима наберет силу.

Стивен рассчитывал, что мягкая погода первых дней зимы не испортит им праздника, и ошибся только один раз за двадцать лет. Его дружба с Главным жрецом филидов, ордена, который поклонялся Природе, открыла ему доступ к их информации о грядущих бурях и оттепелях, ледяных ветрах и снегопадах, а способность филидов предсказывать погоду не раз его выручала. На самом деле многие считали, что представители ордена не только изучают и предсказывают погоду, но могут ее контролировать, и Главный жрец в первую очередь. Если дело обстояло именно так, значит, они очень благоволили к Стивену, потому что во время его праздников погода всегда стояла замечательная.

В первые два дня карнавала проводились различные соревнования и игры, состязания, концерты и танцы, народ развлекали великолепными зрелищами. Веселье било ключом, подогреваемое огромным количеством изысканной еды и напитков.

Третий, и последний, день праздника был отдан религиозным церемониям, посвященным дню зимнего солнцестояния и проводимым представителями обоих культов. Именно здесь духовенство старалось продемонстрировать превосходство догм, которым оно следовало, — филиды против культа Патриарха — очень тонко, но настойчиво, в особенности сейчас, когда дни Патриарха были сочтены. В те годы, когда Главный жрец предсказывал бурю или резкое похолодание перед днем зимнего солнцестояния и потепление после него, порядок проведения праздника менялся: религиозные церемонии проводились в начале, а за ними начинался карнавал. Но из-за такой незначительной перестановки карнавал, как правило, не удавался, и сейчас Стивен радовался тому, что на сей раз погода выдалась чудесная и они смогли сначала устроить гулянья.

Он сидел на невысоком помосте вместе с Тристаном, Мадлен и священниками, беседовавшими между собой, наблюдал за играми и состязаниями, порой спускался вниз, чтобы принять в них участие.

Его сын, Гвидион Наварн, оказался мастером игры в «Снежного змея», суть которой заключалась в том, чтобы запускать длинные гладкие палки по ледяным туннелям, вырытым в снегу. Стивен забыл о протоколе и, возбужденно подпрыгивая на месте, болел за сына у края поля, радостно вопил и размахивал руками, когда тот прошел в полуфинал, а потом утешал, когда в самом конце Гвидион проиграл. Впрочем, мальчик не очень нуждался в утешении; по окончании соревнования он, искренне улыбаясь, выслушал имя победителя, рыжеволосого крестьянского мальчишки по имени Скаутин, и протянул ему руку, поздравляя его.

Глядя, как мальчики пожимают друг другу руки, Стивен с трудом сдержал слезы гордости и печали.

«Как они похожи на нас с Гвидионом из Маносса!» — подумал он, вспомнив друга детства, единственного сына Ллаурона.

Он оглянулся на Главного жреца, которому, по-видимому, пришла в голову такая же мысль, потому что тот кивнул ему и грустно улыбнулся.

Теперь же Стивен с нетерпением ждал, чем закончится соревнование, где принимала участие Мелисанда. В шуточной гонке маленькие сани, на которых сидела толстая овца, привязывали к поясу участника веревкой. Задача состояла в том, чтобы ребенок и овца пересекли линию финиша вместе, но, похоже, у овец сегодня имелись совсем другие планы. Стивен слышал веселый смех дочери, когда она в очередной раз упала и поспешила к линии старта, пытаясь отловить своего блеющего напарника.

После гонок Мелли подбежала к отцу и сердито поморщилась, потому что он тут же завернул ее в одеяло, принесенное гувернанткой Розеллой.

— Папочка, ну пожалуйста! Я совсем не замерзла, мы опоздаем, я хочу посмотреть, как готовятся снежные конфеты!

— Снежные конфеты? — улыбнувшись, переспросил Тристан. — Тебе это ни о чем не напоминает, Наварн? — Мадлен приподняла бровь, и лорд Роланд повернулся к ней. — Ты обязательно должна их попробовать, они чудесные. Повара нагревают огромные котлы со сладким сиропом до кипения, затем понемногу, маленькими каплями, выливают его на снег, где он быстро застывает. Потом эти конфеты украшают шоколадом и миндальным кремом. А самое интересное — это кто получит первую порцию, тут разыгрываются настоящие бои.

— Выливают на снег ? — в ужасе переспросила Мадлен.

— Не на землю, миледи, — поспешил ответить Стивен и погладил Мелисанду по голове, увидев, что на лице Мадлен появилось изумление. — Чистый снег складывают на большие разделочные доски.

— Все равно это противно, — заявила Мадлен.

Стивен поднялся и взял дочь за руку, а Тристан отвернулся и тяжело вздохнул.

— Идем, Мелли. Если мы поторопимся, быть может, нам удастся ухватить что-нибудь из первой порции.

Он старался не смотреть на Тристана, у которого был вид человека, потерявшего целый мир.



Всем казалось, что в эту самую длинную ночь в году стемнело слишком рано. Когда погас последний свет заходящего солнца, начался праздничный пир, тоже являвшийся знаменательным событием.

Розелла стояла в тени палатки, где расположилась кухня, и с удовольствием наблюдала за праздником. Мелисанда и Гвидион с визгом и криками бегали около отца, остановившегося возле огромной ямы с горячими углями, над которыми жарились четыре громадных быка. Герцог отпустил Розеллу, предложив ей повеселиться вместе с остальными. И теперь она наслаждалась зрелищем, наполнявшим ее сердце искренней радостью.

Розелла полюбила Стивена Наварна с того самого дня, когда ее четыре года назад привезли в Хагфорт, чтобы она присматривала за детьми недавно овдовевшего герцога. В отличие от лорда Макалвена, барона, к которому ее отдал в услужение отец, лорд Стивен был добр и внимателен и обращался с ней скорее как с членом семьи, нежели как со служанкой. Сначала он вел себя сдержанно; его юную жену, леди Лидию Наварн, жестоко убили за несколько недель до появления в замке Розеллы, и лорд Стивен довольно долгое время жил будто в тумане. Он старательно выполнял все свои обязанности по отношению к семье и подданным, однако было видно, что его мысли витают где-то очень далеко.

Но время шло, и герцог начал оживать, словно после долгого сна наконец наступило пробуждение. К жизни его вернула необходимость стать хорошим отцом осиротевшим детям. Розелла полюбила его еще сильнее, когда увидела, как он занимается с Мелисандой и Гвидионом, к которым она относилась точно к собственным детям. Ее не оставляли глупые романтические надежды на то, что в один прекрасный день непреодолимая пропасть, разделявшая господина и служанку, перестанет существовать, а вместе с ней и все препятствия, мешавшие им соединиться. То, что лорд Стивен не подозревал о ее чувствах, позволяло ей предаваться мечтам, не испытывая никакой вины.

— Доброго тебе солнцестояния, дитя мое.

Услышав глубокий голос священника, Розелла вздрогнула и сделала шаг назад, в глубину палатки. Ее окутал великолепный аромат жарящегося мяса, приправленный горьковатым запахом горящей плоти.

— Доброго солнцестояния, ваша милость.

Сердце отчаянно колотилось у нее в груди. Она не видела, как священник вышел из теней, метавшихся вокруг ямы с углями. Казалось, будто секунду назад, прежде чем заговорить с ней, он был одним из пляшущих языков пламени.

Лорд Стивен дружил со священниками обоих культов, Патриархального и филидов, и потому они часто посещали его замок. Розелла выросла в семье, где придерживались Патриархального вероисповедания, но смущалась, когда в замке присутствовали и те и другие.

Священник улыбнулся и вытянул вперед руку. Розелла почувствовала, как ее собственная рука помимо воли начала медленно подниматься ладонью вверх. Она сама будто окаменела и не могла отвести взгляда от сверкающих глаз, в которых отражалось яркое пламя.

Крошечный мешочек из мягкой ткани упал на ее раскрытую ладонь.

— Полагаю, ты знаешь, что нужно с этим сделать, дитя мое.

Розелла не знала, но с удивлением услышала свой ответ:

— Да, ваша милость.

В глазах священника вспыхнул красный огонь.

— Хорошо, очень хорошо. Пусть зима будет для тебя легкой, и да минуют тебя болезни, а весна придет скоро.

— Спасибо, ваша милость.

— Розелла?

Розелла опустила глаза и увидела, что Мелисанда нетерпеливо дергает ее за юбку, а стоящие неподалеку герцог Наварн и его сын с удивлением за ней наблюдают.

— Идем, Розелла, идем же! Быка сейчас будут разрезать, и папа сказал, чтобы я тебя пригласила отужинать с нами.

Розелла рассеянно кивнула и повернулась туда, где только что стоял священник, но он исчез.



Пламя костров трещало в темноте, рассыпая снопы искр и посылая столбы дыма в ночное небо. Над полями Хагфорта неслись веселые песни и смех. Звуки праздника, веселые и беззаботные, оглушали Тристана Стюарда, причиняли боль, и он потряс головой, силясь прогнать их прочь. Он сидел, прислонившись к стене окутанного тенями портика, и пил пиво из бутылки, которую вручил ему Седрик Кандерр после состязания в пении.

Раньше счастливый шум зимнего карнавала звучал для него сладостной музыкой, наполняя бездумным возбуждением, от которого начинала бурлить кровь. Теперь же, когда рядом не было Пруденс, праздник превратился в какофонию, вызывавшую у него головную боль. Стивен пил пиво огромными глотками в надежде утопить в нем звуки праздника или, по крайней мере, хотя бы чуть-чуть их заглушить.

Впрочем, на самом деле больше всего ему хотелось прогнать голос, который постоянно звучал у него в голове. Тристан не мог понять, откуда он возник и кому принадлежал.

Тот день, когда он зазвучал впервые, был словно в тумане. Это произошло после того ужасного совета. Тристан созвал всех Орланданских священников и правителей, надеясь убедить их вместе выступить против болгов, официально — чтобы отомстить за убийство его стражников, но в действительности — в надежде расквитаться за смерть Пруденс. Все до единого регенты заявили, что он сошел с ума, и категорически отказались его поддержать, даже Стивен Наварн, которого Тристан любил как брата.

Ему казалось, что после того совета кто-то попытался его утешить. Может быть, Стивен? «Нет, — подумал он и тряхнул головой. — Не Стивен. Утешавший был старше, с добрыми глазами, обведенными красной каемкой, будто опаленными огнем. Священник». Только вот из Сепульварты или Гвинвуда — Тристан не знал. Он попытался вспомнить тот разговор, вспомнить человека, которому принадлежали глаза, но мозг отказывался подчиняться. Остались только слова, звучавшие всякий раз, стоило ему остаться в тишине:

«Ты именно тот, кто нужен».

Неожиданно Тристана зазнобило. То же самое он испытал, впервые услышав эти слова, — холод, убивавший ласковое тепло, излучаемое глазами священника. Он запахнулся в плащ и поудобнее устроился на каменной скамье, пытаясь согреть замерзшие ноги.

«Для чего?» — спросил он тогда.

«Для того, чтобы вернуть в Роланд мир и безопасность. Ты наделен храбростью и сможешь положить конец хаосу и занять трон. Если бы ты правил всем Роландом, а не только провинцией Бетани, ты получил бы в свое полное распоряжение армии, которые безуспешно попытался призвать себе на помощь сегодня. Твои друзья герцоги могут отказать лорду-регенту. Они не станут противиться воле короля. Ты имеешь полное право на корону, Тристан, гораздо больше других».

В горле у Тристана запершило, он вновь испытал горечь унижения, пережитого, когда его отказались поддержать другие регенты. Он сделал еще глоток из бутылки и вытер губы тыльной стороной ладони.

«Меня не нужно в этом убеждать, Ваша Милость. Если случившееся сегодня утром не является для вас достаточно веским доказательством того, что остальные регенты вовсе не уверены в моем бесспорном праве на трон, должен вам сказать об этом прямо: они в этом не уверены».

Священник улыбнулся:

«Предоставьте это мне, милорд. Ваше время обязательно наступит. Только будьте готовы действовать, когда оно придет. И еще, милорд».

«Да?»

«Вы подумаете над тем, что я вам сказал?»

Тристан помнил, как кивнул. Он сдержал свое слово: голос постоянно звучал у него в голове, даже во сне, всякий раз, когда он оставался наедине с самим собой или его окутывала тишина.

«Они не станут противиться воле короля».

Тристан сделал еще один большой глоток, вытер рот рукавом плаща.

Где-то вдалеке рассмеялась женщина. Тристан поднял голову и увидел парочку влюбленных, они перебегали от одной колонны к другой, прятались в тени, весело хохотали, светлые волосы женщины развевались на ветру, сияя в свете фонаря, и вот они исчезли в сумраке теней.

Неожиданно голос в голове Тристана смолк, его захватила другая навязчивая идея. Он был страшно разочарован, когда Стивен сказал ему, что из Илорка, несмотря на приглашение, никто на праздник не прибыл. Представляя себе перспективу отправиться на карнавал с Мадлен, он утешался мыслью о встрече с Рапсодией. Стоило ему о ней подумать, как он сразу же почувствовал, что весь горит, точно в лихорадке, волна жара окатила его, сосредоточилась в паху, начала подниматься вверх, к влажным ладоням, оставляя за собой почти болезненное разочарование.

Всякий раз мысли о Рапсодии заставляли замолчать голос, звучащий у него в голове, словно она первой предъявила на него права и оставила в его сознании след, неподвластный никому другому. Заклятие, наложенное на него после встречи с ней, вынуждающее его постоянно повторять в уме одни и те же слова, не могло справиться с желаниями, которые она в нем разбудила.

Тристан медленно поднялся с каменной скамьи и, спотыкаясь, выбрался из портика. Скоро рассвет, а с ним и утренние торжества второго дня карнавала. Он оставил пустую бутылку на скамейке и поспешил укрыться от холода в теплой спальне, отведенной ему в замке.